Николай Михайлович Пржевальский. Путешествие длиною в жизнь

Рассмотрев причину повсеместного распространения идеи загробной жизни, я скажу, что трудно даже и образованному человеку расстаться с подобными понятиями, которые делают заманчивым и таинственным его жизнь и назначение, и только сильное убеждение, глубокая уверенность в непогрешимости собственных мнений дают ему возможность освободиться из-под гнета укоренившихся заблуждений.

Но чтобы яснее и нагляднее представить решение этого вопроса, нужно внимательно проследить жизнь существа органического от самого его зарождения до смерти.

Не буду утомлять ваше внимание подробным изложением того постепенного развития от появления клеточки, основного элемента всего существующего, до достижения полного его совершенства в форме растения или животного.

Скажу только, что в тайне образования этой клеточки заключается вся тайна жизни, и что дальнейшее ее развитие и изменение обуславливает будущее растение или животное, потому что первоначальная клеточка как того, так и другого совершенно одинакова. Только позднейшее ее развитие, при известных условиях, образует органы, предназначенные или только питать растение, или дать жизнь, чувства, волю, самосознание и действия животному.

Дальнейшая жизнь животного и растения есть следствие двух процессов – дыхания и питания. Посредством их в животном организме происходит постоянное обновление; часто атомы, уже отжившие, извергаются и заменяются новыми, так что жизнь целого организма есть постоянное умирание и возрождение.

Но, изучая внимательно этот организм и его отправления, нельзя не заметить основного жизненного закона природы:

„Организация всякого существа всегда применена к той среде, в которой оно обитает“.

Вследствие этого же закона: рыбы имеют органы дыхания, приспособленные к дыханию в воде, животные земноводные – организацию, примененную для отправления как в воде, так и в воздухе, а животные сухопутные – легкие, которые могут дышать только одним воздухом.

Но развитие самой клеточки в форме животного не всегда достигает одинакового совершенства. Начиная от низшей формы ее, животно-растения, до полного совершенства – человека, эта клеточка образует переходные формы, которые, как мы знаем из геологии, постепенно подготавливают одна другую.

В окаменелостях, находившихся в пластах земли на большей или меньшей глубине, всегда более совершенные животные встречаются ближе к ее поверхности – доказательство, что эти животные жили в периоды более к нам близкие, что они были подготовлены предыдущими формами и, в свою очередь, подготовили другие, более совершенные.

Окаменелого человека не встречают нигде – опять доказательство, что человек пока самое совершенное животное, последняя форма, венец творения природы. С сотворением человека природа, по-видимому, остановилась в своем дальнейшем действии, но этого мы не вправе сказать, потому что человек живет еще только малейший период в сравнении с жизнью самой природы. Что значит пять-шесть тысяч лет, которые он существует, в сравнении с мириадами веков существования нашей планеты. Однако и в этот столь краткий период мы видим совершенствование природы человека, хотя не в физическом, но в умственном отношении, а быть может, это самое совершенствование подготовит и более совершенную форму.

Рассмотрев жизнь животных и их постепенное совершенствование, мы можем предложить вопрос: что такое эта самая жизнь? И есть ли она отдельное начало, независимое от организма, начало, которое будет продолжать свое существование и по разрушению его.

Христианская религия говорит, что человек имеет бессмертную душу, а животное ее не имеет.

Убеждение ‹нрзб.› сомнительное, потому что человек есть то же самое животное, организм того и другого живет и действует на одних и тех же началах при одних и тех же условиях. А эти одинаковые начала и условия должны иметь и одинаковую причину жизни. Поэтому или человек и все животные имеют в себе духовное начало – причину жизни, или жизнь их есть только следствие известных отправлений организма.

Чтобы принять второе предположение, нужно знать, что главнейшими деятелями в органической жизни на Земле есть три еще совершенно неисследованные причины: электричество, гальванизм и магнетизм. Современная наука далеко не разгадала эти явления; мы знаем их некоторые действия, некоторые условия проявления, только. Быть может, впоследствии наука и разъяснит их, найдет причину, цели их существования и участие в жизненной деятельности нашей планеты, тогда яснее и осязательнее раскроются перед нами законы жизни растений, животных и человека.

Но и при настоящем понимании этих сил мы видим их несомненное участие в жизни тел органических.

Под экватором, где электричество и магнетизм действуют сильнее, там и животная жизнь деятельнее; животные и растения являются там под более роскошными видами и формами.

С другой стороны, эти силы есть, быть может, самая жизнь нашей планеты, а растительное и животное царство только организм ее, условия жизненного проявления. И действительно, сравнивая жизнь целой природы с жизнью отдельного животного организма, мы находим поразительное сходство.

Как жизнь каждого животного есть постоянное возобновление, так и жизнь целого организма природы есть постоянное обновление, умирание и возрождение частей ее – растений и животных.

Смотря с такой точки зрения на жизнь последних, мы невольно приходим к заключению, что каждое тело органическое, растение, животное и человек не есть отдельная жизнь, а только часть общей жизни, атом того огромного целого, которое мы называем природой. Его возрождение, жизнь и умирание находятся в тесной зависимости и связи с жизнью самой природы, а не есть особенная, отдельно действующая сила.

„Смерть есть возрождение новой жизни“ – вот закон природы, в которой нет смерти, пока не умрет сама природа.

Животное умирает, расторгаются условия отправления его организма, и он перестает действовать. Но здесь умирает только личность, самый тип животного, а элементы, его составляющие, разлагаются, попадают в новые условия и образуют новые формы жизни.

Если же принять, что человек и животное есть условное, бессмертное начало, которое, будучи причиной их жизни, продолжает существовать и по разрушении организма, то таким образом можно объяснить жизнь животно-растений этой переходной формы от растений к животному ‹нрзб.›.

И почему же устройство черепа и мозга имеет влияние на умственное развитие животного? Не указывает ли это прямо на то, что это развитие есть только следствие родства самих органов?

Таким образом мы видим, что ‹нрзб.› проявление жизни животного есть следствие отправлений его организма и участие жизненной деятельности природы.

Но что же такое сама природа? Какие законы и условия определяют ее деятельность? Вот вопросы, при обсуждении которых мы должны сознаться в неполноте наших знаний.

Наука со временем, быть может, разгадает и разъяснит их, но до сих пор они остаются темную стороною наших исследований, которую не смогли постичь и великие гении Кювье, Гумбольдта, Одюбона».

Подпись: Н. Пржевальский

Страницы 11 (сверху) и 16 (снизу) рукописи доклада Н. М. Пржевальского. 6 января 1860 г.

Наше понимание сути этого доклада: в основе живого организма лежит клетка, которая развивается и постоянно совершенствуется. Из одной и той же первоначальной клетки по мере степени ее совершенства получаются растение, животное и человек. Жизнь организма (растений, животного, человека) есть только «следствие известных отправлений организма».

Что подразумевалось под «известными отправлениями организма»? Как мы поняли, это питание и дыхание. Сегодня бы их назвали «проявлениями жизни» организма, к которым относятся: 1) поступательное движение; 2) обмен веществ; 3) размножение; 4) восприятие и передача раздражений и сношение с внешним миром; 5) защита организма от внешних вредных воздействий.

Пржевальский об этих проявлениях жизни рассуждает на примере того, как живые существа приспосабливаются к среде, в которой живут (рыбы имеют органы, приспособленные к дыханию в воде, животные земноводные – организацию, примененную для отправления как в воде, так и в воздухе, а животные сухопутные – легкие, которые могут дышать только одним воздухом), подытоживая формулировкой (закон природы) «Организация всякого существа всегда применена к той среде, в которой он обитает».

Докладчик отвергает «отдельное начало, независимое от организма. Начало, которое будет продолжать свое существование и по разрушении его (организма)». Говоря другими словами, Пржевальский отвергает «духовное начало как причину жизни» и бессмертие человеческой души. Он предлагает другое понимание бессмертия: умерший организм разлагается на элементы, из которых зарождается новая жизнь, поэтому человек бессмертен, пока жива природа.

Далее Пржевальский говорит, что постоянно умирает и возрождается как отдельное органическое тело (растение, животное, человек), так и природа, поэтому человек есть «атом того огромного целого, которое мы называем природой».

Николай провозглашает: «„Смерть есть возрождение новой жизни“ – вот закон природы, в которой нет смерти, пока не умрет сама природа».

Юный прапорщик утверждал, что «освободиться от укоренившихся заблуждений помогают только сильное убеждение, глубокая уверенность в непогрешимости собственных мнений».

Какие наблюдения и прочитанная специальная литература вселили «глубокую уверенность в непогрешимость мнения» молодого Пржевальского? Были ли сформулированные им законы природы: «Организация всякого существа всегда применена к той среде, в которой он обитает» и «Смерть есть возрождение новой жизни» – известны науке?

Природу Николай любил и наблюдал с детства, собирал гербарии, охотился в гимназический период и во время военной службы. За пять армейских лет прочел много специальной литературы. Это были сочинения А. фон Гумбольдта, К. Риттера, П. Лапласа, Ж. Кювье, Д. Д. Одюбона, П. Гартинга, Г. Гартвига и др.[102]

Мы лишь заглянули в некоторые из перечисленных сочинений и восхитились тому, как восторженно-любовно был описан мир природы. Неудивительно, что увлекательные рассказы о растениях, животных, космосе будили желание заняться естественно-научными дисциплинами.

Очень понравилась ему фраза Александра фон Гумбольдта, что «только слабоумный не понимает, что природа может быть нашею утешающею и сочувствующею подругою».

Гартинг писал: «Жизнь и смерть! Вот два слова, очевидно, выражающие два совершенно различные, даже диаметрально противоположные понятия. Словом жизнь часто выражают – движение, деятельность, разнообразие, а смерть служит символом – покоя, неподвижности.

Простой, микроскопически малый пузырек – вот первый зачаток как громадного представителя лесов и океана, так и крошечного животного, иногда видимого только сквозь увеличительное стекло».

Вопрос жизни и смерти волновал человека всегда. Клетки впервые обнаружили в XVII в. благодаря изобретению микроскопа, но потребовалось более ста лет, чтобы утверждать, что все живые существа состоят из «клеток» – крошечных мешочков (пузырьков) живой материи. Беглое знакомство с научной литературой того периода привело нас к выводу: Пржевальский говорил в своем докладе об идеях, которые «витали в воздухе», то есть обсуждались в работах ученых-естествоиспытателей. Но такого четко сформулированного закона – «Смерть есть возрождение новой жизни» – мы в этих работах не обнаружили.

В конце доклада Пржевальский назвал трех авторов, на книгах которых он, по-видимому, построил свой доклад, это Ж. Кювье, А. Гумбольдт, Д. Д. Одюбон. Маловероятно, что в январе 1860 г. Пржевальский был знаком с теорией Ч. Дарвина, который 24 ноября 1859 г. опубликовал на английском языке свой труд «Происхождение видов путем естественного отбора, или Сохранение благоприятных рас в борьбе за жизнь».

В январе 1860 г., то есть в то время, когда сделал свой доклад Пржевальский, русский натуралист профессор С. С. Куторга прочитал студентам Петербургского университета лекции о дарвиновской теории. Он был первым, кто познакомил Россию с новой концепцией[103]. Книга Ч. Дарвина «Происхождение видов» на русском языке в переводе С. А. Рачинского впервые была издана в 1864 г.[104] Возможно, что Пржевальский прочитал эту книгу.

Неизвестно, разделял ли Николай Михайлович основные положения теории[105], но спустя 20 лет после доклада «Смерть есть возрождение новой жизни» он назвал в честь Дарвина открытого им горного барана (аргали). «Но самое замечательное животное средней Гоби – это, конечно, аргали, два экземпляра которого добыты были нами южней гор Хурху. Вид – новый, который я предлагаю назвать именем недавно умершего знаменитого английского натуралиста Чарлза Дарвина – ovis darwini[106]»[107].

Однако вернемся в юность путешественника.

Н. М. Пржевальский был прапорщиком 28-го пехотного Полоцкого полка[108]. Командир этого полка Войцех-Альберт Иванович Островский «благоволил» к Пржевальскому, а «толковый, но пьяница» ротный командир часто предлагал Николаю выпить, но всегда получал твердый отказ. Пржевальский не желал «следовать общему течению», то есть проводить время в дружеских пирушках в ожидании новых чинов. Он хотел покончить с полковой жизнью в заштатном городе и уехать в Петербург, в Академию Генерального штаба. Решив поступать в академию, он «начал приготовляться к экзаменам», продолжая изучать труды по ботанике, зоологии, географии.

Возможно, в это время он получил свою первую награду. Из полного послужного списка Н. М. Пржевальского от 3 ноября 1888 г. известно, что он был награжден бронзовой медалью «В память войны 1853–1856 гг.»[109]. При этом не было указано, за что и когда он ее получил.

Заметим, что Николай Пржевальский, вступивший в Рязанский полк в сентябре 1855 г., не был на театре военных действий. Во время Крымской кампании находился в тылу, в запасных частях Рязанского, затем Белевского и, наконец, Полоцкого полков. Основные батальоны этих трех полков действовали «при штурме крепости Карс» (1855 г., Рязанский полк), в сражении при Кюрюк-Дара (1854 г., Белевский полк), принимали участие в обороне Севастополя (1854 и 1855 г., Полоцкий полк).

Боевые офицеры, участвовавшие в Крымской кампании, были награждены светло-бронзовыми медалями «В память войны 1853–1856 гг.», тыловые офицеры получили темно-бронзовые медали «В память войны 1853–1856 гг.» на владимирской ленте.

Николай Михайлович как офицер (прапорщик с 24 ноября 1856 г., подпоручик с 27 мая 1861 г.), «не бывавший в сражениях», был удостоен темно-бронзовой медали «В память войны 1853–1856 гг.» на владимирской ленте[110] (см. цв. вклейку).

Как сообщал послужной список, 16 августа 1861 г. Николай Пржевальский был «отправлен в Николаевскую академию Генерального штаба для образования в высших военных науках».

О том, как он поступал в академию, Николай Пржевальский рассказал в небольшой статье, сохранившейся в архиве Географического общества[111].

Учеба в Николаевской академии Генерального штаба (1861–1863)

«В Петербург приехал я в августе [1861] и при этом без гроша денег, вследствие чего у одной знакомой занял 170 рублей с тем, чтобы по истечении года уплатить 270». «В Петербург я приехал в первый раз; остановился в гостинице около Варшавского вокзала[112] и платил по 30 копеек в день за номер» (Пржевальский, 1888а, с. 534).

Приехав в Академию, Николай Пржевальский узнал, что желающих поступить около ста человек. Он засомневался в своих знаниях и не исключал, что придется возвращаться в полк. Но все закончилось благополучно.

Свои впечатления от вступительных экзаменов Николай Михайлович изложил в записках, хранящихся ныне в архиве Географического общества[113]. Эти записки никогда не публиковались. На наш взгляд, они ярко свидетельствуют не только о хорошей подготовке Пржевальского к экзаменам, на что он тратил по 16 часов в сутки в течение 11 месяцев, в результате чего в полку его стали звать ученым, но и о его взглядах. Впрочем, судите сами. Приводим эти записки полностью.

1-я и 16-я страницы «Записок» Н. М. Пржевальского

Поступление в Академию

«Прослужив пять лет в Армии, потаскавшись в караул по всевозможным гауптвахтам и на стрельбу со взводом, я наконец ясно сознал необходимость изменить подобный образ жизни и избрать новое обширное поприще деятельности, где бы можно было разумно тратить труд и время для разумной цели.

Однако эти пять лет не пропали для меня даром. Не говоря уже про то, что они изменили мой возраст с 17 на 22 года и что в продолжении этого периода в моих понятиях и взглядах на мир произошла огромная перемена, я хорошо понял и изучил то общество, в котором находился. Но так как предмет моей статьи не есть описание понятий, склонностей быта и вообще всей обстановки жизни армейских офицеров, то я и не могу здесь вдаваться в эти подробности. Скажу только, что благодетельная ‹нрзб.› развитию, так явно проявившаяся в последнее время во всех сферах нашего общества, не осталась мертвою буквою и в военном сословии.

[Смело] можно сказать, что молодое поколение офицеров резко отличается от старого, восп. [воспитанного] в [допотопных] понятиях о дисциплине, старшинстве и т. п. заповедях нашей прежней жизни, что, полное еще молодых непочатых сил, оно быстро идет по пути прогресса.

Конечно, и здесь, и там можно встретить много исключений, но они необходимо должны быть, потому что дурные начала слишком глубоко пустили свои корни и зло ‹нрзб.› десятками лет, не может быть, конечно, уничтожено быстро. [Кляксы или жирные пятна, невозможно прочесть.]

Но, как бы то ни было, я решил поступать в Академию и в октябре 1861 года начал приготовляться к экзамену.

Труд предстоял порядочный, потому что, хотя я отлично кончил курс наук в Смоленской гимназии, но, скажу [по истине], слишком мало вынес оттуда. Значительное число предметов и дурной [метод] преподавания делали… невозможным даже и при сильном желании изучить что-либо [положительно].

Не имея понятия о тех требованиях, которые встречу в Академии, я думал, что туда на экзамен можно явиться не иначе как изучивши глубоко каждый предмет, и потому усиленно занимался в продолжение почти целого года. Все предметы, кроме математики, к которой я питал… отвращение, и уставов, я знал очень хорошо, некоторые даже отлично.

И вот, наконец, после предварительного испытания в корпусном штабе в городе… получив казенные прогоны, я отправился в Петербург держать и самый экзамен.

Приехавши в столицу, я тотчас же явился в Академию и здесь с удивлением узнал, что всех желающих держать экзамен сто человек со всех концов России из всех полков нашей армии. Ну, думаю, верно, между ними найдется много таких, перед которыми мои знания будут, как муха перед слоном. И был вполне уверен, что придется ехать обратно восвояси. Но вышло наоборот.

Между господами экзаменовавшимися оказалось много таких, познания которых были не более, чем у учеников средних классов гимназии, а некоторые ответы высказывавшиеся были так замечательны, что я решился, сколько помню, описать подробно весь наш экзамен.

Первый предмет, из которого я должен был по расписанию экзаменоваться, был география. Хотя я и хорошо знал его, но все-таки не был уверен, что этих познаний достаточно для получения условного балла. Однако мои сомнения рассеялись на первых же порах.

Едва мы пришли в аудиторию, как присутствующий штаб-офицер вызвал меня и еще какого-то офицера для ответа. Подойдя к столу, мы взяли билеты, и как тот был вызван прежде меня, то ему первому и пришлось же отвечать.

С нетерпеливым любопытством ждал я начала его ответа. Вопрос у него был о политическом разделе Италии. Сказав несколько слов о форме Апеннинского полуострова, он остановился, видимо, силясь [вытащить] что-нибудь из головы для дальнейшего ответа, но эти старания были напрасны, он только потел и молчал.

„Скажите мне, – заметил профессор, желая, наконец, прервать молчание, – величайшие города в Италии“. „Турин, Милан, Неаполь, Рим“, – моментально отвечал он и опять замолчал. „Ну, какая речка течет в северной Италии?“ – опять спросил профессор; он и этого не знал. Во все продолжение подобного ответа я с удивлением смотрел на экзаменующегося офицера и не верил своим ушам, как можно с такими познаниями прийти на экзамен, когда он не знает реки По, то я только и ждал, что профессор поставит ему ноль. Но не тут-то было.

„Довольно“, – почти в один голос заметили штаб-офицер и экзаменатор, и глубокий знаток географии получил 6 баллов.

Затем начал отвечать я… предшествовавшей историей и получил 10.

Однако ответ офицера, экзаменовавшегося со мною, был еще ничего в сравнении с ответами, высказанными другими.

„Какой образ правления в Германии?“ – спросил профессор у поручика N. „Монархический неограниченный“, – не запинаясь, отвечал он. „Монархический неограниченный“, – с удивлением повторил профессор. „Да“, – отвечал тот. „Помилуйте, как можно, Германия составляет федерацию государств“. „О, да, конфигурацию“, – быстро проговорил экзаменующийся. После такого понимания слова „федерация“ профессор счел за лучшее дальше не объясняться насчет этих терминов.

„Покажите мне Венгрию“, – спросил экзаменатор у этого же самого офицера. Тот подошел к карте, долго смотрел на нее и показал на Богемию. „Но нет, это не она“, – сказал начинавший уже выходить из терпения профессор.

Поручик N опять начал искать на карте Венгрию, и бог его знает, или он читать не умеет, или у него в глазах потемнело, но только несмотря даже на то, что карта была подписана, он все-таки не отыскал Венгрии, с тем и пошел на место. Только не знаю, отыскал ли он ее после.

Далее вызвали еще какого-то поручика. Вот фамилии его не помню, замечательный тем, что к каждому слову прибавлял „-с“. На беду ему попались колонии европейских государств. „Кому принадлежит Гибралтар?“ – спросил его экзаменатор. „Франции-с“, – с уверенностью проговорил… поручик. „А  Мальта?“ – „Ей же-с“. – „Прекрасно… – сказал профессор. – Сколько лет колонии в Вест-Индийских островах?“ – „Они также все, кажется, принадлежат Франции“, – недолго думал экзаменующийся. Тут терпение профессора лопнуло, и ретивый [поклонник] Франции получил 0 за свои ответы.

Еще один господин не знал (политического раздела) Азии. И также получил 0 в… за свою любознательность.

Верно, было много и других занимательных ответов из географии, но я не мог все их слушать, потому что мы не все экзаменовались в один день и по нескольку отделений.

Впрочем, экзамен из каждого почти предмета представляет не такие примитивные ответы. Так, например, из математики задали одному [офицеру перевести] 2/17 в десятичную дробь. Долго бился экзаменующийся с такою мудрой задачей: складывал, вычитал, умножал, делил, словом, производил всю армию действий и получил в остатке 9.

Из алгебры достался ему вопрос о неопр[еделенных] ур[авнениях]. „Неопределенными уравнениями, – начал он, – называются такие, которые решить нельзя“. „Так для чего же они существуют в математике?“ – спросил профессор. Но глубокий знаток математической истины и тут нашелся и как-то мутно объяснил, что эти уравнения [неопределенные] тогда, когда неверно составлена задача.

Во время этого же экзамена один из офицеров, подойдя ко мне, грустно заметил, что вчера он держал экзамен из русского языка и что так хорошо написал на доске, что Галахов поправлял, поправлял, наконец плюнул и не кончил. Нужно теперь пойти поправить из математики, сказал он, идя экзаменоваться, и так ‹нрзб.› поправился, что получил 4.

Из фортификации были такие замечательные ответы. „Для чего ставится палисад во рву?“ – спросил у одного господина полковник Квист. „Когда придет в негодность, так на дрова употребляется“, – недолго думая, ответил экзаменующийся. Квист сморщился. „Это что такое?“ – спросил он у него, указывая на ‹нрзб.› в равелине. „Отхожие места“, – пренаивно ответил тот. Квист засмеялся и не стал больше испытывать его дальнейших познаний.

Но самым замечательным при всех наших экзаменах был экзамен по истории. Но только здесь весь интерес сосредотачивается на самой личности профессора. Она так замечательна, что я в кратком очерке постараюсь охарактеризовать (министр внутренних дел, государст. секретарь…) эту личность и представить ее консервативные убеждения, которым она служила верой и правдой целых 25 лет.

Иван Петров[ич] Шульгин, известный автор „Руководства всеобщей истории для высших учебных заведений“, в отношении своих физических качеств отличается особ ‹нрзб.› и необыкновенным обжорством, он за семерых съест, заметил однажды с ‹нрзб.› улыбкой ‹нрзб.› Маркович, рассказывая о семейной жизни Шульгина.