Секретные объекты «Вервольфа»
- -
- 100%
- +
Вот и сегодня, прежде чем отпустить Катю отдохнуть, подполковник предупредил, что вечером и ночью ожидается работа. «Наверное, будут допрашивать тех немцев, которых я встретила в саду», – подумала Катя. И не ошиблась. Когда она поднялась по ступенькам и часовой с улыбкой на лице открыл входную дверь виллы, Катя увидела в просторном холле тех же семерых немцев в грязных шинелях под охраной нескольких автоматчиков. Они стояли лицом к стене, по-прежнему держа руки за головой. Лишь один из них, должно быть, раненый, стоял с одной опущенной вниз рукой. Из-под рукава шинели торчали обрывки пропитанного кровью бинта.
По скрипящим ступеням деревянной лестницы спустился старший лейтенант Третьяков, оперуполномоченный второго отделения. Всегда подтянутый, в начищенных до блеска сапогах, со сверкающими и позванивающими при движении медалями на груди, он выглядел бравым офицером-контрразведчиком, как будто сошедшим с плаката героем-победителем. Черные густые волосы, чисто выбритое лицо, острый, пронзительный взгляд, самоуверенная пружинящая походка – все выдавало в Третьякове человека, знающего себе цену, особенно если дело касалось женского пола.
В самом начале года, когда он только прибыл в управление после почти четырехмесячного лечения в госпитале, Третьяков попытался заигрывать с Катей, всем своим видом подчеркивая, что делает великое одолжение девушке только тем, что обратил на нее внимание. Но Катя сразу дала ему резкий отпор в присутствии девушек-связисток и других офицеров, сказав, что он абсолютно не в ее вкусе. Надо было видеть лицо Третьякова, который не привык к такому обращению! Он как-то делано усмехнулся и, резко повернувшись, вышел из комнаты под смешки окружающих. С тех пор он проходил мимо Кати, абсолютно не замечая ее. Даже тогда, когда по долгу службы ему надо было забрать у нее какие-либо документы или передать поручение подполковника, делал это демонстративно равнодушно, не глядя на нее и стараясь всем видом показать, как она ему безразлична.
«Ну и пусть, – думала Катя. – Надо держаться подальше от таких наглых и самоуверенных. Мама предупреждала, что именно такие мужчины способны сломать жизнь девушке, не испытывая при этом ни малейших чувств».
Вот и сейчас старший лейтенант Третьяков пролетел мимо, даже не взглянув на нее. Он подошел к группе задержанных немцев и, четко отделяя одно слово от другого, сказал им по-немецки:
– Сейчас все вы по очереди называете свою фамилию, имя, звание, номер и местонахождение части, цель заброски группы. После этого вас отведут в подвал. Затем каждый будет допрошен. вы доставлены в контрразведку. Любая ложь будет расцениваться как сопротивление. За это по законам военного времени – расстрел! Понятно?
Он повернулся к немцу, стоящему ближе к окну.
– Кто такой?
Это был самый высокий по росту, можно сказать, долговязый немец лет пятидесяти, из группы захваченных диверсантов, с типично «фрицевским» лицом – длинный орлиный нос, узкие губы, белые космы давно нечесанных волос. Совершенно нелепо и неуместно сидела на нем красноармейская суконная шинель с сержантскими погонами, прожженная и порванная в нескольких местах.
– Грюцки Альберт, ефрейтор, полевая почта 15017…
– Не полевая почта, а номер части или наименование разведшколы, – перебил Третьяков немца.
Тот потупился, сделал резкое глотательное движение, как будто протолкнул застрявший ком в горле, и еле выдавил из себя:
– Отряд 038, Разведывательная школа СД в Кёнигсберге…
Из Справки о разведывательно-диверсионном органе в Кёнигсберге
«С 20 февраля по 2 марта 1945 г. на одной из улиц Кёнигсберга в районе военного городка дислоцировался орган немецкой разведки (наименование не установлено) – п.п. 15017… предназначавшийся для подрывной деятельности в тылу советских войск.
Начальник – ЭРБРИХ Вилли, немец, около 40 лет, высокого роста, брюнет. Переводчик КЕЦЕЛЬ, унтер-офицер, около 30–35 лет, шатен.
При вербовке – заполнение анкеты с установочными данными. После этого со всем личным составом… несколько занятий по диверсионному делу… 2 марта 1945 г. – от агентов отобрана подписка о неразглашении своего обучения, даны псевдонимы…»
– Цель заброски?
– Диверсия на участке ближних тылов тридцать девятой армии.
– Кто старший?
– Убит. Капитан Адамский.
Немец посмотрел исподлобья на контрразведчика.
– Убит одним из ваших во время сдачи отряда в плен…
– Ясно! – Старший лейтенант повернулся к другому немцу.
– Солдат Мирус Хорст. Военнослужащий вермахта. К этим… – он кивнул на долговязого, – не имею никакого отношения. Отстал от своей части…
– А форма, русская форма? – со злой усмешкой спросил Третьяков.
– После боя моя пришла в негодность, и я надел то, что оказалось под рукой.
– Снял с пленного? А может быть, убил и снял? – с угрозой в голосе проговорил старший лейтенант.
– Н-н-нет! Нет! – вдруг взвизгнул молодой немец, поняв, что совершил глупость, пытаясь неуклюже соврать русскому контрразведчику.
– Ладно. С тобой, Мирус, все ясно. Если будешь врать на допросе – расстреляем сегодня же ночью.
– Фабрициус Иоганн…
– Кюн Вальтер…
– Вокенфусс Эрнст…
Немцы по очереди представлялись и отвечали на поставленные вопросы. После такого быстрого десятиминутного блиц-допроса все были уведены в подвал, а старший лейтенант Третьяков, мельком взглянув на стоящую поодаль Катю, нехотя процедил сквозь зубы:
– Сержант Скоморохова, поднимитесь в разыскной отдел.
Через три часа Катя уже заканчивала оформление протокола допроса одного из диверсантов. От длительной работы на машинке у нее заболели пальцы, а в ушах еще звучала ненавистная немецкая речь. Раньше, еще студенткой, она полюбила немецкий – язык Гёте и Шиллера, Фейхтвангера и Ремарка. Но за время войны немецкий язык стал ассоциироваться у нее с головорезами из СС, убийцами из зондеркоманд, шпионами, диверсантами и лазутчиками всех мастей. Разболелась голова. Но об отдыхе теперь не приходилось и думать – впереди была ночь, в течение которой должны быть допрошены вновь доставленные диверсанты. И хотя в соседних комнатах тоже шли допросы – оттуда слышался стук пишущей машинки, – работы вполне хватало до утра.
Эта группа немцев показалась Кате совсем не такой, какие у них побывали на допросах в прежние дни уже здесь, в Восточной Пруссии. Куда делись спесь и заносчивость их предшественников? Или этим немцам теперь стало окончательно ясно, что война проиграна и нет смысла молчать о своем задании и своих начальниках, а главное, любыми средствами выжить, убедить победителей, что они, бывшие враги, не представляют теперь для русских никакой опасности, что не успели сделать ничего такого, что побудило бы к суровой каре.
Об этом же думал и майор Завьялов, начальник четвертого отделения в отделе у Ратнера, отвечающий за розыск агентуры немецких разведывательных органов.
В последнее время на отделение, в составе которого были всего восемь офицеров, буквально обрушился шквал информации. Разведчики и агенты «пачками» стали попадать в руки смершевцев. Если за весь 1944 год контрразведка 1-го Прибалтийского фронта задержала четыреста двадцать лазутчиков, то только за февраль 1945-го были схвачены сто двадцать четыре вражеских агента. Несмотря на то что спецслужбы гитлеровской Германии работали с предельным напряжением, развернув неслыханный фронт тайной войны против наступающей Красной Армии, общая деморализация охватила и их. «До последнего вздоха с именем фюрера» готовы были умирать лишь единицы – либо безнадежные фанатики со сдвинутой психикой, либо желторотые юнцы, ничего в жизни не видавшие, кроме лагерей юнгфолька[39] и гитлерюгенда. Правда, еще были и те, кто знал, попадись они в руки русских, их неминуемо ждет веревка или пуля в лоб. За их плечами были зверства в лагерях военнопленных и гестаповских тюрьмах, массовые убийства мирного населения, сожженные деревни и разграбленные церкви.
Майор сидел за столом, обхватив голову руками. Бледная переносная лампа, питаемая от движка, пульсирующим светом освещала разложенные на столе документы. Завьялов, как и большинство офицеров управления, давно не мог как следует выспаться. То в районе местечка Зеерапен[40] в подвале отдельно стоящего дома был обнаружен целый ворох документов, принадлежащих радиогруппе какого-то немецкого разведывательного органа, и оперативники вместе с переводчиками двое суток подряд разбирали радиограммы, донесения, ключи к шифрам.
То в районе Инстербурга[41], можно сказать, в глубоком тылу наших войск, была окружена и захвачена группа диверсантов-штурмовиков в количестве двадцати шести человек. Они уже успели произвести несколько подрывов железнодорожного полотна на перегоне Гумбиннен[42] – Инстербург, совершить нападение на танковую колонну в районе Гросс-Скайсгиррена[43], перерезать кабель в районе командного пункта стрелковой дивизии вблизи Гольдбаха[44], коварно убить около десятка советских офицеров.
Совсем недавно в тридцати километрах юго-западнее того же Инстербурга немцы выбросили парашютный десант в составе двадцати пяти диверсантов, окончивших «партизанскую школу» в Иенкау под Данцигом[45]. Головорезы, прошедшие специальную подготовку, были в гражданских костюмах, поверх которых были одеты красноармейские шинели. Каждый имел, кроме диверсионной экипировки, солдатскую книжку или рабочую книжку восточного рабочего, естественно, на вымышленную фамилию.
В донесении, направленном в управление «СМЕРШ», сообщалось, что эти громилы передвигались, искусно маскируясь под советских солдат, конвоирующих пленных. Потом, после того, как в результате короткого, но ожесточенного боя они были захвачены оперативно-разыскной группой контрразведки, у каждого из них при тщательном обыске были обнаружены капсулы с ядом, зашитые в пояса кальсон. Однако крайне примечательным было то, что ни один из диверсантов им не воспользовался, может быть, надеясь на удачу или на милость победителей. В конце войны никто не хотел умирать.
Майор Завьялов встал из-за стола, прошелся по комнате, достал из кармана пачку трофейных сигарет «Фемина», с удовольствием затянулся, глубоко вдыхая ароматный дым. Как только войска вступили на территорию Германии, он вдруг неожиданно для самого себя переключился на немецкие сигареты. Нет, ему нравились наши папиросы «Дукат» и «Казбек», но трофейные сигареты казались более приятными из-за их тонкого аромата и слабого душистого табака. В этом, конечно, Завьялов не мог признаться никому, боясь неправильно быть понятым. Впрочем, наблюдательный подполковник Ратнер сразу заметил перемену в привычках своего подчиненного и укоризненно сказал: «Даже если б я курил, никогда в рот не взял эту немецкую гадость».
Подполковник Ратнер смертельно ненавидел немцев – его жена и две дочери были расстреляны фашистами на второй день сразу после того, как немецкие войска ворвались в Бобруйск. Когда он допрашивал какого-нибудь разведчика или диверсанта, с его лица не сходила гримаса брезгливости и нескрываемой ненависти. Немцы при этом сразу чувствовали, что этого русского подполковника им следует опасаться больше всего. В отличие от других, например, от старшего лейтенанта Третьякова, который мог во время допроса вскочить со своего места и заорать во все горло «Говори, фашистская сволочь!» или, чего греха таить, со всего размаха садануть в скулу допрашиваемого немца, Ратнер только сузит глаза – и сидящий перед ним с ужасом ощущает безжалостную ненависть подполковника, сникает обреченно, понимая, что от этого человека ему не ждать пощады.
Завьялов попытался обобщить первые полученные данные о захваченном накануне отряде диверсантов-разведчиков, которых допрашивали сейчас сразу три оперработника.
Во-первых, все они из одного разведывательно-диверсионного отряда, заброшенного в наш тыл.
Во-вторых, диверсантов подготовил и направил разведорган, расположенный в Кёнигсберге и имеющий условный номер полевой почты «15017».
В-третьих, по ранее поступившим из Центра ориентировкам было установлено, что еще в октябре прошлого года в «гинденбургских казармах» в Кёнигсберге действовала разведывательная школа СД по подготовке разведчиков-диверсантов и радистов для действия в нашем тылу. В школу набирались, как правило, опытные фронтовики, получившие по несколько ранений на Восточном фронте и непригодные для дальнейшей службы в действующей армии…
«Стоп! – Завьялов прервал свои мысленные обобщения. – Тут что-то не вяжется. Если в школе проходили подготовку опытные фронтовики, то почему среди восьми захваченных лазутчиков, включая убитого, двое восемнадцатилетних – этот строптивый Мирус и слишком неразговорчивый Кюн?»
Завьялов закурил еще одну сигарету. «Да, да, конечно. Сегодня же не октябрь сорок четвертого, а конец марта сорок пятого. Немцы вынуждены готовить и посылать на задание тех, кто есть, в том числе и этих молодых фанатиков, не знающих никакого другого воспитания, кроме гитлеровского».
Майор Завьялов был прав. Человеческие ресурсы Германии, впрочем, как и военно-экономические, были на исходе. В разведшколы агентуру навербовывали в массовом порядке, уже долго не раздумывая о профессионализме или навыках, полученных на фронте. Главное управление имперской безопасности в Берлине требовало от всех периферийных органов СД активизировать работу по заброске агентуры в тыл наступающих советских войск для того, чтобы «парализовать и деморализовать противника». Не менее активно работала и военная разведка, оправившаяся после разгрома абвера в 1944 году[46]. IV отдел РСХА, больше известный как гестапо, также, где только мог, насаждал свою агентуру из бывших восточных рабочих, перемещенных лиц, немецкого гражданского населения.
Он снова сел за письменный стол, заваленный бумагами, еще раз стал листать документы – списки выявленной и разыскиваемой агентуры, спецсообщения, справки, протоколы допросов. Надо было выявить прямую взаимосвязь между сведениями, полученными от захваченных диверсантов, и ранее добытыми данными о конкретном разведоргане, расположенном в Кёнигсберге. «Речь идет о СД. Значит, военную разведку и гестапо отбрасываем», – рассуждал майор Завьялов. Напрягая глаза, в бледном свете лампы он пытался в не раз уже просмотренных материалах увидеть нечто такое, что позволило бы впоследствии пролить свет на замыслы врага.
Из Списка агентов немецких контрразведывательных органов, арестованных отделами контрразведки «СМЕРШ» Земландской группы войск в марте 1945 года
«Краткие установочные данные: Шокк Вальтер, 1925 года рождения, уроженец города Лейпциг, немец, по профессии токарь, член организации «Гитлерюгенд», ефрейтор 1-го запасного разведдивизиона немецкой армии.
Дата и краткие обстоятельства вербовки: 5/I-45 г. в составе группы солдат 1-го разведдивизиона был отобран и направлен в школу.
Проходил ли обучение: Обучался в так называемой партизанской школе в деревне Иенкау в районе Данцига.
Характер полученного задания; срок выполнения: Совершать диверсионные акты на железной дороге Инстербург – Кёнигсберг.
Время, способ переброски, легенда: 8 марта 1945 г. с Гдыньского аэродрома самолетом выброшен в 40 км юго-западнее города Инстербург.
Дата и обстоятельства задержания: 17/III-45 г. задержан военнослужащими Красной Армии в районе станции Пушдорф[47].
Дата ареста: 22/III-45».
«Нет, не то, – рассуждал Завьялов. – Школу под Данцигом[48] мы знаем. Знаем также множество других объектов по подготовке диверсантов на территории Восточной Пруссии, в том числе разведшколу СД в «гинденбургских казармах». Еще в начале марта контрразведчикам удалось обезвредить группу диверсантов, укомплектованных исключительно советскими военнопленными. Во главе ее стоял бывший капитан Красной Армии Фролов, попавший в немецкий плен в 1941 году и уже несколько лет сотрудничавший с оккупантами. Эта группа, как показали на допросах захваченные лазутчики, готовилась именно в кёнигсбергской разведшколе».
Об этой школе стало известно немногое. Во всяком случае, все смогли сообщить имя ее начальника, скорее всего, вымышленное, – Эрбрих Вилли. Подготовкой же диверсантов руководил человек, называвший себя майором Айером. Все из группы Фролова утверждали, что в разведшколе были только русские, украинцы и прибалты, а немцев, дескать, совсем не было. Информация же из Центра говорила об обратном – в школе готовили диверсантов из числа немецких военнослужащих и членов гитлеровских молодежных организаций. До появления захваченного на днях отряда, солдат которого допрашивали сейчас в трех комнатах этого большого особняка, в управлении контрразведки терялись в догадках, идет ли здесь речь об одном и том же разведывательном органе немцев или о совершенно разных разведшколах, расположенных в блокированном Кёнигсберге. Определиться в этом вопросе – значит выбрать верные средства для подавления деятельности немецкой разведки, избрать правильный путь для выявления и идентификации агентуры противника.
Завьялов встал из-за стола, подошел к окну, слегка отодвинул край завешивающего его байкового одеяла. На улице была кромешная темнота. Только вдали в направлении Кёнигсберга полыхало зарево – результат прицельного бомбометания нашей авиации.
«Да, война, наверное, скоро закончится, – думал майор. – Но сколько нам еще предстоит выловить здесь, в Германии этой нечисти. Ведь к подпольной террористической работе они стали готовиться задолго до того, как наши солдаты ступили на немецкую землю». Он отчетливо вспомнил, как летом прошлого года подполковник Ратнер пригласил его и еще двух начальников подразделений к себе в кабинет, располагавшийся в одной из комнат сельской школы, и дал почитать каждому совершенно секретный документ, поступивший из Москвы. Это была ориентировка Центра, подготовленная на основе информации разведки. Нашему агенту, внедренному в Интеллидженс Сервис[49], удалось перехватить ценнейший документ, из которого явствует, что гитлеровцы приступили к формированию нацистского подполья на территории Германии.
Из Спецсообщения 1-го управления Интеллидженс Сервис № 185 от 13 июня 1944 года
«…Наш польский друг передал нам следующую информацию, датированную апрелем с.г., полученную им от источника, находящегося в тесном контакте с официальным работником германской военной разведки в Стамбуле.
1. Состоявшееся 10 января 1944 г. совещание руководства НСДАП[50] возложило на Гиммлера руководство подготовкой нацистской партии к нелегальной работе после войны.
2. В планы на ближайшее время после войны входит организация партизанской борьбы на территории Германии силами отрядов СС, СА и гитлерюгенда. Для ведения разведывательной работы и связи предлагается использовать детей…
Партизанское движение строится по принципу гау, причем каждая гау будет функционировать в качестве отдельного отряда. Руководители отрядов будут сотрудничать между собой.
3. Планы на будущее предусматривают обучение… будущих руководителей нелегального движения.
Обучение происходит главным образом в национал-социалистских орденских замках…
4. Финансирование нелегального политического движения будет происходить за счет средств, которые уже переведены в Швейцарию.
5. Разведывательная работа нацистской партии будет вестись через коммерческие организации за границей, в которые уже внедрены специально подготовленные для этого нацисты».
«Вот, вот! Именно так. Уже тогда предлагалось использовать детей. А эти Мирус и Кюн – совсем еще сосунки, еще вчера были школьниками. Семнадцать лет! Мальчишки! Вот что делают фрицы – оболванивают молодежь, а затем бросают ее на верную смерть!»
Майор Завьялов помнил, как тогда, почти год назад, контрразведчики крайне скептически отнеслись к информации Центра. Откуда было им знать, что сведения эти являлись одним из главных стратегических секретов гитлеровского руководства на перспективу. Ведь в начале сорок четвертого еще не всем было очевидным, что грандиозная мировая бойня закончится через год. Не знали они и о том, что эти исключительно важные сведения дошли до Москвы очень сложным путем. Спецсообщение англичан, перехваченное закордонным агентом НКВД «Джоном», было подготовлено на основе добытого Интеллидженс Сервис письма резидента польской военной разведки в Стамбуле, получившего эту информацию от своего агента «Нури» – офицера связи германской военной разведки.
Из-за стены соседней комнаты доносился громкий голос старшего лейтенанта Третьякова. Он проводил допрос всегда в жесткой манере, постоянно повышая голос и угрожая задержанному. Это нередко приводило к тому, что допрашиваемый вообще прекращал давать показания. Третьяков еще более возбуждался, начинал ходить по кабинету, выкрикивать ругательства, осыпая самыми непристойными эпитетами сидящего перед ним немца, а заодно всех немцев, ненавистную ему Германию и «их проклятого фюрера».
Вот и сейчас, когда майор Завьялов вошел в кабинет, Третьяков, размахивая какой-то тетрадью, кричал вжавшему голову в плечи молодому немцу:
– Ты, скотина! Кретин! Вы и ваш фюрер сами загнали вашу вонючую Германию в з… цу! Так почему же ты…
– Старший лейтенант, поумерьте свой пыл! Это допрос, а не выяснение отношений в воровской малине. Вы – офицер контрразведки и ведите себя подобающим образом! – майор прервал готового лопнуть от злости Третьякова. – К тому же площадная брань не украшает мужчину, особенно если он это делает в присутствии женщины. – Майор посмотрел на девушку, сидящую за пишущей машинкой.
«Откуда он знает столько немецких ругательств? – подумал Завьялов. – На курсах их явно не преподавали. Но язык-то знает очень хорошо. Способный, но очень несдержанный парень», – отметил он про себя.
– Продолжайте.
Третьяков постоял немного, как бы успокаиваясь, полистал тетрадь в дерматиновом переплете, произнес теперь уже совсем другим, совершенно ровным голосом:
– Так когда, вы говорите, у вас была отобрана подписка о неразглашении сведений?
Немец, почувствовав перемену в голосе советского контрразведчика, быстро заговорил, как бы закрепляя готовность к спокойному разговору на интересующую русских тему:
– Подписку о неразглашении сведений мы дали сразу после прибытия в разведшколу. Это было примерно второго-третьего февраля…
– Еще раз: цель заброски?
– Господин обер-лейтенант, я уже говорил, что наш отряд должен был, базируясь в лесу в районе Шёнвальде, совершать диверсионные акции в полосе наступления и в тылу вашей тридцать девятой армии. Нам была поставлена задача любыми средствами помешать движению войск по шоссе Кёнигсберг – Лабиау[51] на участке Нойхаузен – Наутцкен[52]. Но в этом районе столько ваших войск, что практически невозможно передвигаться незамеченными. Поэтому мы практически все время провели на базе «Вервольфа»…
– Опишите месторасположение базы, – продолжал задавать вопросы Третьяков.
Майор Завьялов, видимо, не желая сковывать своим присутствием старшего лейтенанта, вышел из кабинета.
Допросы захваченных накануне диверсантов продолжались всю ночь, и к утру вконец вымотанные офицеры разыскного отдела собрались на совещание у подполковника Ратнера. Он попросил каждого еще до завершения оформления материалов допросов кратко доложить свои соображения по поводу захваченной агентуры противника.
В общем-то, у всех сложилось единое мнение: диверсанты были подготовлены и направлены СД для осуществления диверсионных акций на транспортных магистралях в тылу наших войск. Это уже третий разведывательно-диверсионный отряд, посланный с такого рода заданием Кёнигсбергской разведшколой, проходящей под условным наименованием «полевая почта № 15017». И, наконец, все допрашиваемые рассказали о известных им замаскированных базах «Вервольфа» – «Берта» под Тапиау[53], «Остров Робинзона» в районе Вартенбурга и, разумеется, о той самой базе, на которой они скрывались около недели, имеющей романтическое наименование «Замок Зигфрида».
Контрразведчики не в первый раз сталкивались с подобными вещами. В Литве им приходилось обезвреживать немало тайных баз «лесных братьев» и всякого рода «партизан», захватывая при этом буквально горы оружия, боеприпасов, мин и различного диверсионного снаряжения.
Из информации о разгроме банды на территории Литвы. 1945 год
«…Стычка лейтенанта Естюшева с заслоном банды явилась сигналом для главного отряда банды, которая располагалась в землянках… В тактическом отношении она была в наиболее выгодном положении. Бандиты засели в 4-х бункерах, расположенных друг от друга в радиусе 250 метров…