У обрыва

Глава 1

Соня взболтала остатки белого сухого вина в бокале и сделала большой глоток. Ей стало ещё легче и приятнее, и она, почти забыв о предстоящей встрече, с удовольствием перебирала в уме наиболее удачные места своей последней статьи, которая - что было большой редкостью - нравилась не только ей самой, но и всем коллегам по институту, включая даже самых завистливых. Но главное: статью приняли в самый что ни на есть международный журнал, международнее которого и представить себе было нельзя, и приняли почти без правок. От раскрывавшихся перспектив захватывало дух. Уже скоро, через пару месяцев, она должна была поехать в Англию на стажировку. Но теперь, после выхода статьи, обычная стажировка превращалась в полновесное сотрудничество, в котором она, Соня, была уже не девочкой-ученицей откуда-то из Восточной Европы, а самым настоящим партнёром и ровней всем этим английским зазнайкам. "Я - не халявщик, я - партнёр!" - крутилась в голове дурацкая фраза из дурацкой и всеми забытой рекламы давно исчезнувшей фирмы. И чего же теперь стоило, при её-то уме, обучаемости и - не в последнюю очередь - приятной внешности найти там свою нишу и начать, наконец, достойную её карьеру. Это казалось странным и ей самой, но у Сони уже стояли перед глазами, как живые, все сотрудники той лаборатории, в которой ей предстояло работать. Шеф: пожилой, безупречно вежливый и элегантный англичанин со столь же безупречным чувством юмора. Он, конечно, будет к ней клеиться, но лишь соблюдая традиции - для руководителя лаборатории будет, пожалуй, и неприличным совсем не оказывать знаков внимания молодой и миловидной сотруднице из России. Затем Соне представлялся... иногда он был Джеральд, иногда - Мэтью: тоже англичанин - талантливый и, к своим тридцати годам, невероятно успешный. Он будет застенчивым и неловким, будет краснеть и замолкать в её присутствии, но будет, несомненно, красив той самой, трудноуловимой английской красотой. Излишне было и думать о том, кого именно он предпочтет чересчур эмансипированным и преждевременно располневшим соотечественницам. Далее, перед внутренним взором Сони, проходили и другие, второстепенные, сотрудники лаборатории: все эти услужливые чешки и румынки, глупые, но бесконечно самоуверенные американки, хитрые итальянки и местные ботаники сомнительной сексуальной ориентации. Смешно! Все они разлетятся как пух от одного появления Софьи Матвеевой на горизонте. Подумав, что она, пожалуй, выпила лишнего и чересчур размечталась, Соня повернулась к окну, где и увидела своего брата Данилу, заходящего в заведение. Почему-то, и сам вид, и поведение Данилы раздражали Соню, несмотря на все её прогрессивные взгляды. Это был высокий и худощавый юноша в наряде, подходившем представителю любого пола: широкие синие джинсы, белая рубашка, ботинки на высокой подошве. Все эти, небрежные, на первый взгляд, элементы гардероба были подобраны тщательно и представляли известные лейблы. Прическа его также могла с одинаковым успехом принадлежать и мужчине, и женщине, но следовало признать, что мужчины, после окончания эпохи диско, редко выбирали подобные модели. Всё это было бы полбеды, если бы Данила не был, что становилось очевидным под определенным углом зрения, слегка накрашен. Держался сонин брат жеманно и немного женственно, однако вежливо, и с не изменявшим ему чувством юмора. Сейчас он листал меню, и пристрастно допрашивал сурового бородатого официанта, вероятнее всего, работавшего в заведении первый день, об особенностях буквально каждого блюда и вина. Тот вился, как уж на сковородке, потел и краснел, и изо всех сил старался угодить посетителю, не желая лишиться работы, но исподволь бросал на Данилу ненавидящие взгляды. Соне надоело смотреть на это издевательство, и она окликнула брата.

- Софья! Тю э белль! - заорал на все кафе Данила.

- Если вы полностью перешли на французский, мсьё Матвеев, то извольте называть меня "ситуаэн", - отшутилась Соня, но Данила, в ответ, рассмеялся таким громовым хохотом, что ей пришлось заткнуть уши. Все посетители кафе, поневоле, повернулись в сторону Данилы, а Соня раздражённо отвернулась к окну.

- Да сядь ты уже, скоморох несчастный! Тебя роли тыквы в твоём ТЮЗе лишили, что ли?!

- Чего меня лишили, сестрица, тебе не обязательно знать! - развязно и весело отвечал Данила. - Однако тебя, как ни странно, я рад видеть!

- Не могу ответить взаимностью! - не сдержалась Соня.

- Божечки! На меня, кажется, гневаются! - громовым театральным голосом возвестил Данила. Все посетители кафе, кто с испугом, а кто - с интересом, смотрели теперь на брата Сони. - Прости, боярыня! Вели сечь на конюшне!

Соня покраснела, глаза её зажглись гневом, и, кто знает, чем бы закончилась сцена, если бы за окном не появилась другая, привлекшая сразу все взгляды фигура.

Марина, подруга Сони, с которой она и должна была встретиться в кафе, с самым испуганным видом осматривалась, стоя рядом со входом в заведение. Это была красивая худощавая темноволосая девушка с сильно выступавшим носом, одетая по последней моде и, кроме этого, державшая в руках пакеты с покупками из лучших в городе бутиков. Марина была противоположностью Сони - созданной природой безо всякой экономии, в самом что ни на есть "русском стиле".

Лицо Марины было искажено неподдельным ужасом, она, постояв немного, стала судорожно метаться между входами в многочисленные располагавшиеся в здании заведения, попадая куда угодно, только не в то кафе, где её ожидала Соня. Хлопали поспешно открываемые двери, из них выбегали перепуганные продавцы, но бедной Марине это никак не могло помочь. Наконец, Данила вскочил с места, и порывисто направился к выходу, восклицая с придыханием:

- Май годнесс, она убьёт себя!

Марина, даже увидев Данилу, далеко не сразу признала своего спасителя, и с большим упорством стала сопротивляться попыткам направить её в нужную дверь. И лишь когда мрачный бородатый официант присоединился к Даниле, им удалось, совместными усилиями, затащить Марину в кафе. Оказавшись внутри, девушка тут же принялась осыпать всех окружающих вопросами, ответы на которые она и не собиралась выслушивать. Марина этим не ограничивалась: её внимание попеременно привлекали все попадавшиеся ей под руку неодушевленные предметы. Она хваталась за меню, причем именно за то, которое несла другим посетителям на подносе официантка, но лишь для того, чтобы через секунду выпустить его из рук и взяться за спинку стула, стоящего за столом совершенно посторонних людей. Затем подружка Сони врезалась в вешалку и, пока Данила с официантом тщетно пытались удержать вещи от падения, упустив на время Марину из виду, та, резко взмахнув шалью, подпалила её о свечи, придававшие до сих пор романтики ужину одной из пар. Крик ужаса вырвался сразу из множества грудей, как на крутом повороте американских горок. Бородатый официант кинулся тушить Марину, что получалась у него не слишком успешно. Окончательно же его усилия гибли из-за Данилы, путавшегося под ногами и визгливо причитавшего на всё кафе. Наконец официант, припомнив, несомненно, и свои недавние мучения с выбором вина, рявкнул:

- Да не лезь ты под руку, педрила крашеный!

Данила, совершенно забыв про Марину, принялся тем же визгливым дискантом обличать гомофоба. Официант вышел из себя окончательно и, также забыв про разгоравшуюся всё сильнее девушку, приготовился кинуться на брата Сони с кулаками. Быть бы верной беде, если бы в это время откуда-то из подсобного помещения не появилась южного вида управляющая, которой удавалось одновременно тушить Марину, разнимать Данилу с официантом и приносить всем гостям кафе извинения от лица заведения. Её усилиями порядок был восстановлен, хотя драчуны ещё долго продолжали обмениваться угрожающими взглядами.

- Простите мне этот балаган! - воскликнула Марина, усаживаясь, наконец, за столик. - Это, конечно, отчасти моя профессия... - Марина служила костюмером в том же ТЮЗе, где трудился Данила, хотя и мечтала о создании собственного бренда одежды. - Но вы просто не представляете, что сказал мне сегодня мой психоаналитик!

Соня и Данила обратились в слух.

- У меня... О, нет! У меня...

Какой именно страшный недуг поразил Марину, они так и не узнали, поскольку взгляд её, наткнувшись на что-то на столе, снова зажегся ужасом, и она запнулась.

- Зачем?! Да как вы могли поставить сюда эту дрянь??

Прежде, чем Матвеевы успели что-то предпринять, Марина спихнула со стола чашку кофе и вскочила на кресло. Бородатому официанту и управляющей пришлось снова вмешаться в дело, и через пять минут Марина сидела в своём кресле, сжавшись калачиком. Соня и Данила пытались утешить её и одновременно выяснить, что же привело их подругу в такой ужас.

- Боже мой... Вы разве не видели, какие там были пузыри?! Показать это страдающему трипофобией - то же самое, что полить ожог кипятком!

Матвеевы принялись наперебой извиняться, брат осуждающе поглядывал на сестру, хотя кофе заказал он сам, но Марина была безутешна. Дипломатичный Данила решил тогда зайти с другой стороны.

- Дарлинг, ты не представляешь, какой страшный разговор был у меня с моим психоаналитиком в последний раз! Он уже готов был прописать мне таблетки, но решил, всё же, воззвать к моей мужественности...

Соня с большим сомнением посмотрела на брата.

- У меня слишком высокая тревожность... Впрочем, кого этим удивишь в наше время? - продолжал Данила. - Но в последнее время слишком много вещей приводят меня в трепет.

- Да я помню, как ты в детстве от любой козявки бегал, - не удержалась Соня.

Данила и Марина переглянулись, словно объединившись перед лицом столь бесцеремонной грубости, и обиженно замолчали.

- Девочки, не ссорьтесь! - сказала, наконец, Марина, которой, очевидно, не терпелось послушать, что же приводило в трепет Данилу. Тот не заставил себя ждать, и минут десять рассказывал об отравлявших его существование ужасах окружающего мира. Марина, обычно неудержимо болтливая, заворожённо слушала, и лишь сочувственно вздыхала и поддакивала в нужных местах.

- Моя лучшая подружка - Данюшка! - воскликнула она, стоило в рассказе Данилы объявиться мало-мальски продолжительной паузе, и кинулась обнимать сониного брата.

В душе Сони всё это время поднималась волна раздражения. Связана она была и с переходом от возвышенного состояния, в котором она была накануне появления Марины и брата, к прозе не слишком интересного общения, и с тем, что ей, из-за даниловой болтливости, давно уже не удавалось выпить, да и с нелепыми повадками Данилы, наконец. Соня изо всех сил пыталась убедить себя в том, что они вполне естественны и милы, но сдержаться удавалось не всегда. Вот и сейчас ей нестерпимо захотелось щелкнуть по носу измученную психологическими проблемами парочку:

- Я вам, друзья мои, безусловно, сочувствую, но мне кажется иногда - простите уж за бунт архаики - что нам, женщинам, материнство куда полезнее психоаналитиков. А мужчинам, пожалуй, стоит иногда и выпить.

Соня бросила взгляд на Данилу, потягивавшего соевый коктейль через трубочку. Тот неопределенно улыбнулся, снова обратил взор на загорелого мускулистого парня в другом конце зала, на которого он и раньше не переставал поглядывать. Марина же вновь пришла в прежнее возбужденное состояние:

- Сонь, да как в этой стране можно вообще о таком рассуждать?! У тебя, я так понимаю, миллионов двадцать уже на счету? Ты знаешь, сколько нормальный роддом стоит? А детский сад? Не говоря уже о том, что рожать нужно в нормальной стране, хотя бы в Аргентине. А это тоже ведь не дёшево! Потом школа... Ты хочешь, чтобы он в Хозбе учился, в классе с двадцатью таджиками? И ещё двадцатью узбеками... А других у нас нет, какими бы англо-французскими они не звались. Сможешь ты его в Европу в частную школу отправить? Ладно, хотя бы в Москву или в Питер? Вот-вот... А представь себе, что твой потомок будет гендерно-неопределенным? Найдется ли во всей стране хоть один педиатр, способный вас понять?! Но это цветочки: школу закончил, а дальше что? На Гарвард с Оксфордом даже у меня денег нет. Можно, допустим, в Чехию отправить, как все нормальные люди у нас делают. Но и это тысяч пять в месяц. Не рублей, разумеется! Я ещё проживание не считала. Или здесь оставишь? Давай-давай, пушечное мясо всегда нужно!

- You are totally right, Marine! - восхитился Данила. - И почему мне всегда так хочется перейти на английский? Жаль, что я его так плохо знаю...

Соня, слушая подругу, понимала, что не готова оспорить каждый из пунктов её речи, но что все эти пункты, взятые вместе, вызывали у неё смутное и необъяснимое отвращение - нет, конечно, не к Марине, а к самому взгляду на вопрос. Особенно теперь, когда на полке возле телевизора у неё дома лежала бумажная полоска с двумя едва заметными линиями. Соне не хотелось молчать - это означало бы согласие с рассуждениями Марины - но она понимала, что, начав спорить, она лишь обидит подругу, не достигнув и малейшего результата. От приподнятого настроения получасовой давности не осталось и следа, но и раздражение улеглось под тяжестью собственной бесполезности. К счастью, на улице раздался сигнал клаксона: к кафе подъехала машина Димы, мужа Сони.

Глава 2

Дима вез с собой Макса, супруга Марины, которому никак не удавалось пока заработать на собственную машину. Самой же Марине, девушке из весьма состоятельной семьи, стать водителем мешали многочисленные фобии. Дима был коренастым брюнетом среднего роста, изрядно облысевшим, в круглых очках с толстой оправой на орлином носу. Одежда его напоминала наряд жены - разумеется, не внешним видом, а сочетанием показной небрежности и дороговизны. Чтобы купить эту простенькую клетчатую рубашку, джинсы с прорехами и потрепанную бейсболку нужно было потратить три или четыре месячных зарплаты среднестатистического жителя Хозбы. Дима работал ведущим программистом местного филиала одной из крупнейших госкорпораций, и долго уже пытался пристроить в свой отдел и Макса, однако тому премудрости компьютерной сферы давались медленно и с большим трудом. Макс был высоченным блондином подчёркнуто русского вида: в советское время актеров его типажа снимали в ролях положительных персонажей старины - младших царевичей, неудачливых купцов или предприимчивых Иванушек-дурачков. Контраст его облика с внешностью Марины служил неиссякаемым источником шуток и каламбуров для их друзей. Макс любил называть себя предпринимателем, и он, действительно, постоянно что-то предпринимал, однако с неизменными убытками, покрывавшимися, как правило, родителями Марины. На его счету были, среди прочего, загубленный фитнесс-клуб, разорившаяся кофейня и прогоревшая база отдыха.

Когда машина подъехала к кафе, Макс выскочил наружу и стал помогать усесться выходившим из заведения дамам - получилось так, что первой он открыл дверь Соне. Дима, с обычным мрачным видом сидевший за рулем, покачал головой и подумал, что подсознание не обманешь. Стоило обиженной Марине, отбиваясь от Макса, устроиться на заднем сидении, как машина резко тронулась с места. Данила остался в кафе, сославшись на неотложные дела.

После обмена приветствиями и обычным в их компании набором колкостей, Дима решил развлечь попутчиков, включив на магнитоле одну из главных государственных радиостанций. Ход был беспроигрышным: каждая фраза ведущей сопровождалась взрывом хохота и восклицаниями вроде: "Ой, не могу!" или "Дима, всё, сил нет - выключай!". В этот раз шла передача про крупный армейский форум, проходивший в это зимнее время на юге, совсем недалеко от Хозбы. Сначала ведущая с большим волнением в голосе рассказывала про новейшие ракеты стратегического назначения, за которыми, по её словам, зрители наблюдали с разинутым ртом. Потом речь зашла про новейшую модель танков, которая, сама по себе, не показалась бы забавной, если бы Дима не предположил, что муляжи этих боевых машин, в действительности, перемещаются забравшимися внутрь солдатами. Наконец, ведущая сообщила, что решено объявить всенародный конкурс на название ещё одной новой, убийственно быстрой, мощной и неведомой потенциальным противникам ракеты.

- "Единорожек"!

- "Карандаш"!

- "Конец режима"! - состязались в остроумии друзья.

- Фух, слава Тебе, Господи, что эти придурки только по телевизору да по радио воевать умеют! - выдавил, наконец, судорожно утиравший лоб платком Дима.

- Ну, знаешь ли, если всё это двинет в сторону Гибралтара - мало тоже не покажется! - обиделся вдруг Макс.

- Далеко не уедет - будет как вот с этим! - ещё не пришедший в себя окончательно Дима махнул рукой куда-то вперёд. Его попутчики взглянули туда, куда он указывал, и дружно помрачнели.

Одна из красивейших и старейших площадей города, заложенная, как считалось, ещё при царе Александре III, и через которую им нужно было проехать, была полностью уничтожена - во всяком случае, именно такое впечатление складывалось при беглом взгляде на неё. Из уродливых куч песка и изломанного на куски асфальта прямо в небо торчали трамвайные рельсы. Пролеты красивой чугунной ограды с гербами СССР и горделиво выбитыми цифрами "1955" валялись как попало, где-то штабелями, где-то - по отдельности, а где-то - под завалами веток, упавших с изуродованных старых деревьев, украшавших здешний бульвар уже полторы сотни лет. Величественные некогда липы и клёны, покачивая под порывами ветра куцыми остатками крон, выглядели как пожилые наставницы Смольного института, пережившие изнасилование. Среди этого хаоса гордо разъезжали ярко раскрашенные, похожие на дорогие игрушки трактора, экскаваторы и ещё какие-то удивительные машины неизвестного друзьям назначения. Вдоль побеленных кирпичных столбиков ограды бульвара, возведенных, вероятно, всё в том же бурном 1955 году, шёл могучий уроженец Средней Азии в синем комбинезоне на голое тело и лупил их кувалдой с тем же ожесточением и свирепостью, с которыми некогда рубили своих врагов непобедимые воины Тамерлана. Столбики подавались плохо: парковые украшения строили при культе личности на славу. Группа его соотечественников, отвлекшись от перекидывания с места на место кучи песка, которая вполне могла быть убрана за две минуты трактором, поддерживала разрушителя ограды одобрительными возгласами.

Подобными картинами Макса, Соню, Марину и, тем более, Диму было не удивить, однако данный акт благоустройства отличался какой-то показной и вызывающей бессмысленностью. Летом, когда было сухо, движение в городе было сносным, однако с наступлением осенних и зимних дождей асфальт покрывался скользкой грязью, и бесконечные столкновения купивших по дешёвке права водителей приводили к практически полному параличу дорожной сети. Апогея же всё это достигало к концу зимы, который и был сейчас на дворе. Но именно это время было выбрано для того, чтобы полностью вывести из строя центральную площадь города, к которой, как к бутылочному горлышку, сходилось большинство хозбинских дорог.

- Господи, да когда же это благоустройство-то ковровое закончится...

- Благоизнасилование какое-то... Всего города...

- Групповое к тому же - а за это ведь больше дают!

Дима промолчал, однако резко крутанул руль и нажал на газ, чуть не сбив хорошо одетого темноволосого прораба, на котором из строительной амуниции была только каска. Тот принялся громко костерить неловкого водителя на родном языке, хотя именно его дорогой джип, припаркованный вопреки всем правилам дорожного движения и всем общечеловеческим ценностям, не давал никому нормально проехать.

Макс не видел этого, поскольку, грустно уставившись в окно с другой стороны, вспоминал родной двор, где прошло его детство. Летний кинотеатр, фонтан, беседка, скульптура пионера - всё отправилось пару лет назад туда же, куда и ограда 1955 года постройки. Остались одни тополя, оскверненные тем же способом, что и деревья на бульваре. Они теперь окружали детскую и спортивную площадки, отлитые из яркого, поблескивавшего ночью под светом холодно-синих фонарей пластика.

- Ну, хотя бы техника наша - там несколько тракторов "Вексельмаша", видели? Название иностранное - они канадскую фирму известную недавно купили - но так-то наши машинки! - решил немного подбодрить самого себя и попутчиков Макс. Дима посмотрел на него как на милого, но умственно отсталого ребёнка:

- Ну что за детская наивность, Максик... Нет сейчас ничего российского и быть не может - по определению! Этикетку, что в России сделано, наклеить могут, и то криво.

Макс не успел возразить, поскольку радиоведущая зашлась в таком восторге, который даже приглушенный звук не позволял оставить без внимания: очередной пуск ракеты, неизменно до сих пор падавшей через несколько секунд после взлёта, несмотря на усилия сразу нескольких министерств, наконец-то увенчался успехом.

- Ну, свершилось! - пробормотал Макс.

- Май годнесс, ну что же опять за детский сад! - скривился Дима, - Просто упала в этот раз незаметно, вот и написали, что полетела. Немцев-то пленных у них нет, как в пятидесятые годы - ну и с чего летать-то что-то будет?!

Макс снова, приоткрыв рот, вынужден был промолчать, поскольку автомобиль Димы, объезжавшего благоустраиваемую площадь по одной из маленьких улиц, попал колесом в огромную яму, скрывавшуюся под покровом безобидной на вид маленькой лужицы. Машину тряхнуло так, что всем стало вовсе не до летающей по далекой Сибири ракеты.

- Эх, Рассеюшка! - пробормотал Дима.

- Послушай, а обязательно каждый раз, по поводу и без, страну поминать? - возмутилась, на этот раз, Соня, - Тебя, Дим, комар укусит - тоже Россия виновата?

- Сонечка, сладкая ты моя! Ты мне скажи про неё хоть что-то хорошее - а я поддержу! Бабы-то у нас точно красивые - этого не отнять. Только вот руками и головой научиться бы чего-нибудь делать!

- Не просто головой, а мозгами! - внесла свою лепту Марина. Все с сомнением обернулись в её сторону.

- За тысячу лет, радость моя, - продолжал рассуждать Дима, - Россия, как известно, дала миру только Камаринскую. А если что другое и было, так только тогда, когда немцы, французы да поляки за дело взялись. В общем, только место на карте занимает...

Все промолчали. Макс знал, что спорить в таких случаях с Димой бесполезно, да и не считал нужным портить из-за отвлеченных дискуссий карьерные перспективы. Соня не хотела обострять и без того сложные семейные отношения, а Марина была полностью солидарна со сказанным, и чуть ли не аплодировала.

- Так, ну ладно, - прервал молчание Дима на выезде из города. - Вот прямо за этим татарско-калмыцким полем - заворачиваем.

- Почему татарско-калмыцким?! - опешил Макс.

- Божечка... Ну ты где-нибудь видел, чтобы русские сельским хозяйством занимались?

- У меня, вообще-то, вся семья занимается, я один городской...

Дима брезгливо поморщился и, сделав вид, что не слышал Макса, продолжил философствовать:

- Хотя, с другой стороны: что такое - "русский"? Территориальная принадлежность, нет такого народа. Распределили ордынские ханы земли, чтобы удобнее было дань собирать - вот и вышло это недоразумение на пол-Евразии...

- Это поэтому ты на митинг не хочешь идти? Народ тебе не тот, не за кого стараться? - решила вставить шпильку Соня: с тех пор, как пару-тройку лет назад протестные акции стали менее безопасными для их участников, Дима к ним заметно охладел.

- Эх... Да пойду, конечно. Как не пойти? Но для себя пойду, понимаешь - для себя! Ну, ещё и немного для тебя, дарлинг. Чтобы в зеркало не стыдно было смотреть, да в твои чудесные глазки. А народ... Богоносец наш ведь на золотую рыбку очень похож. Во-первых, все желания исполняет, если за жабры взять. А, во-вторых, памяти на несколько минут хватает. И даже каждодневно наблюдаемые факты не запоминаются: зарплата в 200 долларов, направления вместо дорог, пенсия посмертная - удивительное дело... И что же с ними надо такое сделать, чтобы ретивое, наконец-то, взыграло? Пойдёмте, пойдёмте за бабу Маню нашу сразимся - она же нас завтра в ментуру и сдаст, врагов от Запада. Народовольцы, блин, хозбинского уезда...

- Ну, у тебя-то вроде ничего зарплата, - не вполне логично возразила раздраженная Соня.

- Какое там, дарлинг... Разве что, для этой Верхней Вольты с ракетами... Ты знаешь, что я хотел бы для нас с тобой гораздо большего!

Неожиданно для всех, во время разговора о митингах Марину охватило бурное веселье. Макс стал с тревогой поглядывать на супругу, в уравновешенности которой он давно сомневался.