Чтец

Вера, которую не разделяет никто, называется шизофренией.

В. Пелевин “Чапаев и пустота”

– Товарищи, товарищи, – пропищал председатель, пытаясь привлечь внимание собравшихся членов партии. – Сегодня у нас с вами весьма сложный случай, который требует немедленно быть исследован, изничтожен, начисто выведен из нашего общества. Это паразит, товарищи! Это микроб, товарищи! Опасный вирус, товарищи! Он может стать угрозой для нашего коллектива, и не дай бог, хуже, не только угрозой и кого-нибудь и заразить.

      С каждым сказанным словом председатель говорил все громче и громче, проникновенней и проникновенней, и дошло даже до того, что на последних словах он залез на стул и оросил головы сидящих ближе всех к нему свидетельством своего бешеного слюновозмущения, которое летело от него во все стороны.

     Многие, слушая вождя, одобрительно кивали, кто-то  опасливо втягивал головы, но больше всех напугано вжимался в спинку стула, тот самый микроб, которого решили вытравить. Звали сей опасный вирус Хведоров Алексей Иванович, штамповщик 7-го разряда, без устали трудящийся на заводе по производству печатных станков уже около 30 лет. За все время своей службы дважды привлекался к общественному суду и клятвенно обещал, что больше не будет разлагать общество.

Но был пойман, уличен, с поличным, со всеми потрохами, так сказать, и ожидал самой страшной и кровавой расправы.

– Я считаю, товарищи, – тем временем продолжал председатель,  – что мы во многом и сами виноваты. Мы закрывали глаза на странную любовь Хведоров к старым газетам, мы не обращали внимание на его желание проводить митинги и рисовать плакаты ко дню книги и словесности, мы не обращали внимание, что он повесил портрет Пушкина у себя на рабочем месте. А почему? Потому что он всегда исправно выполнял свое дело! Так, товарищи?

– Так, уважаемый, товарищ председатель, – с готовностью подхватила Людок, пардон, Люсьена Тимофевна, подобострастная секретарша партии.

– Он всегда делал на два наряда больше за смену!

– На три, уважаемый товарищ председатель, – внесла свою секретарскую правку Тимофевна.

– На три, товарищи! Мы с гордостью прибивали его на доску почета, как пример. И он висел там! Хотя и продолжал иногда привлекать наше внимание не только за то, что там висит… – председатель закашлялся, захлебнувшись собственное мыслию и упиваясь вниманием членов, – то есть, тем, что был, так сказать, примером для многих! А это, товарищи, не всем доступное счастие! Мы оказали честь! Товарищи!

И, закашлявшись вновь от переизбытка чувств, он с благодарностью взял протянутый Людком стакан и стал жадно всасывать воду.

Воспользовавшись тем, что бюрократический аппарат председателя на минутку захлопнулся и был занят иным делом, старший по цеху товарищ Лизаков, решил взять слово на себя. Ему часто намекали, что такое ответственное занятие, как брать слово, слишком тяжело для него, не совсем по его разряду ума, но он, как и все люди обыкновенные, которые спят и видят себя верхом на стуле председателей, не устоял пред соблазном и таки взял:

– Это самое, члены… – как обычно эффектно начал он, – Наши члены..То есть вы члены, – при  сих словах оратор указал на сидящих перед ним членов, которые не преминули с удивлением осмотреть и себя, и соседей и снова воззриться на говорящего, который смекнув, что не с того начал, решил успокоить всех, показав на себя пальцем, –  И  я член. – Как будто бы это кого-то, не то, чтоб могло удивить, но и не успокоило точно.

– Ну, в общем… ну, да, – продолжал тужиться Лизаков. –  Я давно наблюдаю за товарищем Хведоровым и всегда исправно докладывал, что он из этих вот, типов, которые сами себе на уме, то есть у них всегда есть на все свое мнение и какая-то, смею предположить вера… А это, как мы знаем, товарищи, очень опасно! Быть со своим мнением! Ведь оно отбивает нас от коллектива, ведь оно снижает общую продуктивность! Ведь, как гласит кодекс партии?

При этой фразе все, словно по команде поднялись и возведя глаза к потолку вдохновенно, хором, продекламировали:

– Кодекс партии гласит: “Отсутствие личного мнения есть самая высшая добродетель и показатель успешного работника и верного члена партии”.

– Верного члена партии, – снова повторил Лизаков священные слова кодекса, в то время как члены занимали свои места, – а что получается?

– А получается,  – продолжила Светлана Стефановна – самый важный член партии, главбух завода, – что Хведоров не следует кодексу, он нам не товарищ!

– Правильно, дорогая Светлана Стефановна, – с диким восторгом прокричал Лизаков, польщенный, что этакая важная птица, ответила на его тираду и на одной партийной волне с ним! С Лизаковым!

– И что еще могу сказать, что меня давно стал смущать Хведоров не только своим мнением, но и тем, как он, ну, это, выражает их! Эти самые мысли!

Многие одобрительно закивали и зашушукались, припоминая, как сами были не раз застигнуты врасплох опасным Хведоровым.

– А помните, как он нас поздравил с 8 марта, товарищи-женщины? – с волнением протараторила Людок, пытаясь перекричать своих однопартийцев, которые продолжали припоминать грехи обвиняемого. – Он встречал нас в дверях и нараспев читал эти страшные стихи из… – Людок остановилась, перевела дух и шепотом закончила – из классической литературы.

Все разом смолкли и гневно посмотрели в сторону своего бывшего, как они уже были уверены, товарища.

Тот представлял жалкое зрелище: весь дрожал, шмыгал носом и все больше и больше вжимался в стул, проклиная себя и свою губительную страсть, свой порок и дефект, который и стал причиной общественного суда.

– Вот – снова вернул себе слово председатель, поднимая руку с какой-то книгой в руке, над своей головой, – вот, товарищи, последняя, так сказать, капля, в черную репутацию товарища Хведорова.

Те, кто сидел рядом и смогли прочитать название книги, в ужасе отпрянули подальше от председателя.

– Вот – снова повторил председатель – в моих руках доказательство самого страшного преступления, на которое мог пойти член партии, преступления против партии. Я держу  в руках корень зла, корень возможной будущей эпидемии, если бы мы вовремя не обнаружили очаг инфекции. Причина того, почему Хведоров перестал делать по четыре наряда за смену, а только 3!

– Три с половиной, – брякнула золотое, секретарское, Людок.

– Три с половиной, – поправился председатель, – Эта причина, почему Хведоров перестал последним уходить  с работы, перестал готовить жене ужин и заниматься своими обязанностями, как члена партии. Агитировать, печатать прокламации и, что самое страшное, сомневаться в партии!!! – председатель не обратил внимание на всеобщий “ах!” членов. – Вот! Товарищи, что было отобрано мной и нашими однопартйцами, преодолев безумное сопротивление нарушителя.

И, выдержав эффектную паузу, председатель закончил:

– Это, товарищи, Достоевский!

На этой фразе началась самая страшная паника: кто-то начал напевать про себя партийный гимн, кто закрыл глаза и уши, пытаясь убедить, что этого не может быть. Кто-то стал быстро измерять себе пульс и проверять не появилось ли у него мнение либо другие симптомы болезни.

– Да, товарищи. Это Достоевский. Я, как председатель партии, официально признаю Хведорова чтецом и приговариваю Хведорова к году исправительных работ на вычистительной фабрике. А началом сиих работ послужит то, – председатель тяжело пыхтя наклонился, пошурудил рукой под столом и достал оттуда переносную печь, где весело потрескивая, горело пламя, – Послужит то, что Хведоров сейчас прилюдно отречется от своих наклонностей и уничтожит книгу! Самолично!

– Хведоров! – рявкнула главбухша, – быстро подошел к печи и сжег книгу!

– Жги! Жги! –  начала скандировать Людок, а к ней стали присоединяться и остальные члены, пока весь зал не превратился в злобное партийное стадо.

Бедного Хведорова рывком поставили на ноги, которые ели держали преступника, и потащили к председателю, который, вручив Достоевского, приказал громовым голосом:

– Жги! – после чего в зале воцарилась тишина и все стали ждать, когда свершится суд и Достоевский будет унижен. А вместе и опасный вирус.

Прошла минута, затем другая, третья…А Хведоров не шевелился и не отнимал от своей груди, к которой он крепко прижал книгу, возвращенную председателем, для того чтобы отобрать ее на веки, заставив сжечь ее в адском пламени тоталитаризма.

– Нет, – прошептал Хведоров, судорожно сглотнув и подняв безумные, как показалось всем глаза. Хотя ума, там было более, чем у всех членов взятых.

– Что он там застыл, – прокричал кто-то. Пусть уже убьет Достоевского и дело с концом!

– Протестую! – крикнул с такой силой Хведоров, которую никто в нем доселе и не подозревал и которую он сам боялся в себе признать! – Протестую, Достоевский бессмертен!!!

И с сим был таков.

– Да… – через несколько минут, еще до конца не оправившись от шока, протянул председатель. – Это самый опасный случай за мой председательский срок. Людок, позвоните пожалуйста наверх и сообщите, что у нас случилась катастрофа. Сбежал Чтец. – и помолчав, добавил – и еще передайте, что тот вирус, которого не видели уже много лет, снова гуляет по улице.

– Какой, товарищ, председатель? – пропищала секретарь.

– Вера.