Конец «Золотой лилии»

© Пронин В., 2010

© ООО «Издательский дом «Вече», 2010

Часть первая

Всеволод Васильевич Слепаков, немолодой, но вполне дееспособный человек, всерьез подумывал просидеть за служебным столом оставшуюся жизнь. Конечно, общие обстоятельства к этому не располагали. И все-таки он надеялся. Однако тут его вызвали в кадры.

Старшим кадровиком был давний знакомый Слепакова с забавной фамилией Валетный.

– Вот чего… Всеволод Васильевич, – вкрадчиво произнес кадровик. – Надо бы тебе… э… отправиться на заслуженный отдых.

– Почему?! – огорчился и возмутился Слепаков. – Мне еще лет восемь до…

– Ну и что? – прервал его Валетный. – Такая произросла ситуация. Нет, ты не совсем уйдешь. Мы тебя оставим внештатным инструктором. И не без материальной поддержки.

– Я к директору пойду…

– Он в курсе. Хотя директора теперь нет, а есть совет директоров. И вообще, чего ты на меня обижаешься? При чем тут я? – надулся кадровик. – Не шебуршись, Всеволод Васильевич, уладим.

– Что значит «уладим»? А пенсия?

– А пенсию получишь сейчас, по выслуге лет.

Валетный слыл любителем оперы и, заканчивая разговор, пропел скрипучим козлетоном что-то из «Пиковой дамы»: – «Радуйся, приятель! Забыл, что после светлых дней гроза бывает?..»

Так Слепаков превратился в пенсионера, а раз в месяц заезжал на прежнее место работы инструктировать нечто такое, в чем он сам ничего не понимал. Денежки за это все-таки капали (мизерные, конечно), пенсия шелестела еле терпимая, и жена Слепакова, Зинаида Гавриловна, второй год игравшая на аккордеоне в салоне аргентинских танцев, сказала:

– Наплюй, Сева, дыши, гуляй. Воздух у нас экспортного качества. Недаром на месте Троице-Лыковского церковного комплекса французы хотели казино отгрохать. Не выгорело у них, батюшки отбились.

Зинаида Гавриловна, несмотря на несколько ленивую сдобную полноту, отличалась активным характером. А уж хозяйка была великолепная: все в однокомнатной их квартирке блестело и сверкало. Слепаков к жене относился снисходительно, а проще говоря, любил пенсионер по выслуге лет свою миловидную фигуристую жену.

Иногда, по выходным, Зинаида Гавриловна уезжала с ночевкой куда-то под Барыбино к двоюродной сестре. Всеволод Васильевич с нею никогда не ездил. Он одиноко гулял вдоль Москвы-реки, опасливо сторонился пробегавших по прогулочным маршрутам бультерьеров и кавказских овчарок, а на их хозяев бросал взгляды, полные откровенной злости.

«Раньше всякий алкаш с утра делом занимался. Бутылки собирал, контейнеры мусорные обыскивал, – думал раздраженно Слепаков. – А теперь, ишь ты! Рожа перекошена, руки дрожмя дрожат, в горле ни росинки, а он собачку выгуливает. Ничего не поделаешь: и у бомжей, и у собак права человека. Даже убийцам… права дали».

Тут что-то крайне неприятное, словно внезапный укол в предсердие, ощутил Слепаков. Стало ему почему-то нехорошо, и показалось, будто из темного угла мелькнули глаза, закатившиеся под лоб и безжизненные…

После выхода на преждевременную пенсию Всеволод Васильевич чувствовал опустошение и болезненную тоску. Навязанная праздность, вместо привычных, добросовестно исполняемых обязанностей, будто погружала его в состояние душевной дремоты, в какое-то пустоцветное прозябание.

Утром, спустившись на первый этаж, Слепаков обычно здоровался с дежурной по подъезду (консьержкой) пенсионного возраста Тоней. Опухшая и оплывшая, будто после длительного запоя, Тоня тискала у себя на груди кота, черного, желтоглазого. Кот безуспешно вырывался, жалобно мяукал и противно бурчал.

– Тоже мне, дежурная!.. – саркастически фыркая, говорил бескомпромиссный пенсионер жене. – То с котярой возится, то с бабками на скамейке языком чешет. То ее часа по два вообще нету. Обедает, видите ли, со своим хрычом… А по ночам вместо нее в кабинке какой-то эсенгевец дежурит.

– Кто-кто? – не поняла Зинаида Гавриловна.

– Да незаконный мигрант. Может, душман или моджахед. Вот взорвет нас тут в один прекрасный день…

– Избави Боже и помилуй! – замахала на мужа ручкой Зинаида Гавриловна, заходившая иногда в церковь Успения Божьей Матери поставить свечку и повздыхать.

Как-то Слепаков спросил у консьержки про ее ночного дежурного.

– Они тута везде дворниками работают, – объяснила всезнающая Тоня. – А энтот спит себе ночью в дежурке, не просыпается.

– Ну да, польза большая. Узбек, что ли?

– Тажди… кистанец, – сморщила в напряжении лоб консьержка. – Как кинотеатр у нас назывался «Таждикистан», так и его, значит, зовут.

– И ничего? Честно трудится?

– Плохого не скажешь, укуратный.

Слепаков плюнул под ноги (это проявление недовольства стало привычкой) и зашагал по своим делам. Хотя, собственно, дел у него почти не было.

Кроме соседей Званцовых и консьержки Тони, проживавшей этажом выше, Слепаков замечал еще одного жильца в подъезде. Этот тип бегал трусцой в любую погоду и независимо от времени года в полинявшей футболке, тренировочных штанах и вязаной лыжной шапочке. Изредка, сталкиваясь с Всеволодом Васильевичем, спортсмен-любитель вежливо произносил «добрый день», на что Слепаков отвечал осторожным «здрасьте». Он вообще недолюбливал всяких эксцентричных граждан, и к тому же не нравилась ему кривая ухмылочка, которой сопровождалось приветствие бегуна.

Жил этот тип прямо под ними, тоже в однокомнатной квартире, и совершенно один. Ни жены, ни приходящей дамы, ни каких-либо сторонних посетителей у него не наблюдалось.

Иногда поздно вечером, когда Слепаковы укладывались спать, из-под пола доносился звонкий металлический звук, который длился несколько секунд и передавался по трубе центрального отопления. Особого беспокойства он не вызывал (хотя Всеволод Васильевич успевал поворчать: «Опять брякает чем-то, черт бы его взял!»), но было все-таки любопытно.

Разъяснил это явление прилетавший на новогодний роздых из Америки профессор Званцов.

Случайное упоминание Всеволода Васильевича о нижнем соседе вызвало у научного гастролера ехидный смех:

– Охранник он из нашего бывшего КБ. Забыл фамилию… На пенсии по выслуге лет, вроде тебя. Он для поддержания здоровья и продолжительности жизни сил не щадит. Устойчивый психоз приобрел. Бегает, ест овес с кефиром, фарш мясной трескает в сыром виде. А бряцанье по ночам… Это он подсоединяется к отопительной системе.

– Для чего? – удивился Слепаков.

– Не вникаешь?.. Заземляется! Человеческое тело со знаком плюс, а Земля-матушка со знаком минус. Вот и получается: плюс на минус – полезно для выживания. А если плюс без минуса…

– То что?

– То сто лет не протянешь ни в коем случае. А так – гарантия!

Остроумный доктор наук дружески похлопал Слепакова по спине. Затем предложил выпить французского коньяку, благо имел возможность его употреблять, а через два дня взмыл на «Боинге» – куда-то в Бельгию, что ли?..

И вот произошел случай, нарушивший размеренное течение пенсионерского существования.

Слепаков в бессчетный раз отправился на почту получать пенсию. У киоска «Роспечать», достав пачечку купюр разного достоинства, выбрал наиболее мятую десятку и приобрел газету. Предвкушая умственное и эмоциональное раздражение, Слепаков торопливо зашагал к дому.

И среди суматошной деловитости московской улицы Всеволоду Васильевичу показалось, что кто-то очень пристально на него посмотрел. Ну с какой стати будет кто бы то ни было пристально смотреть на мрачноватого пожилого мужчину, покупающего в киоске газету?

Слепаков приближался к дому тесным проулочком между двумя корпусами. В этом-то узком безлюдном проходе пенсионер и услышал позади странное сипение. Он удивился и повернул голову.

В трех шагах находился парень лет двадцати пяти, коренастый, смуглый, в оранжевом жилете коммунально-дорожного работника.

– Что? – спросил Слепаков, недоумевая.

– Деньги… – сипло сказал парень, глядя колючими глазками.

– Ах, ты… – начал Всеволод Васильевич с наигранным негодованием, чувствуя, как внезапный страх сжимает сердце.

– Деньги давай! – перебив его возмущенный возглас, снова гнусно просипел бандит.

В правой руке его что-то узко блеснуло. «Всё. Зарежет!..» – обреченно возникла страшная мысль в голове Слепакова. Он хотел крикнуть «милиция», но голос пропал – остался только бессильный стон. А затем произошло то, чего ни сам Всеволод Васильевич, ни нападавший грабитель никак не ожидали.

Всей массой, подбиравшейся к центнеру, в исступлении страстного инстинкта самосохранения, Слепаков ринулся на оранжевый жилет, стараясь перехватить руку с ножом. Парень не успел увернуться. Почти рыдая от напряжения, Слепаков выкручивал смертоносную бандитскую кисть, не заботясь больше ни о чем. Грабитель хрипел, колотил по земле пятками, судорожно бился под тяжестью пенсионера… И внезапно затих.

Еще через минуту, дыша с прерывистым свистом, Слепаков с трудом встал на колени. Постоял, опираясь на тело неподвижного бандита, и наконец поднялся, утер пот с лица. Внутри все мелко тряслось, ноги подгибались.

Нападавший лежал на спине. Голова свешивалась за металлическую оградку, окружавшую газон с чахлыми кустиками недавно высаженной сирени.

«Ух, как я его!.. – подумал Слепаков, прижимая ладонь к левой стороне груди – сердце все еще угрюмо бухало и трепыхалось. Поглядел внимательно на лежавшего. – А где нож?..» Пенсионер осмотрел место битвы. Ножа не было. Слепаков наклонился к лежавшему. Глаза закатаны, рот приоткрыт, шея неестественно скособочена. Всеволод Васильевич толкнул парня в плечо, тот не шевельнулся. Из уголка рта вытекла красноватая мутная струйка. «Черт бы его… Надо вызвать “скорую”! – Слепаков умело взял запястье лежавшего, прислушался.

«Кири-куку! Царствуй, лежа на боку!» – весело прозвучало в голове пенсионера. Он отпрянул. Голова закружилась, в глазах запрыгали точечные блики. «Труп!» – крикнуло внутри. «Я убил человека… Но он бандит, грабитель, пенсию хотел отнять… И нож… Был ведь нож! А теперь нет. Как доказать, что умерший хотел ограбить?»

Конец всему – арестуют и осудят за убийство. Бежать следовало немедленно, пока кто-нибудь не появился.

Слепаков торопливо оглядел себя. Ничего не порвано, не испачкано. Отряхивая колени и куртку, он бросился прочь от страшного закутка.

«Скорее, скорее!.. Никто не видел… Этот гад, наверно, мигрант без регистрации…» – лихорадочно думал Всеволод Васильевич. Никто не встретился при выходе на улицу, хотя… Какая-то щуплая тень, изломисто падая на стену дома, мгновенно проскользнула и пропала за углом.

«Ничего, ничего… Не найдут!.. И, в конце концов, я защищал свою жизнь, свою личную собственность!.. Не найдут… Сами виноваты: напустили полную Москву… Грабят, убивают, взрывают…» – весь этот винегрет еще долго болтался в разгоряченной голове. Но с течением времени Слепаков успокоился, и тут…

Газета! О, будь она проклята! Он оставил рядом с трупом газету, которую полчаса назад купил в киоске «Роспечать». Теперь, вне всякого сомнения, его найдут.

Слепаков жалко застонал и понуро побрел к трамвайной остановке, сел на тридцатый номер, поехал в сторону Щукинского рынка и дальше – вплоть до станции метрополитена, названной в честь революционера-террориста.

Разумеется, возвращаться глупо, там уже появились люди и нашли его бездарно оставленную газету… Отпечатки пальцев – во-первых, а во-вторых, запросто установят, кто покупал не так часто приобретаемую по сравнению с «МК» или «Вечеркой» оппозиционную газету. И его наверняка узнают продавцы: постоянный клиент, – анализировал положение Слепаков.

«Начинается дождь… И это прекрасно, просто великолепно! Сильнее бы, сильнее… Обильней… Газета размокнет, превратится в линялые лохмотья, разорвется – и отпечатки пальцев будут устранены… Хоть бы дождь усилился, хлынул до приезда оперативной группы…» Словно принимая во внимание безмолвные мольбы Слепакова, небо насупилось, следом за белым зигзагом молнии хлестко шарахнуло. Саданул по темно-зеленой листве, рванул провода трамвайных линий, замордовал рекламные стенды могучий порыв ветра, и сплошной стеклянной пенящейся стеной обвалился ливень. «Ура! – опять прокричал внутри Всеволода Васильевича тот же веселый голос. – Отмоемся! Все будет в ажуре! Кири-куку! Вот вам. Не докопаетесь, природа за меня. Я не виноват, не виноват!» И, сидя у открытого трамвайного окна, безудержно промокая и прикрывшись ладонью от чьего-либо постороннего взгляда, Слепаков под раскаты июльской грозы заплакал.

Возвращался он на метро с нарочитыми пересадками, приехал домой часа через три с половиной.

– Боже мой! – вскричала жена при виде мокрого до нитки Всеволода Васильевича. – Под самую грозу попал, бедный ты мой! Где же тебя носило, сердечный ты мой?

– Да ладно тебе, Зина, – буркнул Слепаков, переодеваясь в сухое. – Ездил тут на распродажу электродеталей, посмотреть кое-чего хотел. Слепаков вел себя с наигранным равнодушием, с внешними признаками обыкновенной усталости, вяло поел.

– Может, водочки выпьешь? – теплым, родным голосом шепнула жена и понимающе нежно улыбнулась.

– Нет, не надо водки, – воспротивился Слепаков, что не очень-то было на него похоже. Ибо в воображении мелькнула селедочница с жирными малосольными ломтиками и фиолетовыми кольцами лука, толстодонная запотевшая стопка, наполненная до золотого ободка… – Чаю горячего. Пойди, пойди вскипяти.

Он медленно выпил чашку чая. Улучив момент, тайно проглотил две таблетки феназепама и пошел спать. Лег и лежал с похоронным выражением на лице. Тело постепенно начало теплеть, расслабляться. Последними подконтрольными мыслями были: «Что я сделал! И откуда это: “кири-куку, царствуй на боку”? С чего это вдруг прицепилось? Пословица, что ли, какая-то?» Так и не сделав окончательного вывода, Всеволод Васильевич провалился в неуютный, тягостный сон.

Последующие дни невольный преступник все-таки суеверно ждал для себя неприятностей – и дождался.

Часов в одиннадцать утра прозвучал особенно яркий и требовательный телефонный звонок. «Меня. Они», – внутренне поджимаясь и готовясь к борьбе за свободу, определил Слепаков. Снял трубку, нахмурясь и стиснув челюсти. Приятный мужской голос спросил бодро:

– Слепаков Всеволод Васильевич?

– Да, это я, – с натужным достоинством пожилого заслуженного человека подтвердил Слепаков.

– Вас беспокоит старший оперуполномоченный по уголовным делам, капитан Маслаченко.

– Слушаю, – после якобы недоуменной паузы произнес Всеволод Васильевич.

– Я хотел бы задать вам несколько вопросов.

– Мне? Вопросы? – старательно удивился Слепаков. – По какому поводу?

– Не могли бы вы подойти к четырнадцати часам в Управление… Знаете где?

– Да, конечно.

– Второй этаж. Комната одиннадцать, – трубка цокнула, замолчала, пошли гудки.

Возле Управления МВД тесно, вдоль и поперек стояли запыленные многочисленные «Жигули», несколько старых и пара новеньких иномарок – очевидно, автомобили сотрудников милиции. Навстречу вышли трое молодых и один пожилой, одетые в гражданское. Самый разудалый, развязный, коротко стриженный, рассказывал что-то смешное с матерком, остальные смеялись. Пожилой хрипел: «Да ну вас на хрен, хлопцы, мне бы поспать… С бодуна башка чугунная…» Потом выбежал еще один в спортивном костюме, быстро хлопнул дверцей «ауди» и умчался в мгновение ока. Втиснувшись в «жигуленка», не спеша, поехали четверо. «Кого-то брать», – с сосущей сердце тоской подумал Слепаков.

За стеклянной перегородкой пропускного пункта сидел у телефона офицер в милицейском кителе и разговаривал с вооруженным коротким автоматом, толстым и усатым бойцом восточного типа, в камуфляже. Проверили паспорт, сказали «второй этаж, идите». Постучав и войдя в одиннадцатую комнату с заранее подготовленным официальным видом, Слепаков увидел сначала молодую женщину, плохо причесанную блондинку с унылым носом, работавшую на компьютере, а затем, за другим столом, симпатичного, тоже светловолосого крепыша лет тридцати, в клетчатой рубашке с подвернутыми рукавами. Он перебирал какие-то папки.

– Слепаков? Возьмите стул, пожалуйста.

Пенсионер сел.

– Капитан Маслаченко? – спросил в свою очередь. – По какому по…

– Вы работаете? – перебил его оперуполномоченный. – Внештатный консультант? На пенсии по выслуге лет? Так. Карточку москвича имеете? Ага, хорошо. И паспорт с вами? Прекрасно. Дело в том, – Маслаченко глянул краем глаза в слепаковские документы, – Всеволод Васильевич… что вблизи от вашего дома во вторник, двенадцатого июля, обнаружили тело убитого гражданина Республики Молдова… – опять справился в каком-то листе, – Джордже… в общем, Георгий Ботяну, восемьдесят первого года рождения, работавший по обслуживанию оптового рынка… Вот такие у нас события. Регистрация у него просрочена. Вы никогда не встречались с этим Ботяну, Всеволод Васильевич?

– Ни-ког-да, – отчетливо произнес Слепаков, раздельно выговаривая слоги и тем подчеркивая абсолютную невозможность его знакомства с каким-то погибшим гражданином Молдовы.

– А вы не выходили из дома двенадцатого июля в середине дня от одиннадцати до двух часов?

– Да, был на улице, в магазине. Подходил к газетному киоску. («Эх, зачем сказал про киоск! Сейчас спросит про газету… какую покупал, тогда – всё…») Потом ездил на электропродажу… то есть распродажу всяких деталей… Попал под дождь… Приехал домой…

– Замечательно, – опер что-то писал, слушая Слепакова. – Значит, мимо угла дома номер восемь и номер…

– Простите, господин следователь, – насыщенным металлическими обертонами, как бы едва сдерживаемым голосом заговорил внештатный консультант, – в чем вы меня хотите обвинить? Я никогда не встречал никакого Жоржа из Молдовы. Тем более не понимаю, какое отношение я могу иметь к его уб… к его смерти.

– Никто вас ни в чем не собирается обвинять.

– Значит, я могу идти?

– Конечно. Вы свободны идти куда хотите, раз вы никогда не встречались с Ботяну.

Слепаков хотел встать, но внезапно ему ударило в голову: почему его вызвали? Почему вопросы задают именно ему, а не нескольким сотням жильцов, обитающих в соседних домах? А может быть, многих вызывали, как и его? А если нет? В чем тогда смысл его допроса? Что про него пронюхали?

– Вы, конечно, свободны, Всеволод Васильевич, – продолжил столь же приветливым тоном оперуполномоченный. – Я верю, что вы не знали и никогда не сталкивались с этим парнем. Но вот гражданин Хлупин утверждает, будто бы видел вас близко от места нахождения убитого и именно в то время, после одиннадцати часов.

– Я не знаю, кто такой Хлупин.

– Вы не знаете Хлупина? Соседа, живущего под вами, занимающего квартиру под вашей квартирой?

Слепакову, наверно, судьба устроила с этот день грандиозное испытание на выдержку, сообразительность, увертливость и способность переносить самые неожиданные, грозящие ему новости. «Ясно, старший лейтенант точно знает, что бандюгу из Молдовы гробанул я. Этот бегающий столько лет придурок меня заметил, проскользнув в тот день мимо. Но ведь нужно доказать, что он видел именно меня, а не кого-нибудь еще, черт бы его, гада, уволок…» – думал торопливо, но как-то очень холодно и сосредоточенно Слепаков.

– Я не знаю никого, кроме соседа, живущего рядом с моей квартирой, Званцова. Знаю также его жену. Слышал, что нашу дежурную по подъезду зовут Тоня. Антонина Кулькова. Больше никого в доме не знаю ни по имени, ни по фамилии.

– Допустим. Но гражданин Хлупин, утверждающий, будто видел вас близко от места…

– А почему поганец сам оказался там, где прирезали Джорджа с просроченной регистрацией? Может, он и есть главное действующее лицо и специально наводит напраслину на честных людей? Вам такое не приходило на ум?

Симпатичный Маслаченко засмеялся и закивал:

– Вполне подходящая версия. Сам убил, потом побежал и сделал заявление на совершенно неповинного человека. Такое в нашей практике тоже бывает. Но – редко.

Слепакова уже трудно было сдержать в его внезапном вдохновении при множестве возникающих в голове версий. Соображение его усиленно работало.

– Кто видел Хлупина в том месте, в тот день и час? Где его свидетель? Нету? – распалившись, гневно и грозно вопросил Слепаков. – Тогда пошел ваш Хлупин, знаете куда?

– Догадываюсь, – остановил Слепакова капитан. – Поэтому я бы попросил вас не волноваться. Разговор между нами, Всеволод Васильевич, имеет, так сказать, чисто ознакомительный характер. Убитый… Как его? Ботяну Джордже. По полученным из общих источников сведениям, был замечен в противоправных действиях с прошлого года, но не собрались улики. А так: воровство, попытка ограбления…

– Вот именно ограбление. Свои же, наверно, и прирезали, чего-то не поделили.

– Почему вы говорите все время «прирезали»? – поднял брови оперуполномоченный. – У Ботяну обнаружен перелом шейного позвонка об ограду газона.

– Значит, ножа не нашли? – с очень наивными глазами заинтересовался пенсионер Слепаков.

– Да ничего не нашли, – сказал капитан Маслаченко, откровенно позевывая. – Так, ерунду: обрывки газет в луже… Но, думаю, из-за того, что погибший не является гражданином Российской Федерации, состоял и раньше на учете как правонарушитель… И вообще не поймешь, кто он по месту работы и проживания… Я считаю, этот «висяк»… я хотел сказать – нераскрытое убийство – не будет влиять на план выявления преступлений. Вы свободны, гражданин Слепаков, с вас сняты малейшие подозрения. Собственно, и подозрений не имелось. Было только сообщение Хлупина. И тем более у него есть мотивы испытывать к вам неприязнь. (Белобрысая за компьютером хитро улыбнулась, как показалось Слепакову.)

– Неприязнь? – непритворно удивился Всеволод Васильевич. – С чего бы это? Между нами не возникало никаких ссор.

– Я не хотел бы обсуждать сейчас этот вопрос, – твердо заявил капитан Маслаченко. – Потом когда-нибудь, при благоприятной ситуации. Галя, перестань хихикать. Занимайся своими компьютерными сверками. До свидания, гражданин Слепаков. Я позвоню на КПП.

Слепаков вышел из милиции словно приободренный, но одновременно в состоянии некоторой удрученности. Что-то у следователей на него осталось. Почему улыбалась белобрысая? Чего этот Маслаченко с подвернутыми рукавами надел на себя маску неподкупного и строгого правосудия, перешел на сугубо официальный язык и не пожелал обсуждать мотивы, якобы побудившие жильца из нижней квартиры «оговорить»… словом, донести на Всеволода Васильевича? Загадка. Что такое «не хотел бы обсуждать сейчас… потом когда-нибудь, при благоприятной ситуации…»? И зачем цыкнул на девку? И какая такая «благоприятная ситуация»? Слепаков поднялся к супермаркету, купил в пестрой уличной палатке банку пива. На ходу (редкий для него поступок) выдернул колечко и большими гулкими глотками опорожнил банку. Затем швырнул ее, не глядя, на усердно постриженный газон, чего раньше бы себе не позволил. Больше того, аккуратный пенсионер всегда осуждал и даже ругал вслух балбесов, разбрасывающих банки, бутылки и пластмассовые баллоны. И вот он сам уподобился этим бескультурным мерзавцам.

Он вышел на бульвар, добрел до скамейки, сел в позе расслабленной усталости – «извозчика», по терминологии психотерапевтов. И вспомнил, почему Хлупин, бегающий для оздоровления тощего тела и при встрече так фальшиво произносивший обязательное «добрый день», почему он его, Слепакова, мог ненавидеть и стремился ему отомстить. В начале жизни Слепакова с женой в однокомнатной квартирке на двенадцатом этаже они чувствовали себя удовлетворенными, почти счастливыми. Цивилизация новейших времен со своими палатками, оптовыми рынками, дорогими магазинами, рекламными щитами и потоками автомобилей еще только начинала захватывать этот зеленый, не слишком перенаселенный район, сохранявший местами идиллические деревенские виды. И все в организации быта скромной семьи Слепаковых выходило не так уж плохо, если бы не одно обстоятельство. Сосед из нижней квартиры держал собаку – старого пятнистого бассета, похожего на гипертрофированную таксу с флегматичной огромной мордой, болтающимися тряпочными ушами и вязкой слюной, вожжами свисавшей до земли. Унылый старый пес имел одну пренеприятнейшую особенность. Если хозяин оставлял его одного, тот начинал трубно, тоскливо и нескончаемо выть. Когда Слепаковы находились дома, вытье, конечно, сильно досаждало. Особенно выходил из себя Всеволод Васильевич.

– Есть же нормальные собаки: ушел хозяин, они молчат себе, тихонько ждут кормильца. Ну, придет – полают немного от радости, чтоб им околеть. Если лезет чужой, тут, ясное дело, ревут во всю глотку, это понятно. Но когда ни с того ни с сего вой стоит целый день, как в тамбовской степи, простите. Самому озвереть можно. Сказал я об этом в вежливой форме владельцу пса, а он мне нести начал про нервную систему у этой породы, еще какую-то галиматью несусветную. Ей-богу, житья нет, нужно куда-то за помощью обращаться, – с несвойст венным ему многословием прояснял проблему Слепаков, рассказывая сослуживцам. Обращаться за помощью, как это обычно бывает с русскими людьми, Слепаков не стал. Хватал старую лыжную палку, которая почему-то находилась у них в единственном числе, и молотил ею в пол до остервенения. Иногда помогало, вой временно прекращался. Длилась эта вялая вражда из-за пса-неврастеника около года, причем хозяин иногда как бы совестился, забирал ушастого сожителя почаще с собой. И все-таки проблема раздражала. Как вдруг Слепаковы начали замечать некую окольную приятность жизни. Первые дни не осознали: что же произошло? Все впопыхах, на работе, в житейской суете… и только спустя примерно неделю их осенило. Пес внизу перестал выть. Какая-то светлая прохлада появилась даже в голосе самих жертв бассетовского насилия. И тут выяснилось (Званцова сказала Зинаиде Гавриловне), что пес попросту наконец-то издох. Пополз слух – и по дому, и в окрестных дворах, – будто ненавидящий собак Слепаков отравил мирного пятнистого вислоухого старичка. Распространял его якобы сам хозяин почившего бассета.