История демократии в Афинах. Рождение, взлет и падение

Все знают, что демократия родилась в Древней Греции и наиболее полного своего развития достигла в Аттике (в Афинах). Но кто и когда ее там установил? Современные историки вслед за Аристотелем считают, что первые шаги к демократии в Афинах сделал в начале VI в. до н.э. выдающийся древний законодатель Солон (640—560 до н.э.), который за это уже при жизни был признан одним из семи первых мудрецов Греции. Однако многие древние писатели утверждали, что самые первые шаги к демократии были сделаны уже легендарным царем Тезеем, основателем государства в Аттике, жившем еще в XIII в. до н.э. (до Троянской войны).

1. Основатели государства в Аттике

В частности, вот что сообщает нам о реформах Тезея выдающийся греко-римский историк Плутарх (45—127 н.э.). «После смерти Эгея он (Тезей) задумал великое, прекрасное дело и соединил аттические общины в один город. Он образовал один город и один народ, между тем как раньше последний был рассеян и только с трудом мог быть собран для совещания об общем благе. Иногда среди него вспыхивали ссоры и кровавые распри. Тесей являлся с советом в каждый дем и в каждый род. Не занимавшие никаких должностей и бедные граждане охотно слушали его, аристократам же он предлагал учредить демократическую республику, лишь бы ему дали начальство над войсками и право блюсти законы; во всем остальном он не желал иметь никаких преимуществ. Одних он убедил, другие же предпочли согласиться добровольно, нежели быть принужденными, так как они боялись его, уже сильной, власти и смелого характера. Тогда он уничтожил отдельные пританеи, Советы и власти, построил один пританей, общий для всех, и здание Совета, на месте нынешнего старого города, назвал город Афинами и учредил общий жертвенный праздник – Панафинеи. Кроме того, он установил праздник Метекии с жертвами, приносимыми до сих пор еще шестнадцатого гекатомбеона»1.

Таким образом, древние приписывали Тезею, во-первых, само основание государства («города», полиса) Афин, подобно тому, как Ромулу приписывали основание Рима; но, во-вторых, они приписывали ему еще и республиканский (и даже демократический) характер этого государства.

Как это следует понимать?

Во многом, конечно, это были чистые домыслы писателей более позднего времени, которые вольно или невольно переносили в прошлое прядки и нравы, присущие их собственному времени и невозможные в более ранние времена. Особенно сильно этим грешит моралист Плутарх, живший уже в I в. н.э., но не свободны от этого во многом и более ранние (и более объективные) писатели – Аристотель (384—322 до н.э.) и даже Фукидид (460—400 до н.э.) с Геродотом (484—425 до н.э.) – наши основные источники по истории Древней Греции. Но, многое в их сообщениях, несомненно, и не является чистым домыслом и основано на каких-то вполне достоверных преданиях более ранних времен. И поэтому нужно стремиться к тому, чтобы тщательно отделять одно от другого. Руководящей же мыслью в этом анализе должно быть четкое понимание нравов и порядков царившего в древнейшие времена родового строя, о которых упомянутые выше писатели имели уже очень смутные представления, что и явилось основной причиной заблуждений, путаницы и домыслов в их рассказах.

Наиболее полное и глубокое исследование первоначального родового строя у греков и римлян было дано в работе «Древний город»2 выдающегося французского историка Фюстель де Куланжа (1830—1889), на понимании которого мы и будем далее основываться.

Первоначально всякая власть у греков (как и у индоевропейских народов вообще) не могла иметь никакого иного вида, кроме монархического (единоличная и наследственная власть). Родовой строй и религия древних ариев считали только старшего сына наследником отцовской власти в семье и в роде. Это мы можем видеть и из того, что у греческих богов именно и только Зевс был верховным правителем, а его младшие братья Посейдон и Аид полностью подчинялись Зевсу. Глава рода у греков совмещал религиозную (верховный жрец родового культа), политическую (главнокомандующий родового ополчения), судебную (верховный судья) и экономическую (верховный распорядитель имуществом рода) власть над всеми его членами и назывался царем («басилевсом»). Власть его имела божественное происхождение. Миром правил Зевс, власть которого была абсолютной. И только Зевс мог наделять властью как других богов, так и людей. У Гомера в «Илиаде» Одиссей (сам бывший басилевсом) говорит своим соплеменникам следующее.

«Всем не господствовать, всем здесь не царствовать нам, аргивянам!

Нет в многовластии блага; да будет единый властитель,

Царь нам да будет единый, которому Зевс прозорливый

Скиптр даровал и законы: да царствует он над другими».

Перевод Н. Гнедича

Там же Гомер (устами Одиссея) излагает и краткую историю (и процедуру) передачи царской власти.

«Скиптр сей Гефест даровал молненосному Зевсу Крониду;

Зевс передал возвестителю Гермесу, аргоубийце;

Гермес вручил укротителю коней Пелопсу герою;

Конник Пелопс передал властелину народов Атрею;

Сей, умирая, стадами богатому, предал Фиесту,

Тот, наконец, его Агамемнону в роды оставил…

Перевод Н. Гнедича

Поэтому каждый из греческих родов возводил свое начало к какому-нибудь полубогу («герою»), получившему когда-то власть непосредственно от Зевса и передавшему затем ее старшему сыну для дальнейшей передачи ее в наследство в старшей ветви данного рода. Таким образом, царская власть могла быть только наследственной, но никак не выборной.

Первым царем в Афинах (не во всей Аттике) греки считали Кекропса (XVI в. до н.э.), чьи потомки и правили с тех пор в этой местности. При этом сама местность называлась еще Кекропией, а не Афинами. Впоследствии афиняне особенно гордились тем, что Кекропс был автохтоном, а не пришельцем из Азии, Египта или откуда-либо еще, подобно основателю Фив Кадму, пришедшему из Финикии, основателю Аргоса Пелопсу, пришедшему из Фригии и т. д. Эта автохтонность аттических царей была предметом особой гордости афинян, и даже некоторой спеси. Но во всех других областях Аттики того времени обитали другие аттические роды, имевшие своих царей, и Кекропс был там лишь одним из них.

Наследником его в четвертом поколении был знаменитый царь Эрехтей, которому приписывалось первое объединение всей Аттики под властью Афин. Для этого ему пришлось покорять прочих басилевсов полуострова силой. Сохранилось предание, что особенно трудным было подчинение Элевсина, во главе которого стоял царь Евмолп (сын Посейдона). Эрехтею пришлось даже принести богам в жертву свою младшую дочь, после чего была одержана победа. Однако объединенные Эрехтеем земли, видимо, были уже объединены ранее между собой в местные родовые союзы – «фратрии», – имевшие и свои общие религиозно-политические «столицы». Всего таких столиц (городков) уже тогда в Аттике насчитывалось 12 (священное число) – Кекропия, Элевсин, Декелея, Тетраполис (впоследствии Марафон), Афидна, Браврон и др. Эрехтей, воспитанный богиней Афиной, переименовал Кекропию в Афины и сделал культ этой богини единым для всей Аттики. За это потомки почитали Эрехтея как бога и воздвигли ему затем в Афинах один из самых прекрасных храмов.

Разделение Аттики на 4 филы (по три фратрии в каждой) легенда приписывает внукам Эрехтея (одна версия – Пандиону, другая – Иону), после чего афиняне начинают называться еще и ионийцами (в противоположность, например, дорийцам, заселившим Пелопоннес). Это первоначальное деление Аттики стало затем традиционным ее делением на долгие годы (и даже столетия). Однако первое объединение Аттики в одно царство оказалось непрочным и, видимо, быстро распалось. Об этом свидетельствует и сама запутанность легенд о наследниках Эрехтея (в них не прослеживается нормальная, наследственная передача власти). В результате сумбурной смены наследников и завоевателей в конце концов правителем Афин оказывается правнук Эрехтея и приемный сын его внука Пандиона знаменитый Эгей, при котором Аттика пребывает уже раздробленной, может быть, даже не на отдельные филы, а на отдельные фратрии и даже роды. И поэтому сыну Эгея Тезею (праправнуку Эрехтея) пришлось объединять страну заново. Обычно так и бывает, что великие дела удаются только со второго-третьего раза. А первый блин часто выходит комом.

Объединение («синойкизм») Тезея оказалось более прочным.

Но, объединив всех местных басилевсов под своей властью, Тезей тем самым возвысился над ними в качестве царя царей (таким же царем царей является и Агамемнон у Гомера). Тем самым он умалил их божественный статус и их высшее достоинство. До этого над каждым из них стоял только Зевс. А теперь над ними возникла еще и власть царя всей Аттики. Строго говоря, такая власть не укладывалась в рамки древней доктрины, согласно которой подлинным царем царей мог быть только Зевс и никто иной. Тот же Агамемнон у Гомера признается царем царей только на время войны и военного похода к Трое, а после возвращения к мирной жизни он становится таким же, как и все прочие басилевсы, только, может быть, более богатым и потому более могущественным в материальном смысле. Но в политическом отношении его власть ничем не превосходит власти остальных басилевсов – все они одинаково получили ее от Зевса.

Однако Тезею удалось как-то примирить сознание аттических царьков со своей властью и таким образом создать в Аттике прочную надродовую власть, которая и была – в силу этого! – властью государственной.

Как же он этого достиг?

Обычно такие объединения в древности совершались завоевателями, то есть насильственно (как это и пытался сделать до него его прадед Эрехтей), для чего у него оказалось недостаточно силы. Но Тезею удалось осуществить синойкизм мирным (или почти мирным) путем, в чем заключался, конечно, тот недостаток, что подчиненные им басилевсы были всего лишь уговорены, но не покорены (и не истреблены, как это обычно делалось в те времена на Востоке). Поэтому они в любой момент могли и «передумать» и снова развалить государство.

Но, если сами родовые царьки были недовольны ограничением их власти, то их подчиненные сородичи, естественно, должны были воспринимать затею Тезея с большим сочувствием. Власть ближайшего начальника для подчиненных всегда более тягостна, чем власть верховная, которая воспринимается ими не как усиление гнета, а, наоборот, – как ограничение власти их непосредственных начальников. Поэтому Тезей, заинтересованный в поддержке простого народа, должен был дать ему какую-то защиту перед властью родовых басилевсов. Иначе говоря, он, действительно, должен был ввести какие-то демократические установления (о чем подробнее будет сказано ниже).

Но, чтобы примирить и басилевсов со своей властью, Тезей должен был пойти на какие-то уступки и перед ними. Именно поэтому, видимо, он и взял на себя добровольное ограничение своей царской власти – потребовал себе только право командовать объединенными войсками Аттики и право «блюсти законы», а всю остальную власть – экономическую и религиозную – он разделил с басилевсами. Таким образом, именно Тезей, видимо, положил начало знаменитому афинскому Ареопагу – постоянно действующему собранию (Совету) родовых басилевсов, разделивших с ним верховную власть (хотя сами афиняне, разумеется, приписывали учреждение Ареопага богине Афине). Сколько басилевсов первоначально было в составе Совета – неизвестно, возможно, всего 12 (по числу фратрий), а, может быть, там были представлены главы всех отдельных родов (или самых мощных из них). Так или иначе, но их место в Ареопаге было не выборным, а наследственным и пожизненным. Право заседать в Ареопаге они получили не от Тезея, а от самого Зевса, сделавшего их наследственной властью в своих родах. Тезей же просто собрал их в единый Совет. И его знаменитый «синойкизм» (дословно: «совместное жительство»), возможно, состоял лишь в том, что он убедил глав всех аттических родов – всех басилевсов – перебраться на постоянное жительство в столицу нового государства – Афины.

Далее, поскольку никакое объединение людей в ту эпоху не могло состояться вне рамок общей религии и общего культа, то Тезей и учредил такой общий культ – культ Афины и Панафинейские игры как общее для всей Аттики священнодействие. Поскольку учреждение всего этого легенды приписывают также и Эрехтею, то Тезей, видимо, просто возобновил то, что не вполне удалось при первой попытке объединения Аттики. Город Кекропса он сделал столицей Аттики и переименовал его в Афины.

Итак, Тезей, действительно, создал впервые на территории Аттики единое государство. Сегодня считается, что это произошло примерно в 1250 году до н. э. До него там господствовали чисто родовые и межродовые отношения, не имевшие над собой никакой государственной власти. Тезей же впервые создал такую власть, и его государство приняло облик аристократической монархии. Во главе государства стоял верховный царь, передававший свою власть по наследству, но власть его была ограничена собранием глав всех родов – столь же наследственным и пожизненным Ареопагом. Вхождение глав родов в Ареопаг было автоматическим. Возможно также, что уже при Тезее (или при его наследниках) главы объединенных родов отказались от имени царей (басилевсов) и стали называться просто эвпатридами (буквально: «имеющими благих отцов», благородными).

Но, что же демократического видели древние в строе Тезея?

«Желая еще более увеличить население города, – пишет Плутарх, – Тесей приглашал селиться в нем всех на равных правах. Крик: „Сюда, все народы!“ приписывают Тесею, желавшему учредить всеобщую республику. Но он не хотел, чтобы его народ представлял беспорядочную, бесформенную, стекшуюся со всех сторон нестройную толпу, поэтому он первым разделил его на сословия благородных („эвпатридов“), землевладельцев („геоморов“) и ремесленников („демиургов“). Благородным он поручил заведование религиозными обрядами, высшие правительственные места, сделал их блюстителями законов и толкователями тайн божеских и человеческих; но в остальном права их были те же, что и других граждан, – благородные имели преимущество в том, что им оказывалось больше почету, землевладельцы были полезнее других; ремесленники – многочисленнее. Что он первым принял сторону народа, об этом говорит Аристотель; в доказательство того, что он отменил единовластие, мы можем, кажется, сослаться и на Гомера, который в списке судов флота одних афинян зовет свободным народом»3.

Чтобы лучше понять эти путаные (если не сказать бестолковые) комментарии Плутарха, нужно не упускать из виду порядки царившего тогда в Аттике (как и во всей Греции) родового строя, о котором у самого Плутарха уже не осталось четких представлений. Вся земля Аттики тогда принадлежала населявшим ее родам (множествам больших и малых семей, объединенных происхождением от общего предка (действительного или мнимого), именем которого и величался каждый отдельный род – Алкмеониды, Бутады, Керики, Медонтиды, Филаиды, Эвмолпиды и т. д. Власть в родах передавалась по наследству. Во главе родов стояли представители старшей ветви, которые единственно и считались поначалу эвпатридами.

Уже древние писатели плохо понимали это. Аристотель, например, в своей в «Риторике» дает такое определение «благородным». «Быть благородного происхождения для какого-нибудь народа или государства, – пишет он, – значит быть автохтонами или исконными [обитателями данной страны], иметь своими родоначальниками славных вождей и дать из своей среды многих мужей, прославившихся тем, что служит предметом соревнования. Для отдельного человека чистокровность происхождения передается как по мужской, так и по женской линии, а также [обусловливается] гражданской полноправностью обоих родителей. Как для целого государства, так и здесь быть благородного происхождения значит иметь своими родоначальниками мужей, прославившихся доблестью, богатством или чем-нибудь другим, что служит предметом уважения, и насчитывать в своем роду много славных мужей и женщин, юношей и стариков»4.

Однако Аристотель, живший в IV веке до н.э., дает нам уже «модернизированное» понятие благородства. Хотя богатством кичились друг перед другом уже герои Гомера, но не оно, а их божественное и наследственное происхождение делали их благородными, и никак не наоборот. Только во времена Аристотеля греки могли уже смешивать эти источники уважения и почитания людей. Для времен же Тезея необходимыми и достаточными признаками благородства (в Аттике) считались только автохтонность рода и принадлежность к его старшей ветви. Только эти лица и считались тогда эвпатридами5. Старший сын старшего сына становился во главе рода автоматически. Поэтому только он мог быть верховным жрецом родового культа, верховным главнокомандующим ополчения рода и верховным распорядителем всего имущества рода (в первую очередь его земель). И только ему полагалась лучшая и большая доля от всех трофеев, включая и завоеванные земли и рабов (эта доля называлась у греков «теменос» и часть ее посвящалась непосредственно богу, которому поклонялся данный род). И поэтому глава рода автоматически становился и самым богатым человеком в роду. Никто не мог быть богаче его, поскольку он такой – один. Все же остальные члены рода считались (и назывались) простыми сородичами («геннетами»).

Войти в состав какого-нибудь рода (а значит – получить право на владение землей) можно было только одним путем – родившись от мужчины, принадлежавшего к данному роду. Поэтому Тезей, бросивший клич: «Сюда, все народы!», мог получить в качестве новоприбывших своих подданных только людей-изгоев, людей, вырванных откуда-то из своей родовой организации и оказавшихся в Аттике на положении безродных, а потому беззащитных, безземельных, окруженных сплоченными коренными жителями, объединенными в мощные родовые коллективы, владевшие землями всей Аттики. Говоря по-современному, Тезей мог получить в лице этих пришлых только тех, кого у нас сегодня называются иммигрантами (и гастарбайтерами).

При этом надо полагать, что таких людей в Аттике было уже некоторое множество и до призыва Тезея. Не он впервые принял их в свое царство, но, найдя их уже в наличии на своей земле и убедившись в их полезности для страны, Тезей и бросил свой знаменитый клич, желая дальнейшего притока в страну новых полезных людей. Сам воспитанный не в Аттике и бывший в стране Эгея тоже пришельцем (из Трезены в Арголиде, где жили его мать и дед), Тезей, видимо, во многом был уже лишен архаических родовых предрассудков. Более того, вероятнее всего, он вообще не был родным сыном Эгея, а вся история о его происхождении является легендой, сочиненной задним числом для придания легитимности его воцарению в Афинах. Скорее всего, бездетный Эгей (сам бывший приемным сыном Пандиона) просто усыновил Тезея и сочинил затем для своих простодушных сородичей красивую сказку о его зачатии во время пребывания в Трезене. В таком случае Тезей вообще должен был сочувствовать всем безродным, поскольку на собственном примере видел, что полезность человека для страны не зависит от его происхождения.

Но призванные им люди, стоявшие вне сложившейся в Аттике родовой организации, нуждались в каком-то покровительстве со стороны государства. Поэтому Тезей должен был принять какие-то установления, защищавшие этих пришлых от автохтонов, естественно, бывших недовольными «понаехавшими тут». В этом-то, видимо, и состояла демократическая сторона реформ Тезея. Он как-то уравнял коренных жителей Аттики – автохтонных геннетов – с пришлыми (в том числе и призванными им лично). Тем самым он положил начало раннему ослаблению в Аттике порядков (и предрассудков) родового строя. Из дальнейшей истории Афин хорошо видно, что именно этим – ускоренным освобождением от родовых предрассудков и повышенной терпимостью к переселенцам – отличалось это государство от всех окружавших его греческих полисов6 и, в особенности, от его исконного соперника – аристократической Спарты (Лакедемона), отличавшейся, наоборот, крайним консерватизмом родовых порядков и нетерпимостью к чужакам.

Конечно, в Аттику того времени переселялись извне не только разрозненные массы людей, утративших связь со своими родовыми коллективами, но и целые сплоченные роды во главе со своими басилевсами. Таким организованным переселенцам там, видимо, предоставляли землю и равные права с автохтонными родами Аттики. Наиболее известным примером здесь может служить знаменитый род Алкмеонидов, организованно переселившийся в Аттику с Пелопоннеса под давлением дорийцев и получивший на новой родине родовые земли. Но Алкмеониды, как отмечают древние источники, имели в Аттике лишь сравнительно небольшое количество земель (и не лучшего качества). Несмотря на свою знатность и древность (они возводили свое происхождение к знаменитому Нестору, прославленному в Илиаде Гомера), этот род всегда оставался в Аттике относительно небогатым землей, хотя и сильно разбогател впоследствии за счет других источников (если верить Геродоту, – золотом лидийского царя Креза).

Но основная масса переселенцев была, видимо, все-таки разрозненной массой, утратившей связь со своими родами. В Риме такие люди назывались плебеями, а в Греции они так и не получили какого-то общего названия. Произошло это, видимо, потому, что во многих греческих полисах именно пришлые (завоеватели), а не покоренные ими автохтоны стали привилегированным сословием. Так было, в частности, в Лакедемоне, где пришедшие с Севера дорийцы захватили господство над автохтонным ахейским населением, которое стало там называться «периэками» (буквально: «живущие около», сожители). Периэки в Спарте, в отличие от полностью порабощенных илотов (бывших, возможно, не греками, а пеласгами) были лично свободными, но лишенными политических прав. Однако в Аттике (и некоторых других полисах) лишенными политических прав оказались именно пришлые, а не автохтоны.

Таких пришлых впоследствии в Аттике (и в некоторых других греческих полисах) называли «метеками» (буквально: «живущими вместе»). Они были свободными иноплеменниками, поселившимися в Афинах, но не имевшими там полных гражданских прав. Однако во времена Тезея еще не было понятия гражданства и он, можно сказать, впервые и установил (или, скорее, наметил) его именно тем, что предоставил и пришлым какой-то минимум прав наравне с исконными обитателями Аттики. Те и другие были объединены под общим статусом жителей Афин. (Не в этом ли смысл введенного Тезеем общего праздника Метекии, о котором упоминает выше Плутарх?). Но геннеты (члены автохтонных родов) при этом, все же, остались привилегированным сословием, тогда как безродные пришельцы получали лишь некоторые права (права свободных, в отличие от рабов, попадавших в Аттику не по своей воле, а в качестве военнопленных).