Прививка от космоса

ГЛАВА ПЕРВАЯ

МИМИР: ПРИБЫТИЕ

Гиперпространство – это ад. Так скажет любой сетлер, если вам, конечно, доведется поговорить с сетлером лицом к лицу. Людей, переживших два гиперпрыжка и оставшихся после этого не только в живых, но и с нормальной психикой, можно пересчитать по пальцам. Один гиперпереход выдерживает почти любой здоровый человек, но потом в организме что-то надламывается и получается, что путешествие в дальний космос становится путевкой в один конец. Бывают, конечно, исключения, но они только подтверждают правило.

Что именно происходит в организме в момент прыжка, толком никто не знает. Говорят, эти изменения очень просто описываются в терминах квантовой физики, но перевести их на понятный человеческий язык не удалось пока никому. Слова могут передать только общий смысл – в гиперпространстве человек чувствует себя ОЧЕНЬ плохо.

С точки зрения внешнего наблюдателя гиперпрыжок занимает один квант времени. Сколько это составляет в долях секунды – неизвестно, да и не важно, потому что любому дураку понятно, что квант времени – это очень короткое мгновение. Но если посмотреть изнутри…

Изнутри прыжок кажется вечностью. Исчезает само понятие времени, пространство превращается в вязкий удушливый студень, сжимается, обволакивает, геометрия вселенной искажается и каждое движение отдается в теле мучительной болью. Нельзя пошевелить ни рукой, ни ногой, нельзя моргать, нельзя даже дышать. Каждый удар сердца отдается леденящей болью и вскоре оно останавливается. Ты превращаешься в живого мертвеца, ты не дышишь, твое сердце не бьется, но ты все чувствуешь, ты ждешь смерти, но она не приходит, потому что вся вечность телесных мучений и душевного ужаса умещается в один-единственный неимоверно растянутый квант времени.

А потом все проходит. Только что тебя рвало на куски, и вдруг ты видишь, как металлические руки фибрилляторов медленно уползают в потолок капсулы, ты слышишь их тихое шипение и вдруг понимаешь, что все кончилось и ты снова жив. И вечность ада, которую ты только что пережил, начинает казаться далекой и ничего не значащей. Рубикон перейден, обратной дороги нет и кого волнует, что чувствовал Цезарь, когда ехал на коне по мосту?

Снова раздается негромкое шипение, крышка капсулы начинает медленно подниматься. Тусклое внутреннее освещение размазывается по внутренностям жилого отсека и становится еще более тусклым. Впрочем, «жилой отсек» – это слишком сильно сказано. Восемь кубических метров – не отсек и даже не каюта, а всего лишь купе. Но когда все путешествие занимает только один час, большего и не нужно.

Я осторожно приподнимаюсь и пытаюсь сесть. Ничего не получается – вначале надо отстегнуть ремни. А заодно вспомнить, что вокруг невесомость, а значит – нельзя забывать об осторожности. Если, не дай бог, неподвижно зависнешь в центре отсека и не сможешь дотянуться до стен… Нет, от этого не умирают, в невесомости можно двигаться, например, сняв рубашку и с силой отбросив от себя, но залезать в холодный скафандр полуголым – удовольствие сомнительное. А если поползешь за рубашкой вдоль стены, есть опасность не уложиться в четверть часа, отведенные на высадку, и корабль уйдет в следующий прыжок, который ты, скорее всего, не переживешь.

Забавно, как представлялись межзвездные путешествия нашим далеким предкам. Гигантские космические «Титаники», набитые сложнейшим оборудованием, управляемые многочисленной командой, в ходовой рубке седой капитан напряженно всматривается в экраны… Тьфу! Романтика, блин…

Нет в дальнем космосе никакой романтики. Вся романтика вдребезги разбивается об одно-единственное обстоятельство – совершить межзвездный полет можно только раз в жизни. В дальнем космосе не продают билеты туда и обратно, все билеты только в один конец.

Бывают, конечно, случаи, когда сетлер попадает в безвыходную ситуацию и ему ничего не остается, кроме как вбить в корабельный компьютер последнее послание и отправить корабль в последний путь. Последний путь – только для человека, корабельное железо даже не замечает гиперпрыжка.

В одном случае из десяти человек выходит из второго прыжка живым. В одном случае из ста – живым и здоровым. Но остальные девяносто девять отчаявшихся ребят и девчат отправляются прямо в крематорий, иногда с промежуточной остановкой в дурдоме.

В дальнем космосе нет ни туристов, ни разведчиков, ни грузоперевозчиков, ни коммивояжеров. Любой полет к чужой звезде всегда становится эмиграцией без всяких шансов вернуться обратно (экстренные обстоятельства с последующим чудом не в счет). А когда ты не просто путешествуешь, а эмигрируешь, романтика неуместна.

Я осторожно распутываю ремни, фиксирующие меня на ложе. Застежки специально устроены так, чтобы расстегнуть их было непросто. Считается, что сетлер, справившийся с этим делом, окончательно оправляется от нервного потрясения и становится достаточно сосредоточенным, чтобы не натворить глупостей при посадке. Вроде бы эта нехитрая процедура снижает смертность сетлеров на несколько процентов.

Скафандр висит на стене у изголовья капсулы, уже раскрытый и готовый к употреблению. Залезть в него, загерметизироваться и прогнать цикл самопроверки – дело нескольких минут. После этого остается только переключить тумблер, расположенный на стене прямо под рукой, и все, больше ничего от тебя не зависит, все остальное сделает корабельный компьютер. Он откачает воздух из жилого отсека, откроет люк и аккуратно выпихнет сетлера за борт специальным манипулятором. На этом миссия корабля по доставке пассажира считается завершенной и корабль с чистой совестью может перейти к следующему пункту программы. Если, конечно, считать, что у корабельного компьютера есть совесть.

Никакой романтики. Вместо красивого пейзажа за обзорным окном – тесная, темная и душная каморка без малейших намеков на иллюминаторы. Вместо неимоверного количества приборов, экранов и контрольных лампочек – четыре ремня, две кнопки и тумблер. Вместо долгих лет учебы в академии – зачет по пользованию антигравом и получасовой предполетный инструктаж. Вместо огромной ответственности и великой гордости за профессию – простая цепочка действий, с которой справится и шимпанзе: лег в капсулу, нажал кнопку готовности, ждешь кошмара. Кошмар пришел – терпишь. Реанимация отработала, капсула открылась – отстегиваешься. Ползешь к скафандру, залезаешь внутрь, нажимаешь кнопку, ждешь зеленой лампочки, дергаешь тумблер и все, добро пожаловать в ад.

Я осторожно переваливаюсь через край капсулы и ползу к скафандру по специальной лесенке, не забывая цепляться за скобы не менее чем двумя конечностями в каждый момент времени. В фильмах сетлеры преодолевают путь от капсулы до скафандра одним красивым прыжком, но я сейчас не в фильме. Да и инструктор все время повторял, что свободное парение в невесомости надо отрабатывать на Земле, а каждый, кто считает иначе – мазохист.

А вот и скафандр. Хватаюсь за специальные скобы на стене, подтягиваюсь на руках, сую ноги внутрь, отталкиваюсь и проваливаюсь в холодное и жесткое нутро. Почему-то скафандр кажется потным. Ничего страшного, можно и потерпеть, это ненадолго.

Кнопка на животе, почти как у Карлсона из древних сказок. Нахожу на ощупь и нажимаю. Лицевой щиток прижат к стене, поле зрения не превышает квадратного фута. За спиной раздается негромкий свист, переходящий в натужное поскрипывание – это манипуляторы начали процедуру герметизации. Перед глазами заморгала красная точка, скоро она станет зеленой и тогда можно будет покидать корабль. Надо только немного подождать, совсем немного, минуты две-три.

Звуки становятся приглушенными и почти неслышимыми. Это хорошо, это значит, все идет по плану. Осталось совсем немного… есть! Контрольная лампа горит равномерным зеленым светом. К выходу в открытый космос все готово.

Осторожно нащупываю тумблер. Рука не привыкла к толстой перчатке, приходится скосить глаза вниз, чтобы убедиться, что я нащупал именно то, что хотел. Глубокий вдох и энергичный рывок. Все, Рубикон перейден.

На самом-то деле Рубикон был перейден еще до прыжка, совсем в другой части вселенной, в тот момент, когда я нажал кнопку готовности к прыжку. Все, что было потом – просто иллюзия свободного выбора. Если бы я передумал и решил не покидать корабль, дело закончилось бы вторым прыжком и почти гарантированной смертью. Корабль не станет менять курс из-за свихнувшегося пассажира.

Заложило уши – корабль начал откачивать воздух из отсека. Скафандр раздувается, давление внутри немного падает, уши закладывает – все нормально. Через минуту я выйду наружу, в новую жизнь.

Я закрываю глаза и улыбаюсь. Я все-таки обманул полицию нравов, копы довели партию почти до конца, но в последний момент все-таки проиграли. Из дальнего космоса выдачи нет, как не было в средние века выдачи с Дона. А если кто-то хочет отменить этот закон – добро пожаловать в прыжок.

Стена перед глазами вздрагивает, сдвигается вправо и вдруг распахивается черным бездонным провалом. Ослепительно яркие немигающие звезды вгрызаются мертвящим светом прямо в мозг. Легкий толчок в спину и я лечу, а вернее, падаю прямо в кромешную пустоту, в бездну без конца и края.

Вращательный импульс, нечаянно приданный телу манипулятором, медленно разворачивает меня вправо-вверх. Или вправо-вверх-назад? Когда нет никаких ориентиров, немудрено и запутаться.

А потом в поле зрения появляется первый ориентир и я теряю дар речи. Никакие фотографии, никакие трехмерные имитации не могут передать чувство, которое возникает при первом взгляде на Глаз Одина. Это невозможно описать, это надо увидеть.

Один – это большой глаз, неподвижно висящий в космосе. Широкий темно-красный зрачок, светящийся тусклым мертвенным светом, радужная оболочка, переливающаяся всеми оттенками оранжевого, желтого и коричневого, и больше ничего. Дьявольский глаз висит в межпланетной пустоте, он смотрит прямо на тебя и от этого по спине пробегают мурашки. Кажется, что взгляд Одина пронизывает тебя до глубины души, что в одно мгновение он постигает все глубины твоего подсознания и… не то чтобы подчиняет волю… даже не знаю, как это объяснить человеческими словами.

А потом ты понимаешь, что глаз едва заметно мерцает, что он насквозь пронизан мельчайшими бело-голубыми блестками, каждую секунду тысячи блесток появляются и исчезают едва ли не в каждой его точке и от этого он становится призрачным и нереальным, как будто он – не необычное астрономическое тело, а самый настоящий глаз, дыра в иное измерение, сквозь которую за тобой следит жуткое и непредставимое существо.

Но вот ты замечаешь, что вокруг глаза совсем нет звезд. И как только ты понимаешь это, из черноты космоса медленно проступает глазное яблоко. Призрачный черный шар, нарисованный в черном небе тем же самым бело-голубым пунктиром рождающихся и гибнущих блесток. И никакое это не глазное яблоко, а планета Один, относящаяся к редкому классу квазигигантов.

Если говорить научным языком, квазигигант – это газовый гигант, в котором относительно мало водорода и гелия, и относительно много углерода, азота и кислорода. По диаметру Один примерно вдвое больше Земли, но по массе превосходит ее почти в пятнадцать раз. Один не очень далеко отстоит от звезды, но звезда Одина – тусклый красный карлик, по сравнению с Солнцем она почти не светит и не греет. Один греет себя сам, он – слабо тлеющая «почти звезда», он не излучает света, но температура на его условной поверхности доходит до – 100 по Цельсию, а в центре глаза, если ученые не врут, иногда зашкаливает и за ноль.

Вокруг Одина крутятся восемь больших спутников, первый из которых, Мимир, и является целью моего путешествия.

Мимир совершает оборот вокруг планеты ровно за одни сутки Одина, составляющие семь земных часов. Мимир как бы висит все время над одной и той же точкой на экваторе Одина, точнее, не висит, а колеблется, как маятник, чуть-чуть отклоняясь от экватора то на север, то на юг.

Глаз Одина смотрит точно на Мимир. Приливная сила, исходящая от Мимира, делает с атмосферой Одина что-то не вполне понятное даже ученым, но невероятно мощное. В центре глаза атмосфера Одина свободна от облаков, свет, испускаемый ядром планеты, вырывается в космос и это свечение образует красный зрачок глаза. Гигантский воздушный поток вырывается из разогретой глубины в верхние слои атмосферы, остывает, смешивается с холодными газами, закручивается в адскую спираль и распадается тысячами вихрей, каждый из которых превосходит своей мощью любой земной ураган. Миллиарды молний ежесекундно пронзают небо и свет этих молний, преломленный в облаках, образует радужную оболочку глаза Одина. Глаз Одина напитан атмосферным электричеством буквально под завязку.

Один производит половину всей электроэнергии, потребляемой человечеством. В стратосфере над глазом на стационарных антигравах подвешена стокилометровая паутина сверхпроводящих нитей, их свободные концы свешиваются вниз и все, что нужно делать управляющему компьютеру – соединять нити в пары с наибольшей разностью потенциалов, да передавать собранную энергию через пятисоттонный сверхпроводящий кабель на Мимир, а оттуда – на причалы, у которых ждут своей очереди танкеры.

Объемы энергии, выкачиваемые из Одина, просто не укладываются в голове. Энергоблок большого корабля паутина полностью заряжает за четыре минуты. Супертанкеры висят на заправке до двух суток и запасенной энергии одного танкера хватает на то, чтобы целые сутки питать энергией всю Землю. А когда паутину достроят до расчетной величины, Один сможет питать энергией все человечество, так сказать, в реальном времени.

Не нужно никаких солнечных батарей, никаких фокусирующих зеркал, никаких турбин, вообще ничего. Только свободно болтающиеся концы проводов, подключенные к атмосферной розетке, откуда сколько энергии ни бери, меньше все равно не становится. Этакая энергетическая скатерть-самобранка. Неудивительно, что человеческая энергетика так вцепилась в это чудо природы.

В ушах негромко пискнуло. Кажется, приближается поверхность Мимира, а я совсем забыл о предстоящей посадке, засмотревшись на глаз. Ну-ка, где у нас Мимир… Как же трудно в открытом космосе определять, где перед, где зад… Особенно если солнце такое тусклое и расположено так далеко, что его не сразу и отыщешь в звездном небе.

Ага, вот он, Мимир – еще один черный круг на фоне звезд. Кажется, он медленно растет. Да, точно, растет. Пора связаться с базой, доложить о себе.

– Говорит Алекс Магнум, – говорю я. – Прошу разрешения на посадку.

Ответа нет. Я жду минуту и уже собираюсь повторить запрос, как вдруг понимаю, что так и не включил радиостанцию. Что-то я совсем расслабился.

Движение глазами по меню, клик языком по передним зубам и в ушах зашипело, захрустело и запищало на все лады. Но через секунду космические шумы стихают, приглушенные входным фильтром, распознавшим человеческую речь:

– Говорит Мимир, – раздраженно произнес незнакомый мужской голос. – Пассажир, как меня слышишь?

– Говорит Алекс Магнум, – откликнулся я. – Слышу хорошо.

– А чего раньше не отзывался? – поинтересовался голос. – Радио забыл включить?

Я смущенно промычал нечто нечленораздельное.

– Активируй внешнее управление на полный доступ, – потребовал голос. – Будем тебя сажать.

– А может… – попытался я возразить, но голос немедленно осадил меня:

– Не может. Отдавай управление и не дергайся.

Я не стал дергаться и отдал управление. Я бы и сам совершил посадку без проблем, при 0.13g на поверхности это задача для новичка. Особенно если поверхность ровная, белая и с подсветкой точки приземления Но начинать вхождение в коллектив с отказа подчиняться приказу, да еще по такому пустячному поводу – не самая толковая идея. В конце концов, я всегда успею взять управление на себя, при 0.13g трудно представить себе траекторию, для ухода с которой не хватит мощности антиграва, встроенного в скафандр.

В общем, я отдал управление и стал ждать посадки. Когда ждать надоело, я спросил у базы, сколько осталось времени и тот же самый голос ответил, что около пяти минут. Я вздохнул и стал ждать дальше.

Посадка прошла безупречно, я бы и сам лучше не справился. Особенно если учесть, что никакой подсветки в точке приземления не было и в помине, а ровная белая поверхность в отсутствие солнечного света абсолютно ничем не отличается от ровной черной поверхности.

– Ну как, Алекс? – раздался голос в наушниках. – Нормально сел?

– Нормально, – отозвался я. – Куда идти?

– Не идти, а прыгать, – поправил меня голос. – Прыгай на двух ногах, как кенгуру, при нашей силе тяжести так удобнее всего.

– Знаю, – буркнул я, – на инструктаже говорили. Куда прыгать-то?

– Прямо к террикону. Перед самым склоном будет вход в лифт. Такой сортир гофрированный, его ни с чем не перепутаешь.

– Куда-куда идти? – переспросил я. – К какому еще террикону?

– Ну, где маяк светит.

– Какой маяк? – не понял я. – Инфракрасный, что ли?

– Сейчас, погоди… – пробормотал голос. – Теперь видно?

Справа от меня загорелся неяркий голубой огонек. Далеко, почти у самого горизонта… впрочем, горизонт здесь намного ближе, чем на Земле. Километра два от силы.

– Вижу, – сказал я. – Начинаю прыгать.

– Осторожнее, – посоветовал голос. – Слишком высоко не взлетай, прыгай над самой землей. И фонарь включить не забудь.

Я мысленно обругал себя последними словами и включил фонарь. И немедленно зажмурился, ослепленный немыслимым белым сиянием. Казалось, свет фонаря уткнулся даже не в зеркало, а в какой-то фотонный усилитель, что ли…

– Только не на полную мощность, – добавил голос. – Тут если яркий свет включить, такая белая мгла наступает, какую и на Чукотке не увидишь.

Я уменьшил мощность фонаря и с некоторым опасением открыл глаза. Действительно, местный лед под ярким светом слепит так, что на Земле…

– Чукотка – это на Земле? – спросил я.

– На Земле, – подтвердил голос. – Ты американец?

– Да, а что?

– Где Аляска, знаешь?

– Примерно.

– Чукотка рядом, через пролив.

– В России, что ли? Погоди, ты русский?

– Да. Женя меня зовут.

– Юджин? – переспросил я.

– Можно и так сказать, – согласился Юджин. – Все равно по нормальному не выговоришь. Ты уже проморгался?

– Вроде да.

– Тогда скачи сюда. Только осторожнее, в трещину не попади. Если почувствуешь, что проваливаешься, сразу включай антиграв. Об энергии не беспокойся, она тут халявная.

– Хорошо, – сказал я. – Поскакал.

Космонавты не врут, при малой силе тяжести кенгуриные прыжки действительно самый удобный способ перемещения. И приноровиться к этому способу совсем не тяжело, пару раз прыгнул и уже кажется, что всю жизнь только так и скакал.

Луч фонаря скользнул вверх-вниз по ледяной поверхности и вдруг куда-то исчез, словно от освещенного овала какими-то волшебными ножницами отрезали половину. Вот под ногами лед, идеально ровный и чистый, как ухоженный каток, а вот сплошная чернота, как будто за этой трещиной кончается мир. Трещиной?!

Я врубил антиграв и подпрыгнул вверх, метров, наверное, на пятьдесят. Точнее сказать трудно, потому что поверхность земли (точнее, Мимира) сразу скрылась во тьме и больше нет никаких ориентиров, кроме далекого маяка, впрочем, не такого уж и далекого, раз он так резко ушел вниз… И что это за белое пятно там появилось?

Однако по порядку. Наклонить голову вниз… как же это трудно в скафандре… Трещина глубокая, но узкая, метра четыре всего, такую даже без антиграва перескочить – плевое дело. И чего я так разволновался?…

Я осторожно приземлился за трещиной, упруго оттолкнулся ногами ото льда и поскакал дальше. Вскоре стало ясно, что за белое пятно я увидел в верхней точке прыжка – это тот самый террикон, о котором говорил Юджин. Жилой комплекс станции расположен на дне глубокой шахты, а раз есть шахта, то где-то рядом должен быть террикон.

Внешне террикон напоминал хрустальную гору не помню из какой сказки. То есть, я-то знаю, что это всего лишь большая куча льда высотой с маленький небоскреб, но сознание отказывается признавать, что обычный лед может быть таким чистым и таким блестящим.

– Ты где там болтаешься? – раздался в ушах голос Юджина. – Сколько тебе еще до маяка?

Я прикинул расстояние на глаз и ответил, немного поколебавшись:

– Метров семьсот, наверное. Может, восемьсот…

– Значит, четыреста, – сказал Юджин. – По первому разу все ошибаются примерно раза в два. Давай, шевелись быстрее, пока успеваешь.

– К чему успеваю? – не понял я.

– К волне. Про волну тебе на инструктаже говорили?

Про волну, действительно, на инструктаже говорили. Каждые, кажется, тринадцать часов к Мимиру приближается Локи и тогда…

– Ты скачи, скачи, – сказал Юджин. – Не тормози. У тебя семь минут, чтобы добраться до лифта. Но сильно не нервничай, не успеешь – ничего страшного, просто придется подождать часа полтора, пока волна не пройдет.

Я открыл рот, чтобы задать вопрос, но Юджин меня опередил:

– На этой стороне Мимира приливная волна не опасна, – сказал он. – Но лифты на всякий случай отключаются. Так что лучше поторопись. Если своим ходом не успеваешь, включи антиграв.

Антиграв включать не пришлось, я успел добраться до цели своим ходом. Цель, надо сказать, выглядела сюрреалистически, особенно в мертвенном голубом свете маяка – посреди бескрайней плоской равнины стоит ледяная пирамида, а рядом с ней притулилось маленькое сооружение из гофрированного листового металла, похожее на автомобильный гараж из исторических фильмов. Или на общественный туалет где-нибудь в Антарктиде. Причем с открытой дверью. Нет, даже не открытой, а отсутствующей.

Я заглянул в дверной проем и обнаружил за ним маленькую комнатку, единственным предметом обстановки в которой был здоровенный тумблер на стене, точь-в-точь как тот, которым я открывал внешний люк в корабле. Неужели это и есть кабина лифта? А где двери? Пусть даже внешних дверей нет, внутренние-то должны быть!

– Тебе еще долго? – спросил Юджин. – Волна вот-вот придет.

– Я уже в лифте, – ответил я. – Чтобы поехать вниз, надо повернуть тумблер?

– Догадливый, – хмыкнул Юджин. – Давай, поворачивай, а то обесточу все.

Я ухватился за тумблер и перещелкнул его в нижнее положение. Двигался он очень туго, похоже, его никогда не смазывали. Как бы не заклинил…

Нет, не заклинил. Кабина провалилась вниз, невесомость подкатила комом к горлу, поверхность Мимира поползла вверх, вначале медленно и плавно, но все быстрее и быстрее. Секунды через две весь дверной проем заполнила стена шахты, не ледяная, как я ожидал, а металлическая. Не иначе, облицевали изнутри.

Кабину резко встряхнуло и сила тяжести снова вернулась. Мысль о том, что кабина оторвалась и неконтролируемо падает вниз, покинула сознание, не успев толком в нем утвердиться. Интересно, какая глубина у этой шахты? Корпорация не раскрывает для общественности никаких подробностей о жизни в поселении на Мимире, они считаются коммерческой тайной. А может, это не просто коммерческая тайна, может, им есть что скрывать и от правоохранительных органов? Впрочем, для меня обратного пути все равно уже нет.

– Долго ехать? – спросил я.

– Четыре минуты, – ответил Юджин. – Уже три с половиной.

– Глубина шахты – метров триста?

– Пятьсот. Лифт скоростной.

– Понятно, – сказал я и замолк, не зная, о чем еще говорить.

– Как настроение? – спросил Юджин. – Уже страшно?

– Почему страшно? – удивился я. – И почему уже? Тут есть чего бояться?

Юджин издал короткий смешок.

– Новенькие всегда боятся, – сказал он. – Особенно когда едут в лифте. Кабина без дверей нервирует – начинаешь думать, что дверей нет потому, что корпорация на всем экономит. А потом начинаешь думать, что ждет тебя внизу, и это пугает.

– А что ждет меня внизу? – спросил я.

– Увидишь, – ответил Юджин. – Ничего ужасного, жить можно. У шлюза тебя Рик встретит, он уже почти на месте. Не волнуйся, все будет в порядке. Вибрацию чувствуешь?

– Ну, есть что-то такое…

– Зубы не клацают?

– Нет. А что, должны?

– Не должны, – Юджин снова засмеялся. – Ладно, не грузись пока. Хочешь узнать, почему наверху нет дверей?

– Ну.

– Что ну?

– Допустим, хочу.

– Допустим или хочешь?

Манера Юджина вести разговор начала меня злить.

– Хочешь честный ответ? – спросил я. – Рано или поздно я все равно все узнаю, но если ты хочешь рассказать прямо сейчас – буду благодарен. Мне сейчас все равно делать нечего.

– Молодец! – сказал Юджин. – Замечательно держишься, так и продолжай. А дверей нет потому, что вокруг вакуум и температура минус девяносто. Жидкая смазка замерзает, а ставить магнитную подвеску нет смысла. Да и зачем там дверь, когда вокруг вакуум?