История герцогов Бургундии из дома Валуа (1364–1477). Том 2

Переводчик Валерий Алексеевич Антонов

© Проспер де Барант, 2026

© Валерий Алексеевич Антонов, перевод, 2026

ISBN 978-5-0070-8603-5 (т. 2)

ISBN 978-5-0069-9593-2

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

ИСТОРИЯ БУРГУНДСКИХ ГЕРЦОГОВ ДОМА ВАЛУА — 1364—1477

Второй том труда французского историка и пэра барона де Баранта «История герцогов Бургундских дома Валуа», посвящённый правлению Филиппа Смелого (1364—1384), охватывает ключевые политические и военные события сложного периода Столетней войны и внутренних междоусобиц во Франции. В книге подробно рассматриваются такие темы, как влияние герцога Бургундского при королевском дворе, конфликты с герцогами Гельдерна и Бретани, планирование военных экспедиций в Англию и Африку, убийство коннетабля Франции Оливье де Клиссона, начало безумия короля Карла VI и борьба за регентство между его родственниками. Особое внимание уделено формированию Бургундской фракции в противовес партии герцога Орлеанского, переговорам с Англией, крестовому походу и разгрому при Никополе, а также непрекращающемуся церковному расколу (Великой схизме). Исследование основано на хрониках и документах эпохи и представляет политическую историю как драму личностей и амбиций, закладывающих фундамент для будущего противостояния, которое достигнет апогея при преемниках Филиппа Смелого.

Том второй — Филипп Смелый

«Франция на рубеже XIV—XV веков: болезнь короля, раскол власти и поиски национального пути».

Представленный текст второй книги из хроники, относящийся к периоду правления Карла VI Безумного (1380—1422), является не просто историческим повествованием, а концентрированным отражением глубокого кризиса, поразившего французское государство. Этот кризис был тройственным: династическим (болезнь монарха), политико-религиозным (Великий западный раскол) и социально-военным (Столетняя война). Анализ текста позволяет увидеть, как эти линии сплетались в тугой узел, определяя трагическую судьбу Франции.

1. Центр кризиса: «пустой трон» и борьба за регентство.

Фигура короля Карла VI, периодически теряющего рассудок, становится символом распада центральной власти. Его болезнь — не просто личная трагедия, а фактор дестабилизации государства. Эпизоды, когда король не узнает жену, пытается уничтожить королевские лилии и находится под влиянием герцогини Орлеанской, метафорически описывают распад самой монархической идеи. «Пустой трон» провоцирует ожесточенную борьбу за регентство между группировками герцогов Бургундского, Орлеанского и Беррийского. Эта «война всех против всех» в верхах парализует государство: переговоры с Англией заходят в тупик, а внутренние конфликты (вроде войны Клиссона с герцогом Бретани) лишь подогреваются принцами крови, преследующими личные интересы. Бессилие «верхов» компенсируется суеверием «низов»: неспособность врачей объяснить болезнь короля приводит к поиску «магических» причин и появлению фигуры шарлатана Арно Гийема, что подчеркивает общую атмосферу иррациональности и отчаяния.

2. Внешний и религиозный вызов: мир, который невозможен.

Переговоры в Леленгене между Францией и Англией демонстрируют фатальную взаимосвязь внутренних и внешних проблем. Желание мира (искупление поражений при Креси и Пуатье) наталкивается не только на непримиримость англичан, но и на церковный раскол. Отказ англичан от легата авиньонского папы Климента VII и требование «деградации» авиньонского папы показывают, как религиозный вопрос (поддержка римского Урбана VI против авиньонского Климента) стал инструментом большой политики, блокирующим дипломатию. Предложение герцога Бургундского отложить церковный вопрос и заняться сначала миром, а потом, с помощью Парижского университета, искать пути к унии, было разумным, но невыполнимым. Раскол церкви раскалывал и светские союзы, делая общеевропейский мир недостижимым.

3. Общество в поиске точки опоры: фигура «честного чиновника».

На фоне безумия короля и интриг принцев текст выделяет две социальные силы, пытающиеся сохранить целостность государства: горожане (в лице прево Жювеналя) и интеллектуальная элита (Парижский университет).

История с ложным обвинением прево Жювеналя — это миниатюра политической борьбы. Честный администратор, защищающий интересы королевства (и ранее пытавшийся спасти несправедливо арестованных сановников), становится жертвой клеветы со стороны партии герцога Бургундского. Однако его спасение — благодаря случайности (потеря документов собакой) и, главное, прямой поддержке короля в момент просветления — символизирует хрупкость справедливости и остаточной легитимности монархии. Сцена, в которой 400 горожан сопровождают Жювеналя в Венсенн, а затем король называет его «прудомом» (честным человеком), указывает на формирование общественного мнения и авторитета «третьего сословия», которое уже не может игнорировать любая власть.

Парижский университет, в свою очередь, представлен как носитель разума и единства. Ему король делегирует поиск пути к преодолению церковного раскола — задачи общеевропейского масштаба. Это признание интеллектуального авторитета университета как стабилизирующей силы в хаотичном мире.

4. Роковая двойственность военных реформ: сила народа как угроза элите.

Наиболее показателен финальный эпизод с военной реформой. Совет короля, анализируя причины побед англичан, делает гениальный и прогрессивный вывод: сила Англии — в ее свободных лучниках из communes (общин). Франция пытается перенять этот опыт, заменяя вредные азартные игры народной массовой военной подготовкой (стрельбой из лука и арбалета). Инициатива имеет огромный успех, в нее включаются все, включая детей. Но здесь система дает сбой. Власть имущих охватывает панический страх: «как бы commun peuple не осознал своей силы и не стал могущественнее принцев и дворян». Страх перед собственным народом оказывается сильнее страха перед внешним врагом. Реформа сворачивается, народ возвращается к «дурным азартным играм», а страна лишается шанса создать современную, национальную по духу армию. Этот момент является ключом к пониманию будущих поражений Франции: феодальная аристократия была готова пожертвовать безопасностью государства, лишь бы сохранить свою сословную монополию на силу.

Болезнь короля обнажила все язвы: сепаратизм феодальных клик, тлеющую войну с Англией, религиозный раскол. В этих условиях зарождаются новые силы — горожане и интеллектуалы, — способные стать опорой для централизованной монархии и национального единства. Однако архаичная сословная система, воплощенная в принцах крови, оказывается неспособной к таким радикальным преобразованиям. Отказ от масштабной военной реформы из страха перед народом — это симптом более глубокого недуга: неготовности элиты к построению нации. Франции потребуются еще долгие десятилетия хаоса, гражданской войны между арманьяками и бургиньонами и национального унижения, прежде чем этот урок будет, наконец, усвоен и начнется трудный путь к централизации и созданию абсолютной монархии как ответа на вызовы времени. Описанный период — это момент, когда история Франции могла пойти по иному пути, но силы консерватизма и страха оказались сильнее.

Филипп Смелый

Книга вторая

Военные приготовления к высадке в Англии. — Ссора герцога Бретонского с коннетаблем Клиссоном. — Война с герцогом Гельдернским. — Удаление дядей короля от управления. — Убийство коннетабля. — Безумие короля. — Его дяди вновь обретают власть. — Переговоры с англичанами

Таким образом, умиротворив Фландрию, герцог Бургундский задумал осуществить грандиозный проект высадки в Англии с грозным вооружением. Новый мотив, добавлявшийся к пылкости молодого короля и всех его рыцарей, подстегивал выполнение стольких обязательств, взятых столь публичным образом. Герцог Ланкастерский собирался совершить большой поход в Испанию против короля Кастилии, самого верного и могущественного союзника Франции. Поэтому приготовления возобновились, и никогда ещё не готовились к войне с большей помпой и затратами; новые налоги, и более тяжёлые, чем те, что взимались за последние сто лет, были возложены на всякого рода лиц, на каждый город, на каждый крупный город и на всю сельскую местность. Многие были обложены налогом в четверть или треть их состояния, были даже такие, с кого требовали больше, чем они имели [1].

Были созваны все самые дальние сеньоры. Союзников Франции также пригласили присоединиться к армии. Корабли были собраны по всему морскому побережью, от Кадиса до Пруссии. Но голландцы и зеландцы предоставляли свои суда только за хорошую цену и наличными. Жители Зирикзее в Зеландии даже отказались чем-либо содействовать экспедиции против англичан.

В конце концов, никогда ещё в христианском мире не видели такого флота: так что уже в сентябре 1386 года в порту Слёйса насчитывалось тысяча двести восемьдесят семь судов. Коннетабль, со своей стороны, собирал другой в Трегье, в Бретани. Всё делалось с таким размахом, что была сооружена деревянная крепость, которую должны были перевезти в Англию, и все части которой можно было собрать на месте, чтобы разместиться по прибытии. Каждый сеньор соперничал в великолепии запасов, которые он грузил на борт, и особенно в украшении предназначенных ему судов [2]. Повсюду виднелись лишь росписи и позолота на мачтах; всё было украшено гербами; паруса были выдержаны в цветах каждого рыцаря. Баннеры, гюйды, флаги из богатой ткани развевались на ветру. Говорили, что сир де ла Тремуйль потратил более двух тысяч франков на украшение своего судна [3]. Но ничто не могло сравниться с кораблём герцога Бургундского. Снаружи он был весь расписан золотом и лазурью. На нём было пять больших баннеров с гербами герцогства Бургундского, графства Фландрского, графства Артуа, графства Ретель и графства Бургундского; четыре морских флага с лазурным полем и белым хвостом; три тысячи вымпелов с девизом Герцога; он, несомненно, был выбран для данного случая, но герцог сохранил его навсегда; это были слова: «Il me tarde» («Мне не терпится»). Его также вышили золотом на парусах, окружив маргаритками [4].

Это великолепие дорого обходилось народу; они льстили себя по крайней мере надеждой, что на этот раз их деньги и лучшее из их имущества не будут растрачены впустую и что англичан и их предприятия удастся обуздать навсегда [5]. Герцог не только взимал налоги со своих бургундских подданных, но и искал всевозможные средства для получения ресурсов. Он продал своё покровительство коммуне Безансона, вольному имперскому городу, пообещав за пятьсот франков в год содержать гарнизон не в самом городе, но в соседнем замке Шатийон, с губернатором по выбору коммуны.

В то же время он вытянул из своего доброго города Дижона крупную сумму в восемь тысяч золотых франков для улаживания процесса, который его прокурор возбудил против мэра и эшевенов. Речь шла главным образом о праве, на которое претендовала коммуна, — освобождать от налогов и распределять их по своему усмотрению. Она проиграла в своих притязаниях и была вынуждена признать, что чиновники Герцога будут совместно с магистратами наблюдать за сбором тальи и субсидий. Парижский парламент утвердил это соглашение [6].

Между тем вот уже более трёх месяцев рыцари съезжались со всех сторон и размещались в городах Фландрии и Артуа. Повсюду пекли сухари, наполняли бочки вином, солониной, мукой, салом, маслом, солью, луком, яичными желтками, овсом и даже сеном для лошадей. Казалось, будто собирались основать какую-то большую колонию вдали [7]. У всех были добрые намерения, но все думали, что это не лёгкое приключение. Герцог Бургундский принял все свои последние распоряжения.

Он торжественно составил своё завещание в Аррасе 13 сентября в присутствии Жана де Вьенна, адмирала Франции, сира де ла Тремуйля, бургундского камергера, Жана Канара, канцлера, Ги де Понтайе, маршала, Гийома де ла Тремуйля и Удара де Шазерона. Он прежде всего распорядился, чтобы его тело было погребено в усыпальнице, камни для которой он уже заранее приобрёл, в Шартрёз де Шанмоль, основанном им монастыре; он желал, чтобы его самый дорогой кузен и верный камергер, сир де ла Тремуйль, был погребён у его ног; он запрещал пышные и дорогие похороны и просил лишь месс и молитв; он назначил огромное количество завещаний в пользу бедных и больниц в своих владениях и в Париже. Он предписывал множество благочестивых учреждений для церквей, капитулов и монастырей, особенно для Шартрёз де Шанмоль. Чтобы возместить паломничества, которые он намеревался совершить к святому Клоду, святому Антонию Вьеннскому, к Богоматери в Пюи-ан-Овернь и которые его здоровье и служба королю всегда мешали осуществить, он оставлял крупные суммы этим трём церквям. Бедным школярам Парижского университета он дарил сто золотых франков. Он завещал двадцать тысяч франков слугам своего двора, подтверждал пожалования, ранее сделанные сирам де ла Тремуйлю и своим главным рыцарям. Его долги не были забыты, и он настоятельно рекомендовал их выплатить. Он наказывал своим преемникам бережно хранить реликварий, полученный им от своего возлюбленного брата, короля Карла. Он оставлял красивый бриллиант своему брату герцогу Беррийскому, распоряжался, чтобы несколько других драгоценных камней переходили по наследству будущим герцогам Бургундским. Остальные он отдавал герцогине с тем, чтобы она выплатила половину их стоимости для исполнения завещательных распоряжений.

Он также заранее разделил имущество между детьми. Жан, граф Неверский, его старший сын, должен был получить Бургундию и Фландрию. Антуан, второй, унаследовал бы Артуа, Ниверне, Ретельуа и сеньорию Дуэ. Своим дочерям он оставлял лишь денежные суммы.

Он также тщательно определял, какими должны быть совет и двор его преемника. Он хотел окружить его как во Фландрии, так и в Бургундии слугами, чья верность и умение были проверены, и чтобы ничего не менялось в управлении его государствами.

Герцогиня Бургундская и граф Неверский подписали это завещание вместе с ним; они обязались исполнить все его волеизъявления [8].

Король, не менее усердный, чем любой из его рыцарей, уже покинул Париж, попрощавшись с королевой, герцогиней Орлеанской и всеми дамами дома Франции. Он присутствовал на торжественной мессе, отслуженной в соборе Парижской Богоматери для успеха его оружия. Затем он отправился просить орифламму в Сен-Дени; сначала ему отказали, ибо это священное знамя должно было выноситься лишь против неверных и для защиты королевства, но никогда — для завоевания других стран. Оттуда он прибыл в Санлис, где своим присутствием подгонял приготовления к войне; затем в Амьен, потом в Аррас, где соединился с герцогом Бургундским.

Ничто не могло сравниться с радостью сеньоров и рыцарей. «Мы идём, — говорили они, — против этих проклятых англичан, которые столько зла и бедствий причинили Франции. Наконец-то на этот раз мы отомстим за наших отцов, братьев и друзей, которых они умертвили» [9]. Именно в этом пылу и воинственном духе они покидали свои дома и пересекали страну, чтобы прибыть во Фландрию. В местах, где они проходили, их было так много, что вся местность была опустошена и разорена. Ничего не осталось в сельской местности, уже разорённой налогами. Богатые впадали в отчаяние, бедные бежали; крестьяне, собравшие и убравшие свой урожай, сохраняли лишь солому, и если они хотели высказаться, их избивали или убивали; пруды вылавливались; дома разбирали на дрова. Приди англичане во Францию, они не смогли бы нанести большего ущерба, чем отряды французских людей войны. «У нас нет денег, — говорили они, забирая всё; — по возвращении мы вам заплатим». Бедный народ втихомолку проклинал их и говорил шёпотом: «Идите, и пусть ни один из вас не вернётся!» [10]

Всё было готово: меры приняты, порядок установлен; король прибыл в порт Слёйс. Каждый день повторяли: «Король отплывает завтра». Он и сам для удовольствия поднимался на свой корабль и говорил: «Мне очень хочется отправиться, и я думаю, что буду хорошим моряком, потому что море мне не досаждает». Но ожидали герцога Беррийского, который всё ещё был в Париже. Король написал ему, чтобы он приезжал, и получил в ответ лишь то, что тому стоит развлекаться и хорошо есть, ожидая [11]. Этот ответ привёл короля и герцога Бургундского в великий гнев. Беспорядок начал проникать в эту многочисленную армию. Припасы были дороги; рыцари расточительно тратились, наперебой друг перед другом, без всякой предусмотрительности. Великие сеньоры исправно получали своё жалованье от казначеев войск, но простые рыцари не видели ни денье. Их отсылали от недели к неделе. Одни были вынуждены закладывать своё вооружение; другие, когда им удавалось получить жалованье за восемь дней вместо восьми недель, которые им были должны, возвращались по домам. Погода становилась холодной и ненастной; все ссорились и роптали из-за таких странных проволочек. Воины, огорчённые этим, становились ещё более жестокими по отношению к горожанам и местным жителям, так что те были готовы взбунтоваться. Воспоминания о Розебеке и жестокостях французов смешивались с их новыми страданиями. Немногое помешало разразиться всеобщему восстанию, и, возможно, ни один рыцарь, ни один оруженосец не вернулся бы во Францию. К счастью, сир де Гистелю удалось своими добрыми речами успокоить жителей Брюгге, которые уже начали браться за оружие [12].

Наконец герцог Беррийский пустился в путь, двигаясь неспешно; он прибыл в Слёйс. «Без вас, дядя, — сказал король, — мы были бы уже в Англии». Герцог Беррийский лишь рассмеялся и ответил насмешками и издевательскими словами, обратив всё в шутку. Однако он осмотрел приготовления, и все решили, что наконец-то отправятся. Но спустя неделю он заявил, что время года слишком позднее; что ветер встречный; что флот коннетабля был повреждён бурей по пути из Трегье; что армия находится в плохом порядке; что, наконец, не следует допускать, чтобы король лично участвовал в столь опасной экспедиции; что он категорически против этого, но готов отправиться сам со своим братом Бургундским. «Если кто-то поедет, то поеду и я», — говорил король. Короче говоря, было решено, что предприятие будет отложено до следующего года и что король вернётся во Францию. Это означало отказ от всего. Сеньоры и рыцари были в ярости. Их обманули и разорили. Они продали свои припасы за бесценок, чтобы получить хоть какие-то деньги и иметь возможность вернуться домой. Добрые города и всё королевство были истощены налогами, плоды которых пропали даром. Флот был рассеян бурей, и англичане захватили множество судов. Прекрасная деревянная крепость осталась у герцога Бургундского, и от стольких обещаний и стольких расходов ничего не осталось [13].

Тем не менее, было решено не прекращать из-за этого вести сильную войну с англичанами. Герцог Ланкастерский отправился в Испанию, чтобы оказать помощь королю Португалии против короля Кастилии. Было решено послать туда армию под командованием герцога Бурбонского, сиров де Линьяка и де Пассака. Не хватало денег: была наложена новая талья; и были так спешны, что вместо того чтобы позволить жителям добрых городов самим собирать свой налог и отчитываться о его размере в Париже, королевские комиссары были разосланы повсюду; там, не слушая возражений сеньора или коммуны, они вызывали двенадцать самых богатых, требовали с них всю сумму налога и, в случае неуплаты, отправляли в тюрьму, предоставляя им самим потом взыскивать её с более бедных. Жители Шампани и Пикардии, доведённые до нищеты множеством талей, которые шли одна за другой, бежали, покидая свои жилища, и в большом числе отправлялись селиться в Эно или епископстве Льежском, где талья была неизвестна [14]. Оттого примерно в это время случилось так, что святой отшельник, казавшийся благочестивейшим из людей и воспитанный в суровых подвигах покаяния, явился ко двору и попросил поговорить с королём. В доказательство своей миссии он показывал крест, чудесным образом запечатлённый на его руке. Сначала ему отказали, и это наделало достаточно шума; но наконец король пожелал увидеть и выслушать его. Тогда он сказал, что Бог открыл ему, что если субсидии не будут отменены, Его рука тяжко ляжет на короля; что Он накажет его в его лице и лишит его всякого потомства. Король был весьма потрясён словами отшельника и всерьёз задумался об отмене субсидий. Герцоги Бургундский и Беррийский, узнав об этом, явились к нему; они сказали ему, что этот отшельник — не более чем безумец и что не следует обращать внимания на его слова. Они показали королю, что без субсидий не будет средств вести войну и содержать его двор и двор королевы. Таким образом, ничего не изменилось [15].

В то же время, когда французская армия выступала в поход на Кастилию, англичан атаковали и с моря. Коннетабль собирал остатки флота в Трегье и хотел, воспользовавшись великими раздорами, царившими тогда в Англии, высадиться там с несколькими тысячами копий. Сир де Куси и нормандские дворяне также начали действовать на море и нападать на английские суда. Их успехи поначалу были удачными: они разбили вражеский флот под командованием мессира Хью Деспенсера, взяли его в плен и захватили богатую добычу.

Англичане, в свою очередь, получили благоприятный случай. Они подстерегли фламандский флот, который ежегодно отправлялся за сентонжскими и пуатевинскими винами в Ла-Рошель и вёл торговлю со всей этой областью Франции; они атаковали конвой, когда он, богато нагруженный, собирался вернуться в порты Фландрии. Бой был жестоким. Фламандцами командовал искусный адмирал, очень любимый Герцогом, по имени Жан Бюкк. Граф Арундел был адмиралом английского флота; Пьер Дюбуа был с ним и, поскольку он был опытным моряком и знал манёвры фламандцев, давал мудрые и смелые советы. Фламандский флот был разбит, Жан Бюкк попал в плен, и если бы порт Слёйса не предоставил убежища рассеянным судам, всё было бы потеряно. Пьер Дюбуа хотел атаковать Слёйс и, возможно, удалось бы захватить его с первого раза. Англичане высадились поблизости и причинили много опустошений на побережье [16].

Герцог Бургундский очень огорчился потерей своих кораблей и адмирала. Но в остальном всё ему удавалось. Он распоряжался королём Франции по своему усмотрению. Он добился от него разрешения сохранить Лилль, Дуэ и Орши, которые он когда-то обязался вернуть после смерти графа Фландрского. Он постоянно получал суммы королевских налогов, наложенных на Бургундию и другие его владения во Франции; постоянно король возмещал ему крупные суммы на расходы, которые он якобы понёс в интересах королевства. Поэтому он расточал свою щедрость при дворе и на всё, что окружало короля; это были по всякому случаю великолепные подарки и подношения королю, королеве, герцогу Беррийскому. Он дарил им бриллианты, жемчуг, изделия золотых дел мастеров самой прекрасной работы, ткани из золота и серебра. Его собственная семья и главные слуги также были одарены с неслыханным великолепием. Он обставлял свои замки тканями и аррасскими коврами прекраснее всех, что видели до тех пор. Он был не менее щедр к церквям и дарил им богатейшие облачения. Брак двух его дочерей также стал поводом для великой расточительности и расходов. Он обручил вторую с Леопольдом Австрийским, который ранее предназначался для старшей, вышедшей замуж за герцога Вильгельма Баварского. Третью, едва родившуюся, он обручил по торжественному договору с Амедеем, сыном графа Савойского. Таким образом, герцог Бургундский обеспечивал себе могущественных союзников; но он также был очень верен в оказании им добрых услуг. Граф Савойский, оказавшись в войне с маркизом Монферратским, получил от него сто латников под командованием сира Готье де Вьенна. Вскоре после этого он отправил двести двадцать латников под командованием Гийома де ла Тремуйля на помощь своей тётке, герцогине Брабантской, которая воевала с герцогом Гельдернским [17].

Это дело внезапно приобрело большое значение. Этот князь вступил в союз с англичанами и принял от них пенсион в четыре тысячи франков; ободрённый их покровительством, он послал вызов королю Франции. Его отец, герцог Юлихский, был человеком мудрым, которого в своё время король Карл V привлёк в союзники Франции большими дарами; он даже сделал его своим вассалом, пожаловав ему сеньорию Вьерзон. Поведение сына казалось ему неблагоразумным, и он говорил ему: «Гийом, вы наделаете столько, что мы дорого заплатим за вашу поездку в Англию. Разве вы не знаете, что герцог Бургундский могущественнее любого князя? Как сможете вы противостоять столь грозному сеньору?» На что герцог Гельдернский отвечал: «Чем он богаче и могущественнее, тем лучше с ним воевать. Я предпочитаю иметь дело с богатым сеньором, у которого много владений, нежели с каким-нибудь мелким графом, с которого мне нечего взять. За один удар, что я получу, я нанесу шесть. К тому же, у меня будет помощь короля Англии и императора Германии, его союзника». — «Честное слово, сын мой, вы безумны, — продолжал герцог Юлихский, — и пройдёт немало времени, прежде чем ваши надежды сбудутся» [18].