История герцогов Бургундских из дома Валуа — 1364—1477. Том 4

Книга третья

Осада Буржа. — Осерский мир. — Господство фракции мясников. — Возобновление военных действий. — Мир в Понтуазе. — Герцог Бургундский покидает Париж. — Он не может туда вернуться. — Король выступает против него. — Аррасский мир. — Англичане высаживаются во Франции. — Переговоры с герцогом Бургундским. — Взятие Арфлёра.

КОРОЛЬ выехал из Венсена 6 мая вместе с герцогом Бургундским, герцогом Гьеннским и многочисленной и блестящей армией. При его отъезде депутаты города и университета явились к нему и умоляли его, если он заключит какой-либо договор с принцами, прямо включить их в него и гарантировать им защиту от ненависти, которую они навлекли на себя, поддерживая партию короля. Он официально удовлетворил их просьбу.

Король проследовал через Мелен, Монтеро и Сан. Он был вынужден провести несколько дней в этом городе, потому что получил там сильный удар копытом лошади в ногу; но, не дожидаясь полного выздоровления, он возобновил путь вопреки совету благоразумных людей; он хотел показать себя, как он говорил, радеющим о своей должности капитана армии и заслужить добрую славу воина. Герцог Бургундский также способствовал ускорению марша короля; он настолько ускорил отъезд, что, хотя был день Пятидесятницы, король прослушал только низкую мессу. Это было весьма осуждено и показалось совершенно противоречащим древним обычаям французских королей.

Была веская причина не терять ни дня. Соглашение принцев с англичанами могло быть заключено [1], и тогда война стала бы гораздо более трудной. Вскоре действительно узнали, что коннетабль д'Альбре, посол герцога Беррийского и герцога Орлеанского, подписал 8 мая договор, проект которого уже был известен. Король Англии не колебался между двумя партиями: герцог Бургундский не обещал ему ничего определенного; он даже еще не обязался выдать свою дочь за принца Уэльского. Мы видели, напротив, какие предложения сделали ему арманьяки. Король Генрих уже тогда начал испытывать некоторые угрызения совести относительно союза с убийцей покойного герцога Орлеанского. Он поразмыслил, что его долг — помочь сеньорам, которые признавали себя его вассалами; из чести и выгоды он принял эти выгодные условия [2]. Герцог Бургундский узнал также, что его добрые города во Фландрии получили от короля Англии письмо следующего содержания:

«Генрих, милостью Божией король Англии и Франции, повелитель Ирландии, почтенным и мудрым сеньорам, бюргерам, эшевенам и попечителям городов Гента, Брюгге и других, нашим дражайшим и особливым друзьям. Дражайшие и достопочтенные сеньоры, до нас дошло сведение, как под именем нашего противника Франции, герцог Бургундский, граф Фландрский, направляет свой путь в нашу страну Аквитанию, дабы разорить её, равно как и наших подданных, и особливо наших дражайших и возлюбленных кузенов, герцогов Беррийского, Орлеанского и Бурбонского; графов Ангулемского и Арманьяка и сеньора д'Альбре. Посему, если ваш сеньор упорствует в своем завистливом и дурном намерении, соблаговолите известить нас вашими письмами, и как можно скорее, желают ли люди страны Фландрской соблюдать за свой счет перемирия, недавно заключенные между нами, не оказывая содействия дурному намерению наших сеньоров против нас. И если вы, дражайшие друзья и почитаемые сеньоры, и коммуны Фландрии, желаете их соблюдать, мы намерены и предлагаем сделать то же с нашей стороны. Дражайшие и почитаемые друзья, да хранит вас Святой Дух. Дано в Вестминстере 13 мая 1413 года.»

Добрые города ответили, что герцог Бургундский и граф Фландрский может по своей воле помогать королю, своему верховному сеньору, но что они желают соблюдать перемирие.

Таким образом, ничего не было более важным, чем завершить начатое предприятие до прибытия англичан. Граф де Сен-Поль был послан на границы Пикардии, чтобы противостоять действиям людей Кале; король Сицилии — в Перш, чтобы захватить владения графа Алансонского. Маршал де Луаньи с парижанами направился к городу Дрё, который был главным убежищем арманьяков и складом их добычи. Остальная армия двигалась с королем.

Сначала он захватил Фонтене и Ден-ле-Руа, две крепости в Берри, которые оборонялись недолго; затем он отправился лагерем к Буржу, где укрылись герцог Беррийский, герцог Бурбонский, сир д'Альбре, граф Осерский, архиепископ Санский, епископ Парижский, архиепископ Буржский и множество сеньоров из партии арманьяков.

Среди советников, окружавших короля, многие огорчались, видя, что герцог Бургундский столь живо ведет эту войну и не пытается в очередной раз предотвратить ее путем соглашения. Сам король испытывал некоторую печаль, идя сражаться против своего старого дяди Беррийского, наставника и опекуна своей юности. Уже по его просьбе он пощадил гарнизон Ден-ле-Руа, несмотря на крики бургундцев, желавших напасть на людей с белой перевязью[3]. Начали с того, что послали требовать сдачи города Буржа. Герцог Беррийский ответил, что он родственник и слуга короля, готовый открыть ворота ему и монсеньору герцогу Гьеннскому, но что в их компании есть люди, которым там не место; что поэтому он будет защищать свой город для короля наилучшим образом.

Тогда решили приступить к осаде. Давно уже не представлялось столь торжественного случая; король посвятил в рыцари более пятисот человек; многие тотчас же подняли свои знамена. Атака началась 11 июня. Город был велик; две небольшие реки, сливавшиеся в нем, образовывали обширные болота. Потребовалась бы гораздо более многочисленная армия, чтобы окружить его. Решили взять штурмом одни из ворот. Для осады Ден-ле-Руа была изготовлена большая машина, называемая «грьет», которая с помощью пороха метала огромные камни. Требовалось двадцать человек, чтобы управлять ею; она производила большие разрушения среди осажденных и действовала с такой силой и шумом, что была небезопасна и для тех, кто ее обслуживал.

Обе армии были крайне озлоблены. Со стен и из лагеря выкрикивали друг другу оскорбления[4]. Осажденные называли своих противников предателями и дурными бургундцами. Они упрекали их в том, что те держат в плену в его собственной палатке короля, который не был в здравом уме ни в мыслях, ни в речах. Они называли герцога Бургундского бесчестным убийцей и говорили, что без него они открыли бы ворота королю. Их клич был: «Да здравствует король, герцог Беррийский и герцог Орлеанский!» Герцог Бургундский часто слышал эти речи и молчал, твердо намереваясь отомстить. Осаждающие называли других мятежниками против короля, их верховного сеньора, и осыпали их всеми бранными словами, какими обычно честили арманьяков.

Однако удивлялись, что столь сильный гарнизон, который не был полностью заперт, не предпринимает никаких вылазок. Два дня спустя по лагерю распространился слух, что только что заключено перемирие для переговоров о мире. Тогда все разоружились и вернулись в свои палатки, чтобы укрыться от жары, которая в тот день была сильной[5]. Около трех часов пополудни два пажа сира де Крои, ведя своих лошадей на водопой, увидели вражеский отряд, пробиравшийся через виноградники, чтобы внезапно напасть на лагерь. Тревога была поднята немедленно, все бросились к оружию. Новоиспеченные рыцари ухватились за этот случай, чтобы отличиться. Осаждавшие были жестко отброшены и потеряли многих из своих. Среди пленных оказался слуга сира д'Альбре, который раскрыл заговор, скрывавшийся за этим предприятием. Принцы имели многочисленных осведомителей в лагере. Мессир Робер де Буассе, первый обер-гофмейстер короля, магистр Жоффруа де Виллон, секретарь герцога Аквитанского, Жиль де Суази и Ангерран де Сёр, оруженосцы, сообщали им всё, что происходило в армии и в совете. Именно они распустили слух о перемирии. Люди, вышедшие из города, должны были получить поддержку отряда пехотинцев; те, через другие ворота, должны были предпринять вторую атаку. Таким способом надеялись поджечь «грьет»; всё было даже готово для похищения короля и герцога Гьеннского; это была главная надежда.

Первый обер-гофмейстер и его сообщники признались в том, в чем их обвиняли, и были обезглавлены. Герцог Бургундский удвоил меры предосторожности и подозрительность.

Осада затягивалась; продовольствие и фураж заканчивались. Их приходилось доставлять издалека. Край был беден; именно из Ниверне и города Ла-Шарите приходилось доставлять обозы. Хотя сир де Элли и сир де Рамбюр отвечали за их сопровождение, гарнизон постоянно их беспокоил, а иногда и захватывал врасплох; гарнизон продолжал действовать в открытом поле. Также в Сансерре находился отряд арманьяков, который вел ожесточенную войну против фуражиров королевской армии; но великий магистр королевского двора мессир Гишар Дофин сумел переманить своего кузена, командовавшего крепостью Сансерр, и тот сдал ее.

Болезни уже начинали опустошать армию. Болота Буржа были очень нездоровы. Говорили, что арманьяки отравили все колодцы. Нехватка ощущалась с каждым днем все сильнее. Напрасно торговцам обещали хорошую и надежную охрану[6]. Поскольку им плохо платили, они не стремились приезжать.

Тогда герцог Бургундский решил перенести атаку на другой берег реки, где местность была менее разорена. Одновременно он послал прево в Париж за деньгами.

С момента отъезда короля весь город, казалось, был занят лишь молитвами о восстановлении мира, или об успешном исходе королевского оружия, и о сохранении его здоровья. Каждое воскресенье устраивались великолепные процессии, во время которых несли мощи святых, где духовенство и епископы, бывшие тогда в Париже, шествовали с величайшей пышностью, сопровождаемые сорока или пятьюдесятью тысячами горожан, университетом, Парламентом, всеми школярами, босыми и с зажженными свечами в руках. Никогда не видели такого благочестия и столь печальных процессий. Каждый постился и умерщвлял плоть, чтобы вымолить у небес конец стольких бедствий; Франция вот уже два года была разоряема, предаваема огню и мечу[7].

Тем временем парижское ополчение совершало походы, преследуя арманьяков, которые еще удерживали некоторые места в Босе. Оттуда они под началом маршала де Луаньи отправились атаковать Дрё. Место было сильное, и осажденные много насмехались над толстыми парижскими бюргерами. Ополчение проявило такую энергию и мужество, что вскоре пробило брешь, доступную для штурма, и взяло город приступом; он был жестоко разграблен. Остатки гарниона укрылись в замке, который продолжал обороняться. Поскольку не могло быть, чтобы его взяли так легко, а осада затягивалась, парижане из ополчения начали говорить, что их предали, и что назначенные им командиры получают деньги от арманьяков. Им, однако, внушили, что маршал де Луаньи — один из хороших; они не знали, кому доверять, и уверяли в своем гневе, что им хотят помешать очистить королевство от всех этих предателей и дворян, которые ненавидят их так сильно, потому что они сражаются не хуже их[8].

Прево удалось собрать деньги для осады Буржа не без труда. Арманьяки, предупрежденные о прибытии конвоя, предприняли попытку его захватить. Но сир де Элли и пикардийские люди с оружием пришли на помощь и отбили людей из гарнизона.

Осада не продвигалась. За нехваткой последовала эпидемия. Она опустошала королевскую армию. Уже около восьми тысяч человек[9] погибли. Сир Жиль Бретонский, второй брат герцога, граф де Мортань, брат короля Наваррского, сир Эме де Вири, сир де Гистель, многие другие знаменитые рыцари были смертельно больны. Засуха была необычайной. Испарения болот, заражение от трупов распространяли повсюду заразу. Уныние начало охватывать осаждающих. Люди доброй воли, которые всегда трудились ради мира, воспользовались таким настроением умов; они преуспели прежде всего у герцога Гьеннского. Это был молодой принц без энергии и активности, тяжелый телом и характером, который проявлял вкус только к своим удобствам и удовольствиям; он любил пышность во всем, но не желал утруждать себя[10]. Он начал с того, что выказал недовольство всеми бедствиями, которые причиняли провинции Берри, которая после смерти его дяди должна была перейти в его апанаж. Вскоре он приказал прекратить разрушать машинами и пушками его прекрасный город Бурж. Герцог Бургундский, видя, что осаду перестали вести активно, заговорил об этом со своим зятем; он вскоре заметил по его ответу, что больше не владеет его умом, и что герцог Гьеннский теперь слушает других советников. В самом деле, после нескольких слов этот принц заявил, что война должна непременно закончиться. Герцог Бургундский умолял его, по крайней мере, чтобы это было на условиях, согласованных в совете, и чтобы от мятежников требовали полного подчинения. «Война слишком затянулась, — возразил дофин, — она ведется в ущерб королевству, королю, моему отцу, и мне самому. Мы ведем ее против моего дяди, моих кузенов, моих ближайших родственников, которые могли бы окружать меня и служить мне в большом числе. Однако я хочу, чтобы они вернулись в повиновение королю».

Герцог Бургундский ответил смиренно. Он понял, что решение принято; к тому же пришло известие, что англичане высадились; город не мог быть взят силой, ни война закончена до их прибытия. Начали переговоры; маршал Савойский, которого его господин специально послал советовать королю мир, и сир Филибер де Найяк, великий магистр Родоса, взялись пойти к герцогу Беррийскому[11]. Сначала тот держался довольно надменно. Архиепископ Буржский от его имени произнес речь перед королем в присутствии всех принцев и его совета; там, в очень красивой речи, он засвидетельствовал от имени герцога Беррийского и его союзников великое почтение к королю, явное уважение к присутствовавшим принцам, не произнес имени герцога Бургундского и много настаивал на дурных советах и внушениях предателей и вероломных. Он просил свершить над ними правосудие и утверждал, что герцог Беррийский ни намеренно, ни фактически не оскорблял короля.

Сеньоры, которые извлекли выгоду из имущества арманьяков, не преминули ухватиться за резкость этого ответа, чтобы разжечь и подогреть раздор; но герцог Гьеннский остался глух к их советам; он часто повторял: «Высшее благо государства состоит в примирении королевского дома, и я желаю этого со страстной горячностью».

Великому магистру Родоса, который был урожденным вассалом герцога Беррийского и был им очень любим, удалось наконец смягчить его. К тому же герцог Беррийский не знал больше, как платить своим людям. Он продал или заложил свою серебряную утварь и драгоценности. Он велел чеканить монету с королевским изображением, но меньшей стоимости. Гарнизон испытывал нехватку продовольствия; город был разрушен камнями, которые метали осаждающие. Сам он был вынужден много раз менять жилье, потому что машины наводили на дом, как только он в него вселялся.

Поэтому он согласился на встречу с герцогом Бургундским. Место было условлено. Возвели барьер; с каждой стороны на некотором расстоянии поставили вооруженных людей, ибо никто не слишком доверял своему врагу. Затем оба принца приблизились в сопровождении своих советников, чтобы прибегнуть к ним, когда дойдут до обсуждения статей договора. Оба были облачены в доспехи. Герцог Беррийский, которому было более семидесяти лет, имел благородный и величественный вид, на нем был стальной шлем с поднятым забралом, украшенным драгоценными камнями; пурпурный жакет покрывал его доспехи; на нем была белая перевязь, отороченная маргаритками; кинжал у пояса, боевой топор в руке.

Едва они взглянули друг на друга, как, тронутые воспоминанием о дружбе, которая была гораздо древнее и длилась дольше, чем их ссоры, они протянули друг другу руки, затем обнялись и остались на мгновение так, прижавшись друг к другу. Герцог Беррийский нарушил молчание: «Племянник, — сказал он, — я поступил дурно, а вы — еще хуже. Нам следует постараться, чтобы королевство оставалось мирным и счастливым. — За мной дело не станет, дядюшка, — ответил герцог Иоанн». Все окружающие были растроганы до слез. Начали обсуждать статьи. После двухчасового совещания оба принца расстались, выказывая друг другу большую дружбу. Только герцог Беррийский сказал ему с некоторой долей обиды: «Ах, мой дорогой племянник и крестник, когда ваш отец был жив, между нами не нужно было барьера; мы с ним были вполне согласны. — Монсеньор, это не я, — ответил герцог Бургундский».

Возникло еще много трудностей. Обе партии были раздражены друг против друга как никогда. Арманьяки не могли признать себя побежденными и никоим образом не считали, что нуждаются в прощении. Наконец, воля герцога Гьеннского возобладала над всеми усилиями бургундцев. Было постановлено, что герцог Беррийский передаст королю и герцогу Гьеннскому ключи от Буржа и любого другого города, куда они пожелают войти со своими войсками, извиняясь за то, что прежде отказывал им во входе; что герцог и сеньоры откажутся от всякого союза с англичанами и врагами королевства; что они откажутся также от всякой конфедерации, образованной против герцога Бургундского, который, со своей стороны, откажется от тех, которые он мог создать против них; что они обещают помощь, службу и послушание королю против его противника Англии, как их к тому обязывают право и разум; что они исполнят статьи Шартрского мира и принесут клятву соблюдать их вновь; что герцог Бургундский и другие принцы, находящиеся при короле, обязуются употребить свое доброе посредничество для возвращения конфискованного имущества; наконец, что ни с той, ни с другой стороны не будет сохраняться никакой ненависти, ни злопамятства против кого бы то ни было, какого бы ранга или звания он ни был.

После согласования этих условий было решено отправить их герцогу Беррийскому и что король будет ждать его ответа во главе своей армии, выстроенной в боевой порядок, с развернутой орифламмой, чтобы, если потребуется, силой добиться повиновения своей власти.

Столь прискорбная крайность не потребовалась; герцог Беррийский со свитой из пятисот рыцарей принес ключи от города королю, который принял его с нежностью. Когда он обнимал своего внучатого племянника герцога Гьеннского, на глаза его навернулись слезы; он безоговорочно принес клятву соблюдать условия договора и обязался как от имени герцога Орлеанского, так и от своего собственного. Все добрые люди в армии радовались этому счастливому примирению. Мир был торжественно провозглашен в городе и в лагере. Было запрещено отныне употреблять слова «арманьяки» и «бургундцы», равно как и любые другие оскорбления, бывшие в ходу между двумя партиями. Однако герцог Беррийский и его сторонники продолжали носить свои белые перевязи, что сильно раздражало слуг герцога Иоанна; они называли это упрямство оскорблением величества короля.

В это время в лагерь прибыли король Сицилии и граф де Пентьевр; сначала они успешно воевали против графа Алансонского и захватили почти все его владения; но англичане под командованием герцога Кларенса, сына короля Англии, только что высадились в Ла-Хог и были сильнее; они уже опустошали всю страну. Было необходимо срочно отправить их обратно. Чтобы уладить дела мира и заставить герцога Орлеанского принести клятву, король назначил город Осер; было условлено, что все принцы соберутся там.

Они действительно туда прибыли. Король заболел и не мог появляться на публике. Но герцог Гьеннский пожелал придать этой церемонии всю возможную торжественность. Депутации Парламента, Счетной палаты, университета, эшевенов и городской буржуазии Парижа, прево города, купеческий прево, депутаты добрых городов были приглашены. На дворе аббатства Сен-Жермен д'Осер был воздвигнут большой помост. Огромная толпа теснилась; благородные люди с оружием были подготовлены коннетаблем для поддержания порядка и недопущения народа вперед. Это занятие им весьма не нравилось, и коннетабль был вынужден выйти из себя и даже ударить некоторых, чтобы заставить их повиноваться[12].

Герцог Гьеннский поместился рядом с креслом, оставленным вакантным для короля. Справа от него были герцоги Беррийский и Бургундский. Герцог Орлеанский заставил себя немного подождать. Наконец, он прибыл со своим братом графом де Верту. Свита их была многочисленна, возможно, более блестяща, чем у короля; но сами они были в траурном одеянии; все встали при их прибытии. Герцог Бурбонский вышел им навстречу, подвел их к герцогу Гьеннскому, который обнял их и оказал им великий прием; затем он сделал знак герцогу Орлеанскому сесть между герцогом Бургундским и герцогом Бурбонским. Герольды приказали соблюдать тишину, и канцлер Франции объявил, что принцы собраны по приказу короля для принесения клятвы соблюдать статьи мира, секретарь громко зачитал их; затем герцог Гьеннский велел принести святые Евангелия, частицу древа Истинного Креста и другие реликвии. Принцы, вызываемые один за другим, возложили на них руки и принесли клятву. Когда они вернулись на свои места, канцлер Гьеннский сказал: «Король повелевает всем присутствующим здесь клирикам засвидетельствовать, положа руку на совесть, верой и священническим словом, что они принимают и одобряют прочитанное». После этого канцлер снова взял слово: «Король приказывает всем дворянам и не-дворянам, здесь собравшимся, поднять руку к небу и принести ту же клятву». Она была произнесена от всего сердца. Толпа была вне себя от радости; у всех на глазах выступили слезы, и видели конец всех бедствий королевства. Это примирение принцев, казавшееся столь полным и искренним, приписывали некоему чуду Провидения[13].

В самом деле, принцы давали друг другу публичные свидетельства привязанности и близости; они обедали все вместе, присутствовали на церемониях и празднествах; видели даже, как герцог Бургундский и герцог Орлеанский, в знак братской интимности, прогуливались вдвоем на одной лошади. Народ и добрые люди издавали от этого крики ликования и пели Gloria in excelsis. Злые языки же и те, кто умел лучше видеть, напротив, немало над этим смеялись[14].

Возобновляя Шартрский договор, герцог Бургундский снова обязался выдать одну из своих дочерей замуж за графа де Верту; он обручил другую, мадемуазель Агнесу, тогда пяти лет, со старшим сыном герцога Бурбонского.

Эпидемия, опустошив армию под Буржем, распространилась на города, через которые она прошла; в Осере свирепствовали губительные болезни; сир Бретонский, граф де Мортань только что скончались там. Принцы увезли короля в его замок Мелен и провели еще несколько дней в этом городе, чтобы обсудить дела королевства. Было постановлено, что все конфискации будут возвращены, но никакой компенсации за движимое имущество, разрушенные замки, уничтоженные города, украденные вещи или деньги, вырубленные виноградники, сведенные леса предоставляться не будет. Также постановили, что епископы будут восстановлены на своих кафедрах; но должности и службы были сохранены за теми, кто только что был ими наделен[15]. Сир д'Альбре, который уже имел ссору с графом де Сен-Полем из-за достоинства коннетабля, счел себя весьма оскорбленным этой статьей и удалился. Тем не менее единство между принцами казалось все таким же большим. Герцог Бургундский и герцог Бурбонский заключили между собой союз; несколько дней спустя к нему присоединились также герцог Орлеанский и граф де Верту. Они обещали друг другу от всего сердца приязнь и добрую волю; они поклялись любить друг друга и трудиться всеми возможными способами ради преуспеяния, чести, блага и выгоды друг друга; гарантировать друг другу защиту от всех зол и неприятностей. Они условились, что, если какой-либо неблагоприятный донос будет сделан одним против другого, они как можно скорее лояльно в этом разберутся и назовут доносчика, чтобы свершить правосудие и отмщение, если будет основание. Они изгоняли из своего сердца всякую ненависть и злопамятство против вассалов друг друга и прощали им обиды. Наконец, они заставили принести клятву в соблюдении этого же союза своих канцлеров, специально поручив им следить за поддержанием мира между ними[16].