История герцогов Бургундских из дома Валуа — 1364—1477. Том 10

Но тем временем прибывали и подкрепления к осаждённым. Уже на следующий день, 28 июня, вошёл маршал Руо со ста копьями. 29-го прибыли маршал Пуату и сенешаль Каркассона со своей ротой; рота Гастона дю Лиона, сенешаля Тулузы; сеньор де Торси с дворянами Нормандии; его кузен сеньор д’Эстутевиль, прево Парижа, с дворянством города и его округи; бальи Санлиса, лейтенант роты графа де Даммартена; капитан Саллазар со ста двадцатью латниками: то был гарнизон Амьена, которому доблестное сопротивление жителей дало время подойти. Теперь город весь был охвачен ликованием и славой; на улицах и площадях были расставлены столы, вдоль домов выбиты днища бочек. Казалось, не жалели ничего, чтобы чествовать воинов, пришедших защищать Бове от страшной мести герцога Бургундского. А он поклялся разграбить город, сжечь его, всё предать огню и мечу.

Теперь предстояла уже не внезапная атака и не штурм, а осада по всем правилам. Ни один город не подвергался столь жестокому артиллерийскому обстрелу; никто больше не смел показываться на стене. Но благодаря мудрым распоряжениям маршала Руо всё было готово к отражению штурма, откуда бы он ни был предпринят. Сеньор де Ла-Рош-Тессон и доблестный гарнизон Нуайона непременно хотели удержать пост у сгоревших ворот, который они обороняли две ночи и один день без смены. Им оставили эту честь. Тщательно следили за тушением пожаров, которые зажигали бомбарды осаждавших; некоторые из них были ужасны, и даже опасались, не примешалось ли к ним тайное предательство. Но горожане проявляли не меньше усердия в тушении огня, чем при обороне валов. Раку святой Ангадресмы снова отнесли к пожару епископского дворца, который был самым большим. Денно и нощно женщины, дети, старики, больные стояли на коленях, молясь и стеная перед мощами этой святой покровительницы. Тем временем гарнизон и горожане стерегли ворота, чинили проломы и старались огнём и артиллерией выбить осаждавших, засевших в домах, слишком близких к валу. Их вынудили покинуть многие занятые ими посты и заставили отодвинуть свои укрепления. Каждый день из Парижа беспрепятственно прибывали мука, вино, порох, кирки, лопаты, мотыги, а также землекопы и другие работники.

Когда бургундцы обстреливали город уже неделю и в стене была пробита довольно широкая брешь, герцог решил отдать приказ о штурме; он один был такого мнения, и ни один из его капитанов не считал предприятие разумным. Гарнизон был теперь столь многочислен, что, по словам всех сведущих в войне людей, его хватило бы на оборону не то что стены, а даже живой изгороди вокруг поля. Однако воля их господина была непререкаема: он никогда не слушал ничего, кроме собственной мысли, и штурм был назначен на следующий день, 9 июля. Он сам надзирал за всеми приготовлениями, и когда велел поднести большие кучи фашин, чтобы завалить ров, его брат, великий бастард Бургундский, сказал ему: «Незачем: тела наших людей скоро сами его наполнят»; но ничто не могло отвратить его от замысла. Когда он всё устроил на завтра, то вернулся в шатёр и бросился одетый и почти вооружённый на походную кровать; ибо никто не был суровее к самому себе и неутомимее: он всегда ложился последним и вставал первым во всей армии[9]. «Верите ли вы, — сказал он окружавшим его слугам, — что те, кто внутри, ожидают завтрашнего штурма?» — «Да», — отвечали они в один голос. Он принял этот ответ с насмешкой и возразил: «Завтра вы там никого не найдёте». Он настолько исполнился собственной воли, что ему казалось, будто, отказываясь верить истине, когда она была ему не по нраву, он тем самым повернёт обстоятельства по своей фантазии.

Гарнизон действительно был так хорошо подготовлен к отражению штурма и так мало застигнут врасплох, что ещё 2 июля сеньор де Рюбампре отправился в Париж сообщить сеньору де Гокур, наместнику короля, что герцог Бургундский хочет сыграть в отчаянную игру, дабы взять Бове, и, без сомнения, рискнёт большей частью своих людей, лишь бы не отказываться от своего предприятия. Тогда город отправил под началом бастарда де Рошшуара новый обоз с лёгкой артиллерией, арбалетами и стрелами всякого рода. Шестьдесят парижских арбалетчиков также отправились усилить гарнизон.

Штурм начался в семь часов утра; бургундцы навели мост через ров и отвели часть воды из небольшой речки, наполнявшей его. Они атаковали оба ворота и участок стены между ними. Они выказали великую дерзость и пыл; у осаждённых мужества было не меньше; они стреляли так часто, что нападавшие не успевали даже сбросить в ров принесённые фашины. Женщины были столь же отважны и усердны, как при первом штурме. Они подносили на стену стрелы, камни, негашёную известь, растопленный жир, кипящее масло, горячую золу и всё, что служило для метания в осаждавших. Они также раздавали сражавшимся кувшины с вином, черпая его из бочек, поставленных и открытых у подножия стены; собирали стрелы и арбалеты бургундцев, чтобы лучники могли отсылать их обратно.

Раку святой Ангадресмы снова принесли и поставили на стену: осаждавшие изо всех сил стреляли по ней; одна из их стрел вонзилась в неё. Её там и оставили как славное свидетельство помощи, полученной городом от своей святой покровительницы.

Сколь ни было сильно сопротивление воинов и жителей, нападавшие проявили такую отвагу, что добрались до стены и водрузили на ней три знамени. Это был для них славный подвиг, но бесполезный; брешь обороняли так хорошо, что их отбросили, а знамёна сорвали. Наконец, после трёх часов жесточайшего штурма и потеряв убитыми и ранеными тысячу или полторы тысячи человек, бургундцы остановились. Сам герцог, державший в резерве другой отряд, чтобы сменить первый и возобновить атаку, видя, что надежды на успех нет, приказал отступать. К великому сожалению жителей и осаждённых, терявших мало людей и полагавших, что чем дольше продлится атака, тем больше будет перебито бургундцев.

На следующий день гарнизон предпринял вылазку: ворота со стороны осады были замурованы и забаррикадированы; приходилось выходить через Парижские ворота и делать большой обход. Капитан Саллазар, командовавший вылазкой, получил раненого коня; порядка в этом предприятии было мало. Всё же проникли в артиллерийский парк бургундцев; сеньор Жак д’Орсон, великий магистр артиллерии герцога, был смертельно ранен. Большую железную пушку, на которой было выгравировано имя Монлери, сбросили в ров, а назавтра верёвками втащили в город. Новых вылазок, однако, не предпринимали: неудобно было иметь выход лишь через одни ворота.

Наконец герцог додумался до первой предосторожности, которую должен был принять с самого начала и которая дала бы ему взятие города, если бы он с неё начал: он захотел перейти реку, обложить всю ограду и блокировать Парижские ворота. Но теперь время было упущено. Тем не менее он непременно этого хотел, и его капитанам стоило большого труда убедить его, что это, напротив, значило бы подвергнуться новой опасности. Гарнизон был слишком многочислен. Король отовсюду слал подкрепления. Париж выставил три тысячи человек. Руан, Орлеан, все города окрестных земель присылали обозы с продовольствием; его было в избытке. Со всех сторон прибывали плотники и каменщики, добровольно оплачиваемые посылавшими их городами. Приближались коннетабль и граф де Даммартен. Словом, не было никакой возможности взять город, ради которого всё королевство, казалось, пришло в движение — столь великое восхищение вызвало прекрасное поведение жителей.

Герцог провёл перед Бове ещё семь или восемь дней, не в силах признать себя побеждённым или оставить предприятие, с которым связал всю свою гордость. Он попытался прибегнуть к хитрости и предательству. Люди, переодетые крестьянами или лодочниками, были за большую плату посланы в город, чтобы поджечь его. Их разоблачили и казнили.

Наконец, 22 июля, после двадцати четырёх дней осады, в ясную ночь, без труб, бургундская армия, уже начинавшая терпеть недостаток в продовольствии, снялась с лагеря в добром порядке и двинулась в сторону Нормандии, сжигая и опустошая всё на своём пути, чтобы отомстить за полученное оскорбление. Перед уходом герцог обнародовал новые письма против короля, в которых ещё более оскорбительными словами упрекал его в смерти герцога Гиенского. Приводя как предлог для своего отступления письма герцога Бретонского, он заканчивал тем, что по просьбе этого государя и дабы свершить более скорое отмщение над королём, продолжает свой путь, «хотя мы и положили было осадить и окружить со всех сторон сей город Бове, дабы заполучить по нашему желанию и воле находящихся в нём в большом числе воинов, каковое дело было бы нам легко теми средствами, кои мы измыслили».

Король, при первом известии о вступлении герцога Бургундского во Францию и о взятии Неля и Руа, прежде всего упрекнул коннетабля в том, что тот, согласно его приказу, не велел срыть эти две крепости; ибо намерение его состояло в том, чтобы как можно скорее завершить свои дела в Гиени, а затем и в Бретани, если возможно, предоставив герцогу тем временем продвигаться вплоть до Компьеня. Этот город, по замыслу короля, надлежало тщательно укрепить и снабдить многочисленным гарнизоном, дабы надолго задержать врага и не дать ему пройти дальше. Как только он узнал о резне и опустошениях, чинимых бургундцами, он, однако, поспешил отправить войска в ту сторону.

«Господин великий магистр, — писал он Даммартену, — я был извещён о том, как во время перемирия герцог Бургундский взял Нель и перебил всех, кого нашёл внутри; каковую вещь я весьма желаю отомстить. И посему я велел вас известить, дабы, если вы найдёте средство отплатить ему тем же в его стране, вы сделали бы это повсюду, где сможете, ничего не щадя. Я крепко надеюсь, что Бог поможет нам отомстить, принимая во внимание убийства, которые герцог Бургундский велел совершить как в церкви, так и в других местах, над людьми, имевшими безопасность и доверие по условленным условиям. Анжер, 19 июня 1472 года».

Даммартен отправился именно в Компьень. «Храните его хорошо, — писал король, — это добрая крепость; те же, которые невозможно удержать, надлежит разоружить, дабы воины там не погибали. С Божьей помощью и помощью Богоматери мы всё потом вернём. Господин великий магистр, прошу вас подумать о средстве нанести добрый удар по герцогу Бургундскому, если сможете встретить его в выгодном для вас положении. Я надеюсь действовать со своей стороны столь усердно, что вы увидите: если я там долго пробыл, то не бездельничал; и думаю, с Божьей помощью, скоро закончить и прийти вам на помощь. В Плесси-Масе[10], 1 июля 1472 года».

Осада Бове всё же не заставила его покинуть пределы Анжу и Бретани; но он ничего не упустил для спасения этого города. Повсюду он рассылал приказы о помощи городу и не забывал хвалить и поддерживать доброе мужество жителей и гарнизона.

«Господа капитаны, — говорилось в его письме к начальникам, защищавшим Бове, — я расположился здесь, в трёх лье от герцога Бретонского; сенешаль Бокера[11] привёл мне около пяти тысяч бойцов, и не пройдёт четырёх дней, как мы увидим, скажет ли герцог Бретонский, что я трус.

Я отправил в вашу сторону сенешалей Гиени и Аженуа, сеньора де Ла Моранде, Жана дю Фу с его людьми и сеньора де Волу с четырьмя тысячами вольных стрелков; я написал также господину де Гокуру, председателю счётной палаты, горожанам Парижа, а равно и Руана, чтобы они прислали как можно больше продовольствия, дабы, если герцог Бургундский пожелал бы осадить город с двух сторон, у вас было его достаточно; если он это сделает, прошу вас держаться как можно лучше.

Я написал брату моему коннетаблю и пишу ещё, чтобы он вывел всех воинов, находящихся в крепостях Амьена и Сен-Кантена, не оставив ни одного, и вывел бы их в поле, дабы отрезать бургундцам продовольствие; и посему прошу каждого по своему посту приложить к тому все возможные старания, ибо, если им перерезать подвоз, он будет вынужден снять осаду.

Надеюсь, с Божьего соизволения, скоро покончить со своей стороны и немедленно двинусь к вам и приведу достаточно людей. Пуансе, 21 июля 1472 года».

В другой раз он писал: «Я написал во все места, где, как мне известно и ведомо, можно достать плотников, и их поспешно отправят в Бове; уже вчера я встретил на дороге восьмерых и тотчас велел им отправляться».

Когда наконец король узнал, что осада Бове снята, он дал волю радости и благодарности к верным и доблестным жителям. Прежде всего он дал обет не есть мяса до тех пор, пока не будет изготовлено из серебра изображение города наподобие Бове весом в двести тысяч марок, чтобы принести его в дар по обету. Никакой расход не казался ему столь неотложным. Он писал своим казначеям оплатить его прежде всех прочих, даже прежде военных расходов, хотя и в них имел великую нужду; но он не мог не исполнить обета, ибо находился так близко от герцога Бретонского, что боялся, как бы из-за этого его дела не пошли хуже. Однако он не забывал наказывать, чтобы следили за правильным употреблением этих денег и чтобы ничего не было потеряно.

Он не преминул всячески наградить и почтить «сих горожан Бове, которые столь добродетельно и столь неуклонно, нисколько не страшась, не колеблясь и не шатаясь, в течение трёх недель выдерживали приход и свирепость незаконного вооружённого скопища, которое Карл Бургундский со своими приверженцами и сообщниками привёл безрассудной силой в виде осады; которые до и после прибытия капитанов и военачальников денно и нощно отражали приступы сих бургундцев и сопротивлялись до самой смерти, не щадя ничего, жертвуя жизнью и добром, жёнами и детьми». Они получили привилегию владеть и держать дворянские фьефы с освобождением от арьербана; мэр и пэры-эшевены города отныне избирались свободно горожанами и имели право, когда сочтут нужным, созывать общее собрание жителей для обсуждения своих интересов. Кроме того, город был объявлен свободным от всякого налога, установленного или могущего быть установленным королём и его преемниками на содержание воинов или по любой иной причине. Сохранялись, однако, сборы с леса, рыбы, скота с раздвоенным копытом, а также с вин и уксусов, которые всё же были уменьшены с четверти до восьмой части продажной цены.

По указу и с согласия жителей была учреждена процессия в память о штурме в годовщину 27 июня. Уже этот город ежегодно совершал другую процессию славной памяти — в знак того, что в день Троицы 1433 года изгнал англичан из одних ворот, которые они захватили врасплох. Год спустя король повелел также, чтобы в память о добродетели и отваге, превосходящей женский пол, которую женщины и девушки Бове явили, поднимаясь на зубцы и на стену и прилагая руки к делу для отражения штурма бургундцев, женщины впредь шли первыми, сразу после духовенства, в процессии святой Ангадресмы, чьё заступничество было особо обязано их молитвам и их просьбе вынести её раку крестным ходом на стену. Они получили также привилегию в день свадьбы и всякий раз, когда им заблагорассудится, облачаться и украшаться такими платьями, уборами, драгоценностями и украшениями, какие им понравятся, и никто не мог на основании какого-либо закона о роскоши порицать, укорять или осуждать их, каково бы ни было состояние и положение каждой.

Среди этих доблестных горожанок Бове Жанна Лене, которую предание называет Жанна Ашет, осталась знаменитой, и в церкви якобинцев долго показывали бургундское знамя, вырванное ею со стены в самый разгар штурма. Король выдал её замуж за горожанина по имени Колен Пилон и освободил их и их потомков от всякой подати, установленной или могущей быть установленной, а также от службы по охране ворот и городской стражи.

Герцог Бургундский беспрепятственно направился к Нормандии; армия его была сильна; одного арьергарда хватило бы, чтобы овладеть Бове, если бы гарнизон вышел оттуда слишком рано; маршал Руо даже сначала полагал, что снятие осады — лишь уловка. Однако как только стало видно, что бургундцы продолжают путь, коннетабль, граф де Даммартен и маршал Руо последовали за ними. Не вступая в бой, они перехватывали обозы, отрезали им продовольствие и стесняли их продвижение, в то время как герцог шёл вперёд без иной цели и твёрдо обдуманного замысла, кроме как всё опустошать. Он обратил в пепел всю богатую область Ко, велел разрушать деревни и замки, безуспешно явился перед Дьепом, который был одной из сильнейших крепостей королевства, подходил также к воротам Руана и провёл там четыре дня без всякой надежды войти. Мэтр Гийом Пикар, сборщик финансов в Нормандии, велел вырыть рвы и возвести укрепления, делавшие город безопасным. К тому же Даммартен всё время держался достаточно близко к герцогу, чтобы помешать ему что-либо предпринять. Его армия начинала страдать от нехватки продовольствия; в ней свирепствовали болезни; он каждый день терял кого-нибудь из лучших слуг — то от заразы, то от ран, полученных в непрерывных стычках, стоивших больше людей, чем сражение. Жалованье не платилось; все начинали роптать; его суровость не способствовала ни терпению, ни тому, чтобы придать воинам мужества переносить лишения. Даже его пример не мог их утешить. Хотя ему самому было всё равно, что он плохо одет, плохо накормлен, без отдыха и сна, ему следовало бы выказывать своим слугам хоть немного мягкости и расположения и привязывать их к себе добрым словом.

Именно тогда он потерял одного из самых мудрых и умелых своих людей — сеньора Филиппа де Коммина. После пероннского приключения тот принадлежал больше королю, чем герцогу. Быть может, в тот момент он оказался в опасности из-за раскрытия какой-то тайной и преступной переписки[12]. Как бы то ни было, этот холодный и благоразумный человек всё более уставал служить господину, лишённому рассудка и размышления, и счёл более соответствующим своим интересам и склонностям отдаться государю, который искал достойных людей и умел вознаграждать их не только платой, но и давая им удовлетворение видеть себя узнанными и оценёнными по достоинству. Кроме того, при бургундском дворе ходил слух, что сеньор де Коммин хранил крайнюю обиду за один случай грубости, какие герцог слишком часто позволял себе по отношению к своим слугам[13]. Рассказывали, будто однажды, вернувшись после охоты, сеньор де Коммин, изнемогая от усталости, первым вошёл в комнату своего господина и бросился одетым на кровать; когда герцог пришёл ложиться, он обнаружил, что его камергер, вместо того чтобы ждать его, заснул. Это показалось ему великим непочтением. «Погоди, — воскликнул он, — я сниму тебе сапоги, чтобы тебе было удобнее», — и, стащив с него сапог, швырнул его ему в голову. Отсюда и пошло прозвище «голова с сапогом», под которым сеньор де Коммин был известен при дворе. Это бегство было не из малых потерь герцога. Памяти его оно в будущем повредило ещё больше, чем его выгодам в настоящем, из-за прекрасных рассказов, которые написал сеньор де Коммин, и суждений, высказанных им о государях своего времени с таким размышлением и мудростью, что потомство почти целиком их приняло.

Все опасения капитанов бургундской армии сводились к тому, как бы их герцог не оказался настолько безумен, чтобы перейти Сену и замыслить поход на соединение с герцогом Бретонским; если бы он на это решился, он погиб бы без всякого спасения. Но поскольку он назначил бретонской армии встречу под Руаном, то счёл своё слово достаточно исполненным, проведя несколько дней под стенами этого города; и он написал герцогу Бретонскому в следующих выражениях...

« Mon bon frère, je me recommande à vous de très-bon cœur. J’avais un certain espoir, ayant marché jusqu’à Rouen, d’en profiter, du moins pour avoir passage ; mais toute la puissance des ennemis étant en cette frontière, où est le grand-maître, de la loyauté duquel je n’ai aucun doute, la chose n’a pu encore avoir d’effet. Je ne sais ce qui va s’ensuivre. Voyant cela, je leur ai donné matière de penser ailleurs, et j’ai pris ici mon camp entre Rouen et Neufchâtel, à l’intention toutefois d’y revenir au plus tôt. Sinon, j’exploiterai la guerre en un autre quartier plus dommageable aux ennemis, et ferai tout ce qui me sera possible pour les éloigner de votre marche. Mes gens de guerre de Bourgogne et de Luxembourg font bien leur devoir en Champagne. J’ai su aussi que vous faisiez bien de votre côté, dont je suis très-joyeux. J’ai brûlé tout le pays de Caux de façon qu’il ne nuira de longtemps à vous, à nous, ni à d’autres, et ne me départirai point des armes sans vous, comme je suis certain que vous ne le ferez pas sans moi ; mais je poursuivrai l’œuvre commencée selon vos avis et remontrances au plaisir de Notre-Seigneur qui vous donne bonne et longue vie avec fructueuse victoire. Écrit à mon camp, près Boscise, le 4 septembre. Votre loyal frère,

« CHARLES. »

« Мой добрый брат, от всего сердца препоручаю себя вам. Я питал некоторую надежду, дойдя до Руана, извлечь из этого пользу, по крайней мере получить проход; но так как вся сила врагов находится на этой границе, где стоит великий магистр, в чьей верности я нисколько не сомневаюсь, дело пока не могло иметь успеха. Не знаю, что за сим последует. Видя это, я дал им повод думать о другом месте, а сам расположился лагерем между Руаном и Нёфшателем, с намерением, впрочем, как можно скорее туда вернуться. Если же нет, я буду вести войну в другом краю, более ущербном для врагов, и сделаю всё возможное, чтобы отвлечь их от вашего пути. Мои воины из Бургундии и Люксембурга исправно делают своё дело в Шампани. Узнал я также, что вы хорошо действуете со своей стороны, чему я весьма рад. Я сжёг всю область Ко, так что она долго не сможет вредить ни вам, ни нам, ни другим, и не сложу оружия без вас, как уверен, что и вы не сделаете этого без меня; но продолжу начатое дело по вашим советам и наставлениям, к удовольствию Господа нашего, дарующего вам добрую и долгую жизнь с победой, приносящей плоды. Писано в моём лагере, близ Босиз, 4 сентября. Ваш верный брат,

« КАРЛ ». »

Вскоре после этого герцог решил вернуться в Пикардию и Артуа, где коннетабль сжигал его города и опустошал его владения столь же жестоко, как сам он поступал с Нормандией. Тем не менее герцог всё ещё питал тайную надежду обещаниями вернуть коннетабля или войной принудить его покинуть сторону короля.

Покидая Руан, он продолжал всё сжигать на своём пути и даже полностью разрушил город Нёфшатель. Едва он удалился, как королевские войска без труда отбили Э и Сен-Валери — единственные города, которые он удержал и где оставил гарнизон. При отступлении его беспрестанно тревожили Даммартен и коннетабль, которые уклонялись от сражения, но изматывали стычками его армию, уже ослабленную голодом и болезнями.

Такие же опустошения происходили по всем границам Франции и Бургундии. Граф де Руси, сын коннетабля, командовал в Верхней Бургундии; он захватил графство Тоннер, продвинулся к Труа и разорил значительную часть Шампани. Граф де Ромон, брат герцога Савойского, находился в Оксерруа и выказывал не меньшую жестокость.

Король полагал, что все эти бедствия легко поправятся, как только он одержит верх, и старался лишь покончить с герцогом Бретонским. Армия его была сильна, но он пользовался ею больше для угроз, чем для сражений. Он продвигался без спешки, захватывая, впрочем, Шантосе, Ансени, Машкуль, и подходил к Нанту, не встречая большого сопротивления. Вся его забота была о переговорах не столько с герцогом Бретонским, сколько на самом деле с сеньором де Лескеном.

Уже много лет он считал, что не следует ничего жалеть ради приобретения услуг человека столь искусного и столь могущественного в Бретани. На сей раз он решил дать ему столько и возвысить его настолько, чтобы тому было выгодно оставаться верным и не плести больше ни лиг, ни заговоров. Он полагал, что, когда сеньор де Лескен станет таким образом его слугой на прекрасных условиях, можно будет положиться на его верность. К тому же он считал его человеком чести и добрым французом, потому что во всех заключённых союзах и во всех предприятиях против короля тот никогда не допускал, чтобы под каким бы то ни было предлогом англичан призывали в королевство. В тот момент у герцога Бретонского не было иного средства к спасению, кроме как молить их о помощи; многие из его советников живо к тому побуждали; и после смерти герцога Гиенского он беспрестанно отправлял посольства к королю Эдуарду, прося его высадиться во Франции. То же делал и граф Арманьяк, который продолжал более чем когда-либо сеять смуту и опустошение в Гаскони. Уже сеньор де Дюра высадился в Бресте с двумя тысячами лучников. Именно этот страх увидеть англичан, высаживающихся крупными силами в Бретани или Гиени, удерживал короля в Анжу и Пуату и внушал ему столь живое желание договориться.