История герцогов Бургундских из дома Валуа — 1364—1477. Том 10

Ненависть сеньора де Лескена к старинным врагам королевства была, таким образом, средством к сближению с королём. Сеньор де Супленвиль и Филипп Дезессар, сеньор де Тьё, советники герцога Бретонского и люди, всецело преданные господину де Лескену, вели переговоры. 15 октября было подписано перемирие на шесть недель. Король возвратил все взятые им города, кроме Ансени, а герцог обязался, чтобы англичане не совершали никаких военных действий. Герцог Бургундский и герцог Калабрийский могли по своему желанию быть включёнными в это перемирие, причём их отказ никоим образом не должен был менять условленного с герцогом Бретонским. «Если это перемирие вам выгодно, — писал король Даммартену и коннетаблю, — соблюдайте его; если же нет, велите его обнародовать, не считайтесь с ним и говорите, что это бургундцы его нарушили».

Однако переговоры с сеньором де Лескеном ещё не были окончены. Его послы — ибо Супленвиль и Дезессар были гораздо более людьми его, нежели герцога Бретонского, — начали с того, что поставили собственные условия. Супленвиль получил обещание стать мэром Байонны и иметь пенсию в тысячу двести ливров, а также пожизненно превотство Дакс и сеньорию Сен-Север; он получил две тысячи экю наличными. Сеньор Дезессар получил управление водами и лесами Шампани, бальяж Мо, пенсию в тысячу двести франков, различные владения и десять тысяч экю.

Такому человеку, как сеньор де Лескен, нужны были иные выгоды, и главное — ничто не могло решиться между королём и им без личной встречи. Но Лескен питал большое недоверие. Помимо дурной славы короля, его тревожили и могущественные враги, которых он имел при французском дворе. Особенно сильная и старая ненависть существовала между ним и Таннеги Дюшателем. Король, имевший большую нужду в обоих, не мог пожертвовать одним ради другого. Наконец, после множества посланий и непрестанных взаимных опасений быть обманутыми, король отправил сеньору де Лескену охранную грамоту, дабы тот прибыл к нему с сотней людей по своему выбору. Тем не менее, прежде чем пуститься в путь, сеньор де Лескен потребовал, чтобы король поклялся на кресте святого Лода, что не будет причинено никакого зла ни ему, ни его людям ни по пути туда, ни обратно. Главным предметом беспокойства для сеньора де Лескена и его сторонников был именно Таннеги Дюшатель.

«Господин губернатор[14], — писал ему король, — никогда ещё человек не испытывал такого страха, как Филипп Дезессар, когда узнал, что вы едете; и он просил нас, Бланшфора и меня, написать вам, чтобы вы, ради Бога, подождали до понедельника, пока он не уедет. Не знаю, вправду ли вы больны и потому повернули назад, или же разыгрываете со мной бретонскую хитрость из-за того, что Бланшфор и я сообщили вам, в каком положении находятся наши дела. Если вы больны, прошу вас, как только выздоровеете, приезжайте ко мне. Если же нет, приезжайте, прошу вас, немедленно.

Филипп Дезессар и Супленвиль предлагают продлить перемирие до дня Всех Святых будущего года, и что герцог Бургундский будет включён в него, если пожелает; они говорят, что сеньор де Лескен решится быть столь же моим слугой, сколь он был слугой покойного герцога Гиенского, и что он никогда не будет искать мне зла, но станет делать всё возможное добро. Вы понимаете, что я подписал бы это перемирие не иначе как с твёрдым намерением, и ради того, чтобы расстроить английскую армию на всё будущее лето».

Далее он говорил о сведениях, приходивших к нему с разных сторон, согласно которым следовало полагать, что бретонцы лишь ищут, как бы его обмануть и выиграть время. Он не слишком тому верил, ибо некоторые из подателей советов были людьми неразумными. Однако, по его словам, он всё же их выслушает.

«Господин губернатор, — продолжал он, — мне кажется, однако, что я могу продвинуться навстречу бретонцам до Лермано[15] и там, или поблизости, собрать весь свой совет, каждый день заниматься делами, предусматривать всё со всех сторон, как если бы я был вполне уверен, что меня хотят обмануть. Если они ведут переговоры по совести, я не потрачу труда даром; если же не хотят договариваться, я успею поправить всё, что возможно, и они найдут меня снабжённым несколько лучше, чем если бы я не держался настороже.

Итак, я желал бы вашего приезда по двум причинам: во-первых, чтобы принять решение обо всём этом, ибо мне очень хотелось бы, чтобы вы при том присутствовали; во-вторых, потому что сеньор де Лескен, дабы прибыть ко мне, хочет заставить меня поклясться на истинном кресте святого Лода, а я прежде хотел бы получить от вас заверение, что вы не устроите ему засады на пути. Ибо я не хотел бы подвергать опасности такую клятву, особенно после примера, который видел в этом году с герцогом Гиенским.

Прошу вас, если можете приехать, приезжайте. Я соберу свой совет в Фонтене, совсем рядом со мной. Если же не можете, сообщите мне, что вам кажется обо всём этом, а также, если я принесу клятву, будете ли вы её держаться.

Я как можно поспешнее отправляю артиллерию в Гиень против графа Арманьяка; и приказываю выдать вам грамоты на пожалованные мною конфискации».

Наконец господин де Лескен решился приехать, и условия его были великолепны. Он был назначен губернатором Гиени, капитаном замков Бордо и Блая; получил пенсию в шесть тысяч ливров, две тысячи ливров как адмирал Гиени и двадцать четыре тысячи золотых экю наличными; был сделан графом де Комменж, получил орден короля, а его брат — пенсию в тысячу двести ливров. Так человек, затеявший последнее предприятие против короля, вовлёкший в него герцога Гиенского, ведший всё дело, направлявший переговоры, связывавший принцев всё новыми и более крепкими союзами, внезапно бросил замыслы, в которые втянул столь многих и столь великих людей[16]. А король со своей стороны почитал себя счастливым сделать из человека, желавшего и причинившего ему столько зла и только что провозгласившего его перед лицом всего христианского мира убийцей своего брата, одного из знатнейших сеньоров своего королевства. Сеньор де Лескен, однако, оказал герцогу Бретонскому столько добрых услуг, сколько мог, доставив ему хорошие условия. Перемирие было продолжено до 23 ноября 1473 года, и король возвратил все крепости, обязавшись уплатить герцогу шестьдесят тысяч ливров в течение двух лет.

Пока улаживались дела Бретани, война затихала и со стороны герцога Бургундского. Отступив, он начал опустошать владения коннетабля, то ли чтобы принудить его к переговорам, то ли чтобы отомстить ему. Коннетабль стал предметом всеобщей ненависти. Слуги короля и даже общий голос обвиняли его в непрестанной измене. Даммартен, маршал Руо и все капитаны Франции имели ещё и личную причину вражды — его высокомерие и наглость. Герцог Бургундский по своему нраву был в тот миг тем, кто ненавидел его всего сильнее. Коннетабль предал его; хотел принудить выдать за него дочь; сдал его города королю. Жители пограничных областей Пикардии и Франции винили его в том, что он первым, начав войну против герцога Бургундского, подал жестоко подхваченный пример сжигать и разорять города и селения. Теперь коннетабль горько жаловался, что с его сеньориями поступают так же. Оттого рос его гнев на герцога Бургундского; жаловался он и на графа де Даммартена, чьи войска были столь мало дисциплинированы, что разоряли его страну вместо того, чтобы защищать её.

Перемирие становилось необходимо обеим сторонам. И тем и другим обыкновенно требовалась зима, чтобы навести хоть немного порядка в армии и финансах. Начались переговоры. Коннетабль без всякой сдержки выказывал в них всю свою надменность и запальчивость; он до того не соблюдал меры, что на одной из встреч с бургундскими послами нанёс оскорбительнейший вызов Ги де Бримё, сеньору д’Имберкуру[17]. Этот благородный рыцарь, мудрейший из советников герцога, не выказал никакого гнева и холодно ответил: «Если я стерплю это оскорбление, не думайте, господин де Сен-Поль, что ради вашей чести; я делаю это из почтения к королю, от имени которого вы прибыли как посол, под защитой охранной грамоты, а также ради моего господина, которого я здесь представляю; но ему будет о том доложено». Сеньор д’Имберкур затаил глубокую обиду на того, кто посмел так с ним обойтись, и это слово, сказанное столь легкомысленно, дорого обошлось коннетаблю.

После многих трудностей и отказавшись от шестимесячного перемирия, коннетабль подписал пятимесячное, начиная с 3 ноября. Были приняты все меры, чтобы оно строго соблюдалось. С той и другой стороны на каждой границе были назначены хранителями перемирия самые могущественные лица Франции и Бургундии; по обычаю, именно им должны были передаваться все случаи нарушения и жалобы той или иной стороны. Было также сказано, что настоящее перемирие заключено с намерением прийти к миру; что, таким образом, с 1 декабря в Амьене будет проведена встреча между людьми короля и людьми герцога Бургундского, дабы вести переговоры и беседовать о мире или, по крайней мере, продолжить перемирия и назначить другой день и другое место для дальнейших совещаний о мире.

Послы собрались не в Амьене; но в течение всего 1473 года действительно происходили продления перемирия и переговоры о мире. Если они и не были вполне искренними, то, по крайней мере, оба государя действительно желали отложить войну. Осада Бове и поход в королевство так плохо удались герцогу, что, по своему пылкому и гордому нраву, он почувствовал отвращение к французским делам. Не находя успеха с одной стороны, он бросался в другую, чтобы там его добиться, — в этом совершенно непохожий на короля, который всегда следовал одной и той же воле и, не упорствуя оставаться на прежней дороге, никогда не терял из виду поставленной цели.

К тому же герцог уже несколько лет помышлял прежде всего о Германии и искал лишь способа обезопасить себя со стороны короля, чтобы без страха начать свои великие предприятия. В этом он, конечно, дурно судил о короле, который, будучи прозорливее некоторых своих советников, вовсе не хотел чинить ни малейшего препятствия обширным замыслам герцога. Он полагал, что лучше всего отомстит ему, предоставив действовать; охотно даже немного помог бы ему, чтобы придать тому больше нетерпения и безрассудства. Он всё лучше научался узнавать повадки своего противника[18]. Помимо того что ум его был способен судить о них лучше, чем кто-либо, он извлекал большую пользу из рассказов искусных и разумных слуг, которых сумел отнять у герцога и привлечь к себе. Поэтому он думал, что этот государь, раз ввязавшись в германские дела, уже не сможет из них выпутаться и навлечёт на себя новую войну прежде, чем кончит первую. Тем временем король сможет уничтожить или усмирить врагов, которых имеет в королевстве, наказать людей, его предавших, привлечь на свою сторону мятежников или жестоко им отомстить и, наконец, всё прочнее утверждать свою власть.

Первое дело, призывавшее герцога к северу его владений, занимало его уже довольно давно. Речь шла о герцогстве Гелдерн. Арнуль, правящий герцог этой страны, как уже говорилось[19], в 1456 году вступил в союз с герцогом Саксонским против доброго герцога Филиппа, а его жена Екатерина Клевская покинула его, увезя с собой юного Адольфа, их сына[20]. С того времени в Гелдерне царили великие раздоры; герцог встречал в Нимвегене и среди части подданных постоянное неповиновение и открытый мятеж, поощряемые его женой и сыном, которых поддержка бургундского двора делала дерзкими против него. После жестокой войны между сыном, вставшим во главе жителей Нимвегена и Ванлоо, и отцом с жителями Рурмонда, которые были его главными сторонниками, принц Адольф получил как апанаж, под верховной властью отца, город и сеньорию Нимвеген. Он не сумел жить там в покое и, считая себя обиженным двумя слугами старого герцога, велел их обезглавить. Не чувствуя себя в силах, он бежал ко двору герцога Филиппа, затем совершил путешествие в Святую Землю и даже вступил там в рыцари ордена святого Иоанна Иерусалимского. По возвращении герцог Бургундский принял его ещё благосклоннее, сделал рыцарем своего ордена и женил на своей племяннице Екатерине Бурбонской, сестре графини де Шароле. Это было в 1463 году. По этому случаю его примирили с отцом; герцогиня Гелдернская, горячо державшая сторону сына, также помирилась с мужем.

Вся воссоединившаяся семья праздновала эту счастливую перемену большими и весёлыми торжествами в городе Граве. Никакое подозрение не проникало в душу старого герцога. Он только что удалился в свою комнату, оставив молодёжь и дам веселиться на пиру и на балу; вдруг в его дверь сильно застучали. «Дети, — сказал он, — я слишком стар, чтобы плясать, дайте мне поспать». Двери выломали и вошли. «Вы пленник», — кричали люди, врывавшиеся в его комнату с обнажёнными мечами. «Не случилось ли чего с моим сыном?» — таково было его первое слово, ибо он очень любил сына, несмотря на их жестокие раздоры. В тот же миг вошёл этот сын. «Отец, сдавайтесь; так должно быть». — «Что ты делаешь, сын мой?» — только и ответил старый герцог. Это были люди из Нимвегена, которым герцогиня тайно велела открыть ворота города и дома. Его подняли и, посадив едва одетым на коня, без малейшего почтения отвезли в замок Бюрен; единственной милостью, полученной от жены и сына, было то, что его не заточили в Нимвегене, среди его жестоких врагов. Тогда вся страна признала власть герцога Адольфа, кроме Рурмонда, который объявил себя нейтральным между отцом и сыном.

Герцог Арнуль провёл шесть лет в суровом заключении: свет едва проникал в его башню, и порой видели, как сын сквозь решётку слухового окна, пропускавшего немного света, грозил старому отцу и выкрикивал оскорбления; так это изображено на прекрасной картине Рембрандта, написанной по хроникам того времени и преданиям страны. Между тем герцог Клевский, его шурин, сеньор д’Эгмонт, бывший с ним в родстве, и другие соседние государи вступились за него. Поэтому в герцогстве Гелдерн непрестанно шли войны — междоусобные и внешние. Император и даже папа старались положить конец столь великому соблазну. Герцог Бургундский часто прилагал к тому усилия, но не мог ничего добиться от герцога Адольфа, которому, впрочем, был довольно благосклонен. Наконец, побуждаемый негодованием всего христианского мира, он решил прекратить эту нечестивую распрю. Он повелел герцогу Адольфу выпустить отца из темницы и привезти его в Дуллан. Это было незадолго до того, как французский король захватил города на Сомме.

Герцог Адольф не посмел ослушаться приказа своего единственного и могущественного покровителя. Старый герцог лично приехал принести жалобу и отстаивать свои права. Герцог Бургундский искренне старался заключить соглашение между отцом и сыном; но между ними была такая ненависть, что они не могли видеть друг друга без взаимных упрёков и оскорблений. Однажды даже, в покоях герцога Бургундского и перед его собранным советом, старый герцог бросил сыну перчатку. Тщетно мудрейшие люди речами и добрыми советами пытались смягчить столь чудовищную неприязнь — их не слушали. Предложения, которые делали герцогу Адольфу, были, однако, вполне приемлемы: герцог Бургундский предлагал ему стать опекуном, или правителем, Гелдерна, оставив отцу лишь титул герцога, город Граве с доходом в три тысячи флоринов и пенсию на такую же сумму. Именно на эти условия герцог Адольф восклицал: «Я лучше брошу отца в колодец головой вниз, а потом и сам брошусь, чем приму такой уговор. Он уже сорок четыре года герцог; пора прийти и моему черёду». Всё, что он мог уступить, — это пенсию в три тысячи флоринов, но с условием, чтобы отец никогда не ступал на землю герцогства.

Когда герцог Бургундский увидел, что герцог Адольф до такой степени ослеплён ненавистью и яростью, он решил договориться с отцом и начал вести с ним переговоры о наследстве Гелдерна. Но тогда уже надвигалась война с королём Франции; Амьен и Сен-Кантен были только что захвачены врасплох; у герцога были дела более неотложные, чем Гелдерн. Он покинул Дуллан и отступил до Арраса. Оба принца оставались при нём, но он пока не занимался их распрей и не давал им узнать свою волю. Герцог Адольф, заметив, что герцог благоволит уже не ему, решил больше не полагаться на его решение. Однажды вечером, когда герцог отправился в свой лагерь в Вайи, близ Арраса, он переоделся монахом-францисканцем и бежал, чтобы вернуться в Гелдерн. Герцог тотчас разослал по всем городам своих владений приказ схватить его. Проезжая по мосту в Намюре, он имел неосторожность заплатить за переправу флорин; священник, находившийся на мосту, заподозрил неладное, внимательно всмотрелся в него и узнал. Его арестовали и по повелению герцога заточили в Намюрский замок, откуда он вышел лишь много времени спустя.

Среди всевозможных затруднений, занимавших герцога Бургундского, лишь 7 декабря 1472 года, по возвращении из Нормандии, он подписал договор, по которому герцог Арнуль передавал ему все свои права на герцогства Гелдерн и Зютфен за триста тысяч флоринов, с правом выкупа и с условием ещё пожизненно пользоваться половиной своих владений.

Последнее условие оказалось необременительным. Герцог Арнуль умер три месяца спустя, лишив сына наследства и признав Карла, герцога Бургундского, своим единственным наследником.

Прежде чем вступить во владение, герцог пожелал, чтобы права, на которые мог бы притязать герцог Адольф, были рассмотрены как бы судом. Поскольку тот был рыцарем Золотого Руна, его вызвали перед капитул ордена[21]. Торжество состоялось в Валансьене 3 мая 1473 года. Давно уже орден не нёс таких заметных потерь в промежутке между двумя капитулами. Герцогу предстояло заместить своего шурина Жака де Бурбона, сеньора де Шарни, Тибо де Нёфшателя, маршала Бургундии, Клода де Монтегю, графа д’Остревана, некогда супруга госпожи Жаклины де Эно, Жана, сеньора де Креси, и Жана де Круа, который долго был губернатором Люксембурга и который вместе со своим братом Антуаном, тем, кого называли великим графом де Круа, причинил герцогу столько огорчений. Так как в тот момент герцог приводил в порядок свои владения, которые только что объехал, чтобы всё приготовить для начала великих предприятий, он воспользовался случаем примириться с домом де Круа. Уже раньше он возвёл сеньорию Шиме в графство и с великой пышностью облёк этим титулом Филиппа де Круа, сеньора де Кьеврен. Его он и избрал рыцарем своего ордена вместо умершего отца. Среди новых рыцарей был также Жан, сеньор де Рюбампре, которому герцог вернул свою милость. В это же производство вошли сеньор д’Имберкур, граф Нассауский и граф де Марль, сын коннетабля. Герцог послал свой орден королю Арагонскому, который вёл тогда войну с французским королём ещё ожесточённее, чем прежде.

Герцога Адольфа не выпустили из темницы, чтобы он предстал перед капитулом своих братьев по ордену. Он мог защищаться лишь через поверенного; после некоторого разбирательства было доказано, что продажа герцогства Гелдерн и графства Зютфен законна и совершена по всей форме, равно как и завещание покойного герцога Арнуля; что, таким образом, герцог Бургундский по всей справедливости и когда сочтёт нужным может вступить во владение. Что же до герцога Адольфа, то за его жестокое нечестие перед собственным отцом он был осуждён окончить свои дни в темнице.

Собрав армию не менее прекрасную и не менее сильную, чем в предыдущем году, герцог Бургундский в начале июня вступил в своё герцогство Гелдерн[22]. Он надеялся встретить мало сопротивления. Герцог Юлихский, который мог предъявить справедливые притязания на герцогство Гелдерн и даже добился их признания императором, видя, что не сможет противостоять герцогу Бургундскому, продал ему свои права за восемьдесят тысяч флоринов. Города, всегда державшие сторону герцога Адольфа, меньше страшились бургундского могущества и попытались защищаться; Ванлоо сопротивлялся ему пять дней.

Ренье, сеньор де Брокхаузен, командовал в Нимвегене; под его охраной находились Карл и Филипп Гелдернские, малолетние дети герцога Адольфа, и он отстаивал их права за отсутствием их пленённого отца. Он велел облачить в доспехи старшего, Карла, которому было не более восьми лет. Верхом на коне, с маленьким арбалетом в руке, ребёнок проехал по городу, ободряя жителей и гарнизон. Уже много лет именно нимвегенцы поддерживали сторону герцога Адольфа; он всегда находил у них помощь и убежище. Опасность не поколебала их твёрдости. Почти три недели они выдерживали суровую осаду. Грозная артиллерия герцога уже обрушила их ворота, башни и стены, а они всё ещё защищались. Шестьсот английских лучников, бывших вспомогательным отрядом бургундской армии, попросили вести их на штурм; то ли их плохо поддержали, то ли доблесть осаждённых была поистине неодолима, англичане почти все погибли в этой атаке, и их знамёна остались воткнутыми в проломе как трофей нимвегенцев. Но те не имели надежды на помощь; новый штурм отдал бы город на разграбление и сожжение; они приняли посредничество герцога Клевского, и 19 июля бургомистры и горожане пришли с непокрытыми головами и босыми ногами молить герцога Бургундского о пощаде. Он велел выдать ему зачинщиков сопротивления, даровал жизнь гарнизону, который сложил оружие, и обложил город большим штрафом. Дети герцога Гелдернского были ему выданы. Вскоре вся страна покорилась безо всякого спора; герцог прибавил это могущественное владение к своим обширным землям.

Но это было лишь первое начало его замыслов и высоких надежд. Теперь надлежало продолжать расширяться в Германии и стать господином берегов Рейна, так, чтобы эта река от графства Феррет и графства Бургундского до самой Голландии текла не иначе как под его властью. Он хотел, чтобы столько сеньорий и земель соединились в одно великое королевство. Ничто не было ему так дорого, как носить благородный титул короля[23], тогда как его отец, герцог Филипп, напротив, гордился тем, что не искал этой суетной пышности[24].

Уже несколько лет он вёл непрерывные переговоры с императором и Австрийским домом, чтобы добиться этой милости; он хотел быть королём римлян и имперским викарием. Выше уже говорилось, что он стремился к этому, заключая союзы и создавая себе партию среди князей империи, когда в 1469 году заключил договор с королём Богемии.

Средством снискать расположение Австрийского дома была прежде всего обещанная им вооружённая защита против швейцарцев; его послы не раз получали поручение уверять герцога Сигизмунда, что, как только дела Франции и Англии дадут ему возможность и досуг, он вооружится против Швейцарских лиг и вторгнется в их страну. Это была не единственная надежда, которой он льстил Австрийскому дому; он пользовался той же приманкой, что помогала ему соблазнять столь многих других государей, — браком своей дочери. Уже в 1470 году, когда герцог Сигизмунд приезжал в Эден заключать продажу графства Феррет, речь шла о браке Марии Бургундской с Максимилианом Австрийским, сыном императора Фридриха. Герцог продолжал поддерживать эту надежду и одновременно домогался викариата империи, возведения некоторых своих земель в королевство и титула короля римлян. Он давал Австрийскому дому понять, что такой союз упрочит его власть в Германии и сохранит за ним императорское достоинство; ибо, говорил он, после смерти Фридриха Австрийского императорская корона перейдёт к нему, герцогу Бургундскому, и ему будет легко сделать королём римлян своего зятя Максимилиана и обеспечить ему наследование империи.

Так герцог одновременно питал одной и той же надеждой Австрию, герцога Николая Калабрийского и герцога Гиенского, связывая себя больше или меньше с тем или другим в зависимости от нужды минуты. После смерти герцога Гиенского, пылая яростью против короля и желая во что бы то ни стало его погубить, он счёл, что ничто не послужит его замыслам мести лучше, чем привлечь на свою сторону Анжуйский дом, и в обещаниях герцогу Николаю Калабрийскому, внуку короля Рене, зашёл дальше, чем с кем-либо из других искателей руки его дочери. Он держал его при себе почти во время всего похода во Францию и под Бове, обращаясь с ним как с признанным зятем. Он даже позволил ему провести месяц в Монсе, подле мадемуазель Бургундской, и согласился, чтобы принцесса подписала ему обещание брака. Оно было составлено в выражениях, хорошо показывавших намерение герцога привязать герцога Калабрийского к своей партии.

«Поскольку такова воля моего грознейшего государя и отца, в силу договоров, заключённых и скреплённых печатями между ним и вами, мой кузен, каковые вы исполните полностью; поскольку вы лично вернётесь к нему и останетесь с ним, не покидая его и не выезжая из его земель иначе как по его воле и согласию; поскольку ни под каким видом и предлогом вы никогда не заключите за себя, своих подданных, свои страны и сеньории или те, что могут вам достаться, никакого перемирия, соглашения, мира или воздержания от войны без прямого дозволения и согласия моего названного государя и отца; поскольку без всякого обмана и хитрости вы вступите в войну всей своей силой и будете вести её усердно ради него; поскольку вы будете ему верны, добры, преданны и послушны и не причините ему ни ущерба, ни неудовольствия и не допустите, чтобы они были ему причинены; напротив, со всем усердием будете предупреждать его обо всём, что могло бы быть ему во вред, — я, мой кузен, обещаю вам, что, пока вы живы, у меня никогда не будет иного мужа, кроме вас, и ныне же я принимаю вас и обещаю взять вас в мужья, насколько, по воле Божией, могу это сделать; в Монсе, 13 июня 1472 года.