Стояние Зои

К 70-летию со дня рождения протоиерея Николая Агафонова (1955–2019)

Рекомендовано к публикации Издательским советом Русской Православной Церкви (ИС Р25-504-3053).

Разработка серийного оформления Е. Вишняковой.

© Агафонов Н. В. (наследники), 2025

© ООО «Издательство «Лепта Книга», 2025

От автора

«Не чудеса склоняют реалиста к вере…»[1] – говорит один из литературных героев Ф. М. Достоевского. С этим утверждением можно вполне согласиться, поскольку путь к Богу определяется в первую очередь прирожденным человеку свойством тяготения к своему Создателю. Эту мысль прекрасно выразил блаженный Августин: «Ты создал нас для Себя, и мятется сердце наше, доколе не успокоится в Тебе»[2].

К сожалению, приходится признать и тот факт, что не у всех одинаково «мятется сердце». Есть немало и таких людей, кто пребывает в духовной спячке. Причины тому могут быть разные: воспитание, пропаганда, леность души и тому подобное. А потому, чтобы был услышан спасительный призыв: «Душе моя, душе моя, востани, что спиши»[3], человеку необходима встряска.

Такой встряской, например, может быть война, неизлечимая болезнь, любовь, сострадание к близкому человеку и, конечно же, ЧУДО. Именно чудо, как свидетельствуют многочисленные факты из жизни, бывает способно пробудить в человеке мысли о своей душе, о Боге.

Чудо стояния Зои в эпоху тотального атеизма для многих людей стало временем духовного трезвения.

С той поры прошло более полувека, а споры вокруг этого события не утихают и до сего дня. Пишутся книги, снимаются фильмы, ставятся спектакли. Каждый автор представляет свою версию этой необыкновенной истории. В этом смысле и моя повесть не является исключением. Она, несомненно, отражает и мой субъективный взгляд на произошедшее в 1956 году чудо. Да и возможен ли вообще объективный взгляд на события, ставшие легендарными уже в 60-е годы XX века? Для писателя куда важнее, чтобы он сам верил тому, что пишет. А я убежден, что основная канва событий в моей повести соответствует исторической действительности.

Сразу оговорюсь, что моя повесть не столько о самом чуде, сколько о том, что происходило вокруг этого чуда. Вообще, по моему твердому убеждению, настоящее чудо в художественном произведении невозможно изобразить. Ведь художественное произведение в большей или меньшей степени есть творческий вымысел автора. А если в чудо привнести хоть в малой степени вымысел, то оно превратится в фокус, иллюзионизм. И здесь не поможет мастерство писателя. Все попытки, например, изобразить чудо в кино проваливались, несмотря на современные спецэффекты. Чудо просто неповторимо.

Только сами люди и их отношение к этому чудесному событию могут быть предметом художественного повествования. При таком условии творческая фантазия писателя оправдана. А творческая фантазия для художественного произведения так же необходима, как воздух – для полета птиц. В свою очередь творческая фантазия становится реализмом в художественном произведении, лишь когда питается творческой интуицией автора, основанной на жизненной правде.

Герои моей повести не выдуманы, а взяты из жизни. Я их видел, я с ними общался. Да и многие из вас их видели и знают. Они жили или даже сейчас живут среди нас. Мне оставалось только взять их образы и поместить в Куйбышев 1956 года. Это в моей власти сочинителя. Не в моей власти лишь заставлять моих героев делать то, что не свойственно их натурам. Например, я не могу честного фронтовика Кузьму Петровича Сапожникова сподвигнуть на нечестный поступок. Не могу профессора медицины, убежденного материалиста и атеиста, сделать верующим христианином только потому, что он научно не может объяснить феномен стояния Зои.

Моя задача как писателя – дать полную свободу моим героям, и положительным, и отрицательным. Пусть живут и действуют согласно своим духовным устновкам, а что из этого получилось, судить вам, моим дорогим читателям.

Пролог

От села Рождествено до Куйбышева[4] летом можно добраться на теплоходе или моторной лодочке, а вот зимой надо ждать, когда встанет Волга. Рассказывали, что в добрые старые времена уже в конце ноября жители Рождествено начинали торить по льду тропы, а в декабре и лошадь с санями, да и полуторка[5], спокойно проезжала. Только вот в 1955 году зимняя переправа долго не задавалась, и все из-за того, что запускали в работу наконец-то достроенную Куйбышевскую ГЭС[6]. Почитай с середины ноября и до конца декабря шлюзы постоянно то открывали, сбрасывая воду, то вновь закрывали. От резких перепадов воды лед ломался. Лишь в начале января 1956 года, когда ударили настоящие морозы, словно уставшая от борьбы с человеком Волга наконец-то встала.

В один из таких январских дней по зимнику от Рождествено в сторону Куйбышева неспешно трусила запряженная в сани пегая кобылка. Да и как поспешишь, коли дорога, словно змея, извивается между торосами вздыбившегося льда.

Когда же ледяные торосы закончились, лошадка побежала резвее. Вдали уже был виден знаменитый пивной завод фон Бокана, ныне переименованный в Жигулевский. Если же посмотреть на город правее пивного завода, то можно увидеть корпуса трубного завода имени Масленникова[7].

На санях сидел еще не старый, лет сорока – сорока пяти, бородатый мужик в подшитых валенках и овчинном тулупе. Было непонятно, то ли он дремлет, то ли глубоко задумался, но только догнавшую его полуторку мужик, по-видимому, не услышал. А когда та просигналила, встрепенулся и, дернув вожжой, съехал с колеи в снег. Шофер, молодой парень, проезжая мимо, снизил скорость и, высунувшись в окно, весело прокричал:

– Чего спишь, Михеич? Небось, тетя Нюра спать не дала?

– Езжай, пустобрех, – беззлобно махнул рукой мужик.

– Со старым Новым годом тебя! – крикнул парень и, наддав газу, так что из-под колес грузовика завихрилась снежная поземка, помчался дальше.

На санях рядом с Михеичем зашевелилась дерюга. Из-под нее выбрался еще один мужик, тоже пожилой, но без бороды, зато с пышными буденновскими усами. Вместо левой ноги у него торчал деревянный протез. Усевшись рядом с возницей, усач достал кисет и стал сворачивать цигарку.

– Что за шум, а драки нет? – спросил он бодрым голосом, слюнявя краешек бумаги.

– Да так, ничего, – Михеич махнул рукой в сторону удаляющейся полуторки, – вишь, как племяш мой лихачит? Шалопай, одним словом.

– Ах, вон оно как, – многозначительно протянул безногий, раскуривая самокрутку, – племянник, значит, лихачит, а мы с тобою в хвосте прогресса плетемся, а вернее, в хвосте твоей кобылы.

Сказал и засмеялся. Товарищ на это нисколько не обиделся, а тоже засмеялся:

– Кобыла-то, чай, не моя, а колхозная, – и, причмокнув губами, замахнулся на лошадь вожжами, – а ну пошла, родимая!

– Вот теперь вижу, что колхозная, коли скотинку не жалеешь. А все же ты поосторожней, а то еще ненароком племянника обгонишь, – съязвил безногий и неожиданно громко запел:

Словно подхватывая его песню, со стороны завода имени Масленникова донесся протяжный гудок.

– Конец трудового дня, – кивнул Михеич в сторону заводских цехов.

– Кому конец, а кому и начало, – улыбнулся его товарищ, – вот она, жизнь-то, какая.

– Что за начало? – полюбопытствовал Михеич.

– Тебя же племянник поздравил? Сегодня, чай, четырнадцатое число наступило, значит, по-старому первое. Вот и выходит начало нового года.

Возница натянул вожжи:

– Тпру… родимая. Ну, раз Новый год наступил, то оно и по маленькой не грех.

– Это можно, – согласился одноногий и, пошарив в сумке, достал зеленую фляжку.

– Так ты, гляжу, фляжку-то сберег, я вот свою в Германии утерял.

– Без меня Берлин брал, вот и потерял.

Друзья поочередно приложились к фляжке. Петрович, аккуратно завернув крышку, убрал ее в сумку и снова неожиданно запел:

Глава 1. Любовь как в кино

Из проходной трубного завода имени Масленникова валил рабочий люд. Молодые рабочие, в большинстве своем не спешившие домой, тут же за проходной собирались в небольшие группы и оживленно общались. Смеялись, балагурили, обсуждали, как проведут выходной день. Заводские ветераны, глядя на молодежь, снисходительно улыбались и неспешно шли к трамвайным и автобусным остановкам.

От одной молодежной стайки отделились две девушки лет семнадцати-восемнадцати. Отойдя в сторону, они остановились так, чтобы им было удобно наблюдать за заводской проходной.

Одна из девушек, явно выказывая нетерпение, подпрыгнула, стараясь разглядеть кого-то через головы выходящих.

– Зойка, ты что, совсем сдурела! – одернула ее подруга. – На нас же смотрят, а ты прыгаешь тут как коза. Чего люди-то подумают?

– А пущай себе думают. Я, между прочим, своего парня жду, а не чужого.

– Тоже мне, своего, – хмыкнула подруга, – всего-то две недельки, как встречаетесь. В нашем цеху, между прочим, девчонок много. Так что сегодня твой, а завтра чужой.

– Ну уж нет, – самодовольно засмеялась Зоя, – у нас любовь, как в кино.

– Знаем мы это кино, – махнула рукой подруга, – погуляют, да и бросят.

– Мой не бросит… А, вот и он идет, – радостно воскликнула Зоя и энергично замахала руками: – Коля, Коля! Мы здесь.

От толпы отделился молодой парень среднего роста в сером драповом пальто и цигейковой шапке с кожаным верхом. Он направился к девушкам, а следом за ним шел высокий, чуть сутуловатый молодой человек в коричневом пальто с каракулевым воротником и в каракулевой же шапке пирожком. Молодые люди остановились перед девушками. Парень в каракулевой шапке держался позади своего приятеля и глядел куда-то в сторону, стараясь всем своим видом показать, что он оказался здесь чисто случайно.

Николай, подойдя к Зое, взял ее за руку. Лицо девушки при этом зарделось, и она опустила голову.

– Может, в киношку мотнемся? – спросил парень.

Девушка слегка фыркнула:

– А чего там смотреть? У нас в «Заре» уже третий день «Чука и Гека» крутят, это для школьников.

– Эка невидаль, в «Победу» сходим, там про любовь кино.

– У меня другое предложение, – Зоя лукаво сощурила глаза.

– Излагай, – согласился Николай, широко улыбаясь.

– Нас пригласили сегодня в гости. Ты как, не против?

Парень неопределенно пожал плечами:

– А что мы там будем делать?

Зоина подруга прыснула смехом.

– Так чего еще делать? – смутилась Зоя. – Новый год отмечать.

– Уж две недели прошло.

– А теперь старый Новый год, – не унималась девушка.

– Вот еще придумали. А кто же пригласил?

– Ты его все равно не знаешь, это Ларискин ухажер, – при этих словах Зоя кивнула в сторону подруги, – его Вадимом зовут. У него дома, между прочим, есть новый патефон и пластинки разные. Будет весело, потанцуем.

Николай колебался недолго и после того, как Зоя слегка сжала его пальцы рук, улыбнувшись, согласился:

– Ну, раз весело, можно и пойти.

Зоя победно глянула на подругу и вновь обратилась к Николаю:

– Адрес запомнишь? Улица Чкалова, дом восемьдесят четыре. Там во дворе несколько восемьдесят четвертых домов, так наш третий. В случае чего спросишь: где тут живет Болонкина? Это мама Вадима. Только не опаздывай, мы к девяти часам собираемся. Придешь?

– Ладно, приду.

– Тогда до встречи.

Подруги засмеялись и, взявшись за руки, побежали к трамвайной остановке. Лариса на бегу обернулась и, помахав рукой, прокричала:

– С праздничком вас, товарищ Хазин!

Когда девушки перешли Новосадовую улицу, Зоя сбросила:

– Кто такой Хазин?

– Вот ты, девка, даешь, – удивилась Лариса, – Хазина не знаешь! Это же комсорг[8] нашего цеха. Ах, да, ты ведь у нас недавно, значит, еще узнаешь. Этот Хазин, между нами говоря, зануда еще тот. Ты обратила внимание, как он нас глазками-то сверлил? Небось, завидно, что другие гулять будут, а его не пригласили.

– А чего ему завидовать? У него, я думаю, и своя компания есть.

– Знаем мы их компанию, по соцсоревнованию, – и довольная тем, что так складно получилось, Лариска громко рассмеялась.

Когда девушки отошли, Хазин насмешливо пропел: «…Конец рабочего дня. /И снова у проходной/ Встречает милый меня».

– Ну-ну, посмейся, я-то со своей девушкой после работы встречаюсь, а ты со своей Светкой сегодня полсмены проболтал.

– Да встречайся на здоровье, только я тебя подружески хочу предупредить, компанию ты себе не ту подобрал.

– Ты о чем? – удивился Николай.

– А о том, Коля, что Вадим Болонкин, к которому ты в гости сегодня намылился, еще тот субъект.

– Поясни.

– А чего тут пояснять? Мамаша его, Клавдия Петровна, у Центрального рынка пивом торгует, а сынок, между прочим, вор-рецидивист.

– Откуда знаешь? – растерянно спросил Николай.

– А чего не знать, коли земля круглая. Болонкину мои родители знают, да и сыночек известен. Кстати, для сведения, этот субъект недавно с отсидки вернулся.

Николай остановился и поскреб затылок.

– Во, во, почеши репу-то и подумай, что у тебя, комсомольца[9], может быть общего с карманником[10]. Да и праздник какой-то поповский. Старый Новый год. Ерунда это все на постном масле.

– Зойка обидится, – озадачился Николай, – я ведь ей обещал.

Хазин пожал плечами:

– Смотри сам. Сейчас ты на хорошем счету, а можешь все себе испортить.

Глава 2. Ночное дежурство

Гафнутьев Демьян Михеич довез Сапожникова Кузьму Петровича до трамвайной остановки, где старые товарищи тепло распрощались. Трамвай повез Сапожникова на улицу Чкалова, где он работал сторожем зеркального цеха. А его товарищ повернул кобылку в сторону Волги, чтобы возвратиться к себе домой в Рождествено.

Демьян Михеич правил лошадкой и, улыбаясь в бороду, думал о своем фронтовом друге Кузьме Сапожникове. Сколько он его помнил, Кузьма всегда был весельчаком и балагуром. Даже когда под Кенигсбергом[11] его серьезно ранило в ногу, так и то не перестал шутить. Санитаров рядом не оказалось, Михеич сам тащил друга на себе. А когда тот очнулся, то первым делом спросил: «Куда меня ранило?» – «В ногу ранило, – отвечал Михеич, – потерпи малость, скоро донесу». Раненый не унимался: «А сапог-то цел? Алии его фрицы тоже попортили?» Михеич и остановился. «Какой еще тут сапог, когда почитай всю ступню разворотило. Ногу перевязал, как сумел, но кровь все равно шла. Уж скорее бы дотащить до медсанбата. Однако твой сапог цел, куда ему деваться». – «Вот обрадовал ты меня, а то ведь я только что новые сапоги получил. Нога-то, Бог с ней, заживет, куда денется, а вот обувку было бы жаль».

Ногу отняли, и Михеич через несколько дней поехал в госпиталь утешать друга-калеку. Еще в коридоре госпиталя он услышал, как Кузьма Петрович задорно поет частушки, развлекая медсестер и раненых товарищей.

«Как ты?» – сочувственно кивнул на перевязанную культю ноги Михеич. «А, чего там, – отвечал Кузьма, – руки целы, голова на месте, оно и с одной ногой жить можно». Вот такой это был человек.

К ночному дежурству Кузьма Петрович подготовился основательно. Новый год по старому стилю он чтил даже превыше общепризнанного Нового года, а потому все необходимое для встречи праздника взял с собою.

Придя на дежурство, расположился, как всегда, в зеркальном цехе у стола с газетой в руках. Газету обычно прочитывал всю, но не с первой страницы, а начиная с последней. Однако на этот раз всю осилить не смог и как дошел до передовицы, где писали о подготовке к областной партийной конференции, так и задремал, уронив голову на руки. Поспав таким образом с часок, встрепенулся, поднял голову и, поглядев на стенные ходики[12], многозначительно произнес:

– Пора, брат, пора.

С этими словами он встал из-за стола и заковылял к умывальнику.

Поплескав себе на лицо воды, Кузьма Петрович вытерся уже не первой свежести полотенцем и стал готовить праздничный стол. Вначале аккуратно расстелил на столе недочитанную им газету. Затем запустил руку в сумку и выудил оттуда краюху ржаного хлеба. За хлебом последовал завернутый в тряпицу кусок соленого сала. Он с наслаждением вдохнул в себя чесночный дух и стал нарезать сало тонкими ломтиками. Вслед за этим были извлечены несколько вареных в мундире картошек и пол-литровая банка квашеной капусты.

«Опля!» – произнес Кузьма Петрович и, словно изображая фокусника, извлек из сумки свою заветную зеленую фляжку. Затем, прищурив один глаз, любовался с минуту на сотворенный им натюрморт. Картина, повидимому, вполне удовлетворила Кузьму Петровича, потому как, довольно хмыкнув, он пошарил в ящике стола и достал оттуда граненый стакан. Дунув в него, придирчиво осмотрел на свет, для верности протер края стакана указательным пальцем, а затем наполнил его на две трети.

Встав из-за стола, он застегнул верхнюю пуговицу потертой гимнастерки и огляделся. Вокруг стояли и лежали готовые зеркала. Большие, почти в рост человека, предназначенные для шифоньеров, и поменьше – для умывальников. Прихватив стакан, Кузьма Петрович заковылял к одному из больших зеркал.

Глядя на свое отражение, он приосанился и торжественно произнес:

– Страна доверила тебе, товарищ Сапожников, архиважное дело – охрану социалистической собственности. Ты уже не раз оправдывал это высокое доверие. Верим, что и впредь оправдаешь, а потому будь здоров и не кашляй, дорогой товарищ. С Новым годом тебя! – при этих словах он осторожно, чтобы не разбить зеркало, чокнулся с отражением и не торопясь выпил содержимое стакана.

Занюхав водку рукавом гимнастерки, подкрутил ус и, озорно подмигнув «зазеркальному собутыльнику», стал отбивать ритм костылем об пол, а потом неожиданно на высокой ноте запел:

Лихо развернувшись на месте, Кузьма Петрович заковылял к столу и, присев на табурет, принялся неторпливо закусывать. С аппетитом поев, бывший старшина вытер тыльной стороной ладони губы и вынул из кармана кисет с табаком. Аккуратно оторвав от газеты кусочек бумаги, он стал скручивать цигарку, мурлыча под нос:

Заложив за ухо готовую самокрутку, Кузьма Петрович снял с вешалки телогрейку и, накинув ее на плечи, направился к выходу. Курить в цеху он себе не позволял. Выпить – это одно: про то в инструкциях ничего не написано, а вот курить ни-ни, на то есть правила пожарной безопасности.

Шел снег. Прищурив глаза, Кузьма Петрович любовался на покрытую девственно-белым ковром улицу Чкалова и продолжал мурлыкать свою песенку:

Во дворе дома, что напротив цеха, послышались испуганные крики. Затем калитка распахнулась, и на улицу буквально вывалилась компания молодых людей. При этом какая-то девушка сквозь слезы причитала:

– Боже мой, Боже мой, что это было? Маменьки родные, да что это такое?

Одного из парней вытошнило прямо на снег.

Кузьма Петрович брезгливо поморщился, праздничное настроение было испорчено.

– Вот она, молодежь, наша смена, тьфу! – плюнув с досады, затушил окурок и уже собирался вернуться в цех, как один парень кинулся к нему.

– Постой, батя, у тебя же телефон в дежурке, я знаю!

– Ну а раз знаешь, значит, должен знать, что этот телефон только для служебного пользования.

– Да ты чего, батя, с дуба рухнул, какое еще служебное? Там с девушкой непонятно что происходит.

– С этой? – презрительно хмыкнул сторож, кивнув головой в сторону девицы, продолжавшей свои причитания.

– С этой все нормально, та в доме осталась, – напирал парень. – Да что языком-то трепать, давай в «скорую» звонить.

– Не положено, – и Кузьма Петрович заслонил собою дверь.

– Елки-моталки, вот заладил: положено да не положено! А умирать молодой девушке положено? – наступая на сторожа, истерично заорал парень.

– Но-но, охолонись малость, а то вместо «скорой» в милицию позвоню!

– Да плевать, звони куда хочешь, – продолжал кричать парень, – но если девушка помрет, это уже на твоей совести будет!

– Эко куда повернул, – не то удивленно, не то растерянно крякнул Кузьма Петрович и отступил от двери. – Ладно, чего орешь, идем со мной, сам все будешь врачам объяснять.

Глава 3. Да что у вас тут творится

Застолье в доме начальника Ленинского райотдела милиции Тарасова Михаила Федоровича по случаю присвоения ему очередного звания подполковника завершилось за полночь. Гости расходились шумно, даже с криками «ура». Проводив всех, Тарасов не спешил возвратиться домой. Он прислонился к дверному косяку плечом и с наслаждением вдыхал свежий морозный воздух.

Улица, в дневное время постоянно оглашаемая грохотом трамваев, теперь, в ночные часы, была необычно тиха. Тарасов вдруг ощутил ностальгическую тоску по тишине. Не этой, временной, а настоящей. Той тишине, которая возможна только где-нибудь в забытом Богом деревенском уголке.

Зябко передернув плечами, он подумал: «Еще пяток годков потяну лямку, получу полковника, и на пенсию. А тогда даже дня в городе не останусь. Как там говорил классик: “В деревню, к тетке, в глушь, в Саратов”. Буду рыбачить, охотиться, книжки почитывать». Тарасов мечтательно вздохнул и пошел в дом.

Телефон, словно дожидаясь возвращения хозяина, разразился продолжительной трелью. Поморщившись, подполковник все же снял трубку и сердито буркнул:

– Тарасов у аппарата.

В трубке раздался взволнованный голос лейтенанта Мельникова:

– Товарищ майор! Ой, простите, товарищ подполковник, у нас на участке ЧП.

– Докладывай, – сохраняя недовольный тон, сказал Тарасов, хотя и понимал, что в столь поздний час его по пустякам тревожить не станут. Неурочный звонок мог означать и такое, что случилось убийство, да не простая бытовуха[13], а что-нибудь этакое, о чем еще придется докладывать выше.

– На улице Чкалова в доме 84 застыла девушка с иконой в руках… проще сказать, окаменела.

– Слушай, Тарасов, а ты сам, часом, не того?..

– Михаил Федорович, – в голосе Мельникова зазвучали нотки обиды, – вы же меня знаете, я не пью, а на дежурстве – тем более.

– Я не об этом, а о том, не тронулся ли ты умом, лейтенант?

– Да от того, что увидел, пожалуй, можно и тронуться.

– Ладно, – оборвал его Тарасов, – а чего мнето звонишь? Ну, окаменела баба, с кем не бывает. Протрезвится и помягчеет. А если кому-то плохо, тогда «скорую» вызывай, а не баламуть начальство.

– Товарищ подполковник, вам лучше самому посмотреть. «Скорая» уже была, да от этого толку мало. Считаю, что обстановка может выйти из-под контроля. Уже сейчас здесь народ кой-какой ошивается, в дом пытаются проникнуть. А с утра, когда слухи разнесутся по городу, я и сам не знаю, что тут будет… Словом, необходимы ваши личные указания.

– А. – досадливо махнул рукой Тарасов, – все равно в толк не возьму, чего ты там городишь. Жди, разберемся на месте.

Через полчаса он входил в райотдел милиции. Его встретил дежурный по отделу лейтенант Петр Мельников. Вид у того был до того потерянным, что Тарасов вместо пожатия руки просто похлопал парня по плечу:

– Ладно, пойдем в кабинет, там все и расскажешь.

В небольшой комнате, уставленной шкафами с папками, Тарасов, не снимая шинели, сел к письменному столу на шаткий стул и бросил на стол свою шапку. Затем достал портсигар, закурил папиросу и посмотрел на лейтенанта. Тот нервно теребил портупею.

– Чего стоишь? Садись.

Мельников тут же присел напротив и тоже снял свою шапку, но на стол не положил, а мял в руках.

– Закуривай, – Тарасов пододвинул Мельникову портсигар.

Мельников машинально взял портсигар, но тут же положил обратно.

– Спасибо, товарищ подполковник, не курю.

– Молодец, значит, здоровеньким помрешь, – мрачно пошутил Тарасов и вздохнул: – Мне бы тоже бросить, да фронтовая привычка. Ну, давай все по порядку, только кратко, воды, сам знаешь, не люблю.

Выпустив папиросный дым в сторону от Мельникова, он вновь глянул на него и в удивлении присвистнул:

– Ого! Ты чего это с волосами сделал?

Мельников машинально провел по голове рукой и непонимающе уставился на начальника.

Тот протянул к нему руку. Мельников смутился, но головы не отдернул. Перебирая пальцами седую прядь волос двадцатишестилетнего лейтенанта, Тарасов покачал головой: