Заступница усердная

Икона Божьей Матери «Утоли моя печали»

Предисловие автора

Название иконы «Утоли моя печали» звучит молитвенной музыкой, а от ее удивительной иконографии захватывает дух. Пресвятая Богородица склонилась к поднятой руке, отчего создается впечатление, будто Она внимательно слушает обращенные к Ней мольбы, а может быть, смахивает набежавшую слезинку, скорбя вместе с нами. Поражает и то, что рука, поднятая к лицу, не поддерживает Богомладенца, и Он словно парит в воздухе. В руках Младенца Христа свиток, на котором можно прочесть слова из Книги пророка Захарии: «Суд праведен судите, и милости и щедроты творите кийждо ко искреннему своему, и вдовицы и сира и пришельца и убога не насильствуйте, и злобы брата своего не вспоминайте» (Зах. 7:9-10).

Появление этого образа в Москве связано с историей войны России и Польши в XVII веке. В 1655 году войска государя Алексея Михайловича[6] овладели городом Шкловом[5], где временно разместилась царская ставка[7]. По древней традиции победителей, казаки разграбили город. Среди ценностей, вывезенных из Шклова в Москву, был и необычный для Великороссии образ, именуемый «Утолимыя Пресвятыя Богородицы[8]».

«Утолимая» означает «утоляющая», «укрощающая», т. е. утоляющая не только печали и болезни, но и людское жестокосердие. На одной гравюре того времени, изображающей данную икону, название поясняется так: «Образ Пресвятыя Богородицы Утолимыя утоляет жестокия раны и правит сердца человеческия». Известны и другие варианты названия: «Утоли печали», «Утолимыя печали». От этого и пошло позднейшее название иконы – «Утоли моя печали».

Эту необычную икону казаки передали в церковь святителя Николая, что на Пупышах[9] в Садовниках (Замоскворечье). Вскоре образ стал широко известен в Москве многими чудесами, записи о которых бережно хранились в храме. Особенно прославилась икона чудесными исцелениями во время эпидемии чумы в 1771 году. В этом же году пожар уничтожил все документальные свидетельства о чудесах, но предание сохранило в народной памяти многие из них. Наиболее известным является случай, произошедший в 1760 году, который и лег в основу моей повести.

Глава 1

В селе Старые Броды[10] готовились к Рождеству. Еще в дальнем конце села раздавались пронзительные звуки сопелок[11] и радостный гомон ряженых[12], а на колокольне сельского храма уже зазвучал благовест, призывающий народ на праздничное богослужение. Выходя из своих изб, крестьяне подпирали двери палкой и, осеняя себя крестным знаменем, степенно шествовали на службу.

Каменный однокупольный храм с высокой колокольней, увенчанной шатровым верхом, построенный еще думным дворянином Иваном Шатуровым в Петровские времена, стоял на возвышенном месте рядом с барской усадьбой. Дом помещика в два этажа тоже был каменным, но, в отличие от храма, покрытого белой известью, был выкрашен светлозолотистой охрой. С торцов к дому примыкали деревянные строения в один этаж, служившие для хозяйственных нужд. Окна нижнего этажа барской усадьбы были наглухо закрыты тяжелым ставнями, отчего создавалось впечатление нежилого дома, если бы не одно освещенное окно на втором этаже. За этим окном была спальня помещицы Анастасии Егоровны Шатурской.

Барыня лежала в своей постели, опираясь спиной на высокую гору подушек. Безучастный взгляд ее впалых с темными обводами глаз был направлен на окно, через которое можно было видеть купол храма.

В свои двадцать три года Анастасия Егоровна выглядела значительно старше. Причиной тому был недуг, приковавший к постели еще молодую, даже по меркам того времени, женщину.

Приключилась эта напасть более года назад, когда пришло известие о гибели супруга. Еще накануне Пасхи, в апреле этого злополучного 1758 года, она получила письмо, в котором муж сообщал о победоносном овладении русскими войсками Кенигсбергом[13], а затем и всей Восточной Пруссией[14]. «Вот и конец войне, – думала обрадованная таким известием Анастасия Егоровна, – теперь вернется мой Петенька, и мы поедем в Петербург ко двору». Жизнь в провинции ей уже изрядно надоела, хотелось разнообразия и веселья. На радостях она заказала благодарственный молебен и простила все недоимки крестьянам, а в сентябре пришло другое письмо. В нем генерал-майор граф Петр Александрович Румянцев[15] с прискорбием извещал, что ее муж, поручик[16] гренадерского полка Шатурский Петр Афанасьевич, геройски погиб в сражении у деревни Цорндорф[17].

Прочитав это сообщение, она лишилась чувств. Слуги отнесли барыню на постель и вызвали доктора. С постели Анастасия Егоровна уже не встала. Вначале отказали ноги, а затем перестали двигаться руки. И хотя со временем боль утраты стала притупляться, неведомая болезнь осталась, обрекая молодую женщину на неподвижное лежание или сидение в кресле. Врачи, понимая, что причина недуга – нервное потрясение, только разводили руками, уверяя, что такая болезнь не поддается лечению. Состояние беспомощности, а главное беспросветности собственного бытия сильно угнетало душу Анастасии Егоровны. Порою ее охватывала такая смертная тоска, такое раздражение, что самой хотелось причинить боль кому-нибудь другому, пусть страдает, не ей же одной.

На Филипповнах[18] к ней за разрешением на брак с ее сенной девкой Дуняшей пришел кучер Василий. Барыня знала, что Василий и Дуняша давно любят друг друга. Ранее она и сама намекала, что не против этого союза, но вот появился Василий, раскрасневшийся с мороза, пышущий здоровьем и удалью, и в душе Анастасии Егоровны что-то перевернулось. Накатила такая злость на смиренно стоящего перед ней на коленях кучера, что неожиданно для себя самой она не просто отказала, а сообщила, что собирается выдать Дуняшу за лакея Спиридона.

Спиридон был вдовец пятидесяти лет. Дворовые его не любили за грубость и высокомерие ко всем, кого он считал ниже себя по достоинству. А ниже себя он считал всех, кроме самой барыни и ее ключницы[19] Авдотьи Михайловны. Поговаривали, что и жена его умерла не просто так, а от побоев мужа.

Василий, еще не веря услышанному, как-то по-детски заморгал и с удивлением уставился на барыню. «Чего смотришь? Ступай, – сердито сказала Анастасия Егоровна, – я подумаю, на ком тебя оженить». «Смилуйся, барыня. Никто мне не надобен, окромя моей Дуняши», – пролепетал парень. «Не твоей! Она моя крепостная девка, за кого скажу, за того и пойдет, – и увидев, как у мужика катятся по щекам слезы, буквально закричала, все более и более закипая в гневе: – Ступай, Васька, не доводи до греха, а иначе пороть велю». Кричала, скорее, от досады на саму себя, понимая, что поступает жестоко, не по-Божески. Однако реакция на угрозу всегда добродушного и даже немного меланхоличного Василия ее сильно озадачила.

Кучер рванул ворот косоворотки и простонал: «Матушка-кормилица, окажи милость рабу твоему, вели пороть до смерти, жить более не хочу». Затем встал с колен и молча, даже не поклонившись, вышел.

Анастасия Егоровна хотела было кликнуть ключницу Авдотью, чтобы та передала старосте ее распоряжение наказать смутьяна, но что-то ее остановило. В глубокой задумчивости она лежала, уставившись в потолок, и вспоминала, как сама, заливаясь по ночам слезами, не раз жаловалась Богу на свою судьбу и говорила, что более не хочет жить. И вот теперь она слышит это от того, кого и за полноценного человека-то не считала. Разве крепостной мужик может так чувствовать и страдать, как это свойственно утонченным натурам людей благородных? Оказывается, может.

Правда, к вечеру этого же дня Анастасия Егоровна усомнилась в своих выводах о том, что у мужиков может быть такая же ранимая душа, как и у их господ. Ей доложили, что Василий напился и избил лакея Спиридона. «Нет, – решила она, – все же мужики народ грубый, толстокожий, без порки не вразумишь», – и велела старосте наказать Василия двадцатью плетьми.

Глава 2

Прислушиваясь к благовесту, Анастасия Егоровна распорядилась приготовить свое переносное кресло, чтобы нести себя на службу. Но потом представила, как ее несут через храм, а она даже не сможет осенить себя крестным знаменем, словно покойница, и отменила решение. Все равно отец Гурий после всенощной придет к ней в дом поздравлять с праздником и совершать молебен.

Она скосила взгляд на Дуняшу, сидевшую на низенькой скамейке рядом с кроватью у ее ног. В руках девицы ловко мелькали спицы, она вязала что-то из шерсти. Голова Дуняшки низко склонилась, но барыня заметила, что иногда девушка на мгновение приостанавливала вязание и тыльной стороной руки смахивала набежавшую слезинку. Это молчаливое горе одной из самых приближенных к барыне сенных девок неприятно кольнуло сердце, и, чувствуя, как снова накатывает раздражение, она сердито буркнула:

– Нечего в такой праздник работать, туши свечи.

Девушка послушно отложила вязание и задула свечи. Комната погрузилась в полумрак, освещаемый лишь светом лампады перед иконой Богородицы. Анастасия Егоровна прикрыла глаза, но, расслышав, что Дуняшка что-то шепчет, спросила:

– Ты с кем это разговариваешь?

– Это я молитву творю, – робко ответила девушка.

– Ну, так твори в голос, и я послушаю.

– Я ее пою, меня странник один прошлым летом научил.

– Тогда пой.

– Богородице Дево, радуйся, Благодатная Марие, Господь с Тобою… – запела дрожащим от волнения голосом Дуняшка.

Она пропела молитву до конца и, не услышав никаких указаний от барыни, начала петь ту же молитву с начала. Анастасия Егоровна слушала тонкий, нежный голосок Дуняши и смотрела на икону Богородицы. В мерцающем свете лампады ей казалось, что Божия Матерь смотрит на нее с сочувственным укором и словно хочет что-то сказать.

– Матерь Божия, Ты же видишь, как я устала. Я не знаю, как мне дальше жить, а главное, зачем? Может, пожалеешь меня сирую, убогую, грешную. Чего мне дальше-то жить такой обездвиженною колодою[20]. Забери меня отсюда.

Обращаясь так мысленно к Пресвятой Богородице, Анастасия Егоровна вдруг заметила, что Царица Небесная склонила к ней Свой лик и поднесла к Нему Пречистую руку, словно прислушиваясь к ее мольбам. Сердце женщины сжалось в благостном умилении. «Она слышит, – волнуясь сердцем, подумала Анастасия Егоровна, – надо бы молить об исцелении». И тут она заметила, что Младенец Христос не находится у Божией Матери на руках, но как бы парит в воздухе, а в руках Его свиток. На нем были начертаны слова, которые Анастасия Егоровна без труда прочла: «Суд праведен судите, и милости и щедроты творите кийждо ко искреннему своему, и вдовицы и сира и пришельца и убога не насильствуйте, и злобы брата своего не вспоминайте»[21]. С возрастающим волнением она вновь перечла текст, уверяясь все более и более, что это о ней. Это она неправедно поступила с Василием и Дуняшей. А следом пришла мысль, что, пока она сама не сотворит милости и щедроты, нельзя просить об исцелении. Как только такое подумала, так услышала голос:

– Вели себя везти в Москву. Там, на Пупышеве, в храме Святого Николая, есть Мой образ с надписью: «Утолимыя Пресвятыя Богородицы»[22], молись пред ним и получишь исцеление.

Анастасия Егоровна очнулась от сна. До ее слуха донесся радостный перезвон колоколов. «Вот как, пока спала, и всенощная закончилась, – подумала женщина, и сердце сжалось в тоске, – так это был всего лишь сон». От обиды на глаза навернулись слезы. Пытаясь согнать их с глаз, она часто заморгала, завертела головой, отчего кружевной чепец перекосился и закрыл правую часть лица. Барыня вновь энергично закрутила головой, пытаясь поправить головной убор, но стало еще хуже. От бессилия она вновь заплакала. Дуняша, увидев, что барыня проснулась, кинулась к ней поправлять чепец и отирать платком слезы.

– Мне, Дуняша, сон странный приснился, будто Богородица со мною разговаривает.

– Ой, – воскликнула девушка, – это же счастье какое!

– Так всего лишь сон.

– Нет, барыня, сон в Рождественскую ночь особый. Он от Бога.

– Ты так считаешь?

– Да я то чего, – смутилась Дуняша, – вот придет скоро батюшка Гурий, вы ему сон обязательно обскажите[23], он вам все разъяснит.

– Обязательно обскажу, а сейчас вели одеть меня и нести в горницу. Да гостинцы для дворовых пусть Авдотья туда же доставит, – распорядилась Анастасия Егоровна, – а как придет отец Гурий, пусть меня с ним одну оставят для разговора, а уж потом молебен.

Когда пришел отец Гурий, Анастасия Егоровна уже сидела в зале, разодетая в белое шелковое платье, отороченное красной лентой и тонкими голландскими кружевами. Священник прошел к переднему углу, встал перед иконами и пропел тропарь Рождеству Христову. Затем повернулся к Анастасии Егоровне, отвесил ей поясной поклон и подошел, чтобы благословить. Старая, поношенная ряска прикрывала чуть согбенное, небольшого роста худое тело. В свои шестьдесят лет он был совершенно седой, с большими залысинами и худосочной бородкой. Его невзрачный вид скрашивали только большие карие глаза, сиявшие каким-то живым молодым блеском. Создавалось такое впечатление, что все тело принадлежит одному человеку, а глаза – совершенно другому. Эти глаза всегда смотрели на собеседника с таким вниманием и заботой, что тому казалось, будто ближе и роднее его у батюшки никого нет.

– Присядь, отче, мне надо поговорить.

Священник присел на краешек стула и посмотрел на барыню выжидающе.

– Мне приснился сон. Очень странный. А может, это вовсе и не сон, но я видела образ Пресвятой Богородицы, вот так, как вижу сейчас тебя, честный отче.

Священник, заметив, что при последних словах барыня разволновалась, поспешил ее успокоить:

– Ну, что же тут скажешь, Анастасия Егоровна, многие видят во сне образа. Тут ничего странного нет.

– Может, так оно и есть, но я еще слышала голос.

– Голос? – переспросил священник, не отводя своего взгляда от владелицы имения, – и чей это был голос?

– Не знаю, может быть, самой Пресвятой Богородицы, – Анастасия Егоровна замялась, – я не знаю, отче, на образе, который был передо мною, Пречистая не размыкала уст, но голос я все равно слышала, словно от иконы.

– Вот как оно бывает, – задумчиво сказал священник, – и что же сказал этот голос?

Анастасия Егоровна пересказала отцу Гурию сон во всех подробностях, сама удивляясь тому, что запомнила хорошо даже текст на свитке в руках Маладенца-Христа. Выслушав, священник опустил голову и сидел так какое-то время. Затем вновь поднял взгляд на Анастасию Егоровну и спросил:

– Скажите, боголюбивая Анастасия Егоровна, вы когда-нибудь читали ветхозаветную Книгу пророка Божия Захарии?

– Нет, отче. Читала только Евангелие, но причем здесь пророк Захария?

Священник встал, повернулся к образам и три раза истово перекрестился. Когда он обернулся, то глаза его излучали такую радость, что это настроение передалось и помещице. Она с волнением спросила:

– Так чего скажешь, отче честный?

– А то и скажу, любезная моему сердцу госпожа, что это была Пречистая, даже не сомневайтесь.

Анастасия Егоровна продолжала вопросительно смотреть на священника, и тот пояснил:

– Мое убеждение исходит из того, что слова, которые вы прочитали на свитке, взяты из Книги пророка Захарии, которого вы, по вашему же уверению, никогда не читали. В свое время, когда я еще только готовился к принятию священного сана, эти слова пророка Захарии сильно потрясли меня. Я тогда подумал: вот всем нам Божественное указание, как избавляться от страстей и недугов, обременяющих нашу душу и наводящих на нее уныние. Что означает «Суд праведен судите», как не то, что прежде всего надо быть справедливым к ближним своим? «Милости и щедроты творите кийждо ко искреннему своему», – это наказ Божий каждому из нас, помогать ближним, чем можем, и радовать их. «Вдовицу и сиру не насильствуйте», – так это же призыв Господа не обижать тех, кто слабее нас, кто и так обижен судьбой. «Злобу брату своему в сердце не творите», – не означает ли это, что нельзя не только зло творить, но и даже желать его кому-либо?

Говоря это, отец Гурий в волнении ходил по комнате, а затем, остановившись перед помещицей, торжественно произнес:

– Вот что я думаю, и даже уверен в том. Вам непременно надо отправиться в Москву, раз об этом указано в вещем сне. И там искать образ Утолимыя Богородицы в церкви святого Николы Угодника. Я верю, он вам поможет. Вам тоже, моя боголюбивая госпожа, надо в это верить, ибо сказано: «Верующему все возможно».

Анастасия Егоровна слушала священника, а по щекам ее, порозовевшим от волнения, текли слезы.

Отец Гурий чинно отслужил молебен, поздравил Анастасию Егоровну с Рождеством Христовым, и, получив щедрое пожертвование из рук ключницы, усталой поступью покинул барский дом. Теперь настала очередь барыни оделять подарками домашнюю челядь[24], толпившуюся ближе к выходу из зала. Оглядев дворню, Анастасия Егоровна отметила, что не хватает кучера Василия.

– Где Василий? – спросила она у старосты.

– Так, он того-с, не смеет на ваши светлые очи являться, – ответил с поклоном староста.

– Сей же час разыщи его и скажи, что велела быть непременно.

Староста выбежал из зала, а вскоре в дверях показался Василий. Он бочком протиснулся за спинами дворни и постарался встать подальше. Староста, вошедший следом, ткнул Василия в бок и сердито зашипел:

– Чего прячешься, к барыне подойди, раз велит.

Так и не поднимая взгляда, Василий приблизился к Анастасии Егоровне и остановился в трех шагах от нее, переминаясь с ноги на ногу.

– Дуняшка, – как-то повелительно-торжественно сказала Анастасия Егоровна, – иди, встань рядом с Василием.

Лицо Дуняшки залилось бордовой краской. Только на секунду замешкавшись, она быстро выполнила распоряжение своей госпожи. Василий, до которого вдруг стал доходить смысл предстоящего действа, покосился на свою возлюбленную и тоже залился пунцовой краской.

– Ну вот, – как-то облегченно выдохнула Анастасия Егоровна, – кому-то же надо быть на Рождество счастливым. Давай, Степан, – обратилась она к старосте, – берите с Авдотьей иконы, мои-то руки и перышка лебединого не поднимут. Хочу загладить свою вину.

Василий потянул Дуняшку за рукав книзу, и они оба упали на колени.

– Простите меня Христа ради, – вымолвила Анастасия Егоровна после короткой паузы.

При этих словах Василий и Дуняша испуганно уставились на свою барыню, а та постаралась улыбнуться: