1982, или Дожить до весны

Глава 1. 1+9=8+2

Пора новых надежд и планов твердо ассоциировалась у Киры с летом – не в последнюю очередь из-за июльской даты ее рождения. Кто-то начинает жизнь с чистого листа в январе, кто-то весной; для Киры новый год наступал в июле, в день, рассекающий календарные 365 суток ровно на две половины. 182 дня справа, 182 дня слева, а посередине – день появления Киры на свет. Разумеется, каждые четыре года эта приятное равновесие нарушалось, но в невисокосном 1982-м оно порадовало математической симметрией падких на приметы Кириных родных. Летом 1982-го во главе Советского Союза все еще находился старик Брежнев, уже перенесший за шесть лет до этого клиническую смерть. Он скончается в ноябре того же года, дав Кире возможность оправдываться впоследствии, что родилась и выросла она, дескать, еще в доперестроечные времена.

Второго июля родилась Кира, а шестого июля состоялось самое долгое в XX веке лунное затмение – два события, которые прошли незамеченными большей частью человечества, однако произвели неизгладимое впечатление на узкий круг заинтересованных в них лиц. Для кого-то июль 1982 года, наоборот, ознаменовал не радостное начало, а трагический конец: в день того же лунного затмения разбился самолет Аэрофлота с девяносто двумя людьми на борту; 9 июля произошла катастрофа «Боинга-727» в США, унесшая жизни ста пятидесяти четырех человек; 20 июля ирландские боевики взорвали две бомбы в Лондоне, убившие восемь человек и ранившие сорок. В последний день июля 1982 года погибли в самой страшной за всю историю Франции автомобильной аварии сорок шесть детей и семь взрослых. Вечная им память и вечная память всем безвременно и безвинно погибшим человеческим существам. Самое пугающее в жизни, решит для себя Кира, это то, что, пока одни люди корчатся в муках, в это же самое время другие люди предаются безудержному веселью, и никто из нас не знает заранее, в какой из этих групп он окажется завтра, послезавтра, через год… В Средние века эту непредсказуемость воплощал образ колеса Фортуны, возносящего счастливчика ввысь, к успеху, только чтобы потом швырнуть его вниз, в бездну отчаяния. В июле 82-го колесо подцепило Киру за марлевый подгузник, скрепленный булавкой, и потащило, радостно улыбающуюся, наверх, к первым звукам, первым словам, первым шагам по детскому манежу и – к первому детскому саду в начале Петровско-Разумовского проезда города Москвы.

Спустя неделю после рождения Киры Фрунзенским отделом столичного ЗАГСа ее родителям было выдано свидетельство, официально подтверждавшее Кирино появление на свет. Герб СССР – земной шар, обрамленный связками колосьев, крестом из серпа и молота и лучами восходящего солнца – украшал зеленую корочку на лицевой стороне и в виде смазанной чернильной печати внутри, поверх подписи завотделом. Фиолетовым по зеленому в свидетельстве сообщалось, что его обладательницу, семидневное существо женского пола, отныне следовало именовать Кирой, а если совсем учтиво, то Кирой Анатольевной. Мать назвала Киру в честь своего любимого кинорежиссера, чей фильм «Короткие встречи» она знала наизусть. На старости лет, обсуждая с Кирой выбор ее имени, мать согласится, что Кира, конечно, имя не такое благозвучное и томное, как Анна, и не ласковое и мягкое, как Алина, и даже не женственное, как Наталия или Анастасия. Зато оно помогало человеку выработать силу характера и презрение к общественному мнению, ибо общественное мнение, как пить дать, должно было как-нибудь над ним насмеяться. Расчеты матери оправдались: Киру в первом же классе прозвали Киркóй. Но Кира своим именем гордилась. Ее родители не стали объяснять ей в детстве про кинорежиссера: для важности сказали, что «Кира» происходит от имени древнего персидского царя, основателя огромной державы. Вдохновленная Кира сразу начала упражняться в величавости; интерес к Древнему миру запал ей в сердце, как спящее зернышко, и остался там лежать, до поры до времени.

Глава 2. Роддом Грауэрмана

Долгие годы Кира пыталась разобраться, чего же хочет ее мать: привить ей мысль о том, что она, Кира, принадлежит к категории «избранных» для чего-то великого людей, или что ей надо смириться с семейной патологической неудачливостью. Чаще всего мать умела каким-то образом объединить эти две идеи в одну весьма пеструю картину мира (вероятно, поэтому уже в подростковом возрасте Кира начала подозревать у себя маниакально-депрессивный психоз). Место появления Киры на свет было излюбленным предметом материных противоречивых воспоминаний. С одной стороны, мать Киры ужасно гордилась тем, что рожала в таком знаменитом месте: помимо сына Сталина Василия (младенцы роддомов не выбирают), в роддоме имени Григория Львовича Грауэрмана появилась на свет целая вереница известных советских актеров и актрис. Адрес у роддома не в последнюю очередь способствовал его привилегированному статусу: от дома номер 7 на Калининском проспекте (Новом Арбате) до Кутафьей башни Московского Кремля было всего девятьсот с лишним метров. От этих исторических и географических предвестий великого будущего Киры ее мать бросало в другую крайность, и она начинала воскрешать в своей прихотливой памяти детали грудничковых инфекций, якобы подхваченных Кирой в прославленном роддоме. Качая головой, она вздыхала (обычно по Кириным дням рождения):

– Конечно, с твоей наследственностью как могло быть иначе. Как сейчас помню, принесли тебя из роддома, вроде бы все хорошо, и вдруг – зеленый стул. Пришлось по знакомству одну профессоршу вызывать. Купали тебя в ванночках из десяти трав. И Грауэрман не спас…

И так далее, в стиле бабушки Нины из известного романа Павла Санаева. В такие моменты Кира радовалась, что у нее не было друзей.

Опасности, сопровождавшие Кирино появление на свет, постепенно забылись большей частью ее родни: вместо них вменяемые члены семьи вспоминали потом яркое июльское солнце, пышно-зеленую листву деревьев и поздние дачные пионы, сбереженные дедушкой Киры, Борисом Александровичем, специально к ее рождению. Собственной дачи ни у кого из Кириных близких родственников не было: прадед Киры со стороны отца отдал купленный им загородный дом (первый в истории семьи) своей второй жене Евгении Михайловне в качестве свадебного подарка. Евгения Михайловна торжественно обещала Кириной бабушке – своей уже немолодой падчерице – пускать ее со всем потомством (т. е. Кириным отцом, дядей и их детьми) жить на даче в любое время, «как если бы это была ваша дача, дорогая моя, и никаких вопросов». Правда, находилось это загородное гнездо близ железнодорожной станции Ситенка в 93 километрах от Москвы, поэтому «в любое время» наведываться туда было проблематично. Дедушку Киры это не остановило: он обещал Кириной матери – своей невестке – свежие пионы для внучки и свое обещание выполнил, пригрозив Евгении Михайловне, что, если пионы не дождутся появления Киры на свет, строить новую террасу для ситенского дома ей придется самой. Евгения Михайловна прозвала дедушку «шантажистом» и с тех пор принципиально не подходила к грядкам с цветами.

Глава 3. Пионы

Пионы нравятся многим. Их любят за их пышные, как юбки у придворных дам, соцветия. Их белые, розовые или бордовые лепестки похожи на смятую чьей-то артистичной рукой папиросную бумагу; их аромат – как пуэрильное подражание солидной розе. Люди покупают пионы в цветочных магазинах, когда они еще не распустились, и ждут, когда их бутоны лопнут и наружу выльется ароматное, пьянящее глаз великолепие.

Для Киры пионы были не просто цветами, а символом начала лета, начала каникул, начала дачного сезона и – начала подготовки к ее дню рождения. Пионы, купленные в магазине, даже если они были свежи, казались Кире омертвелыми и ненастоящими: она любила пионы живые, распускавшиеся на необрезанном кусте крепких зеленых стеблей. Иногда сильный июньский дождь прибивал тяжелые цветы к земле, и распустившиеся комья розовых лепестков опадали, но на следующий день дачный сад обсыхал и на выправившихся стеблях качалось новое племя бутонных шариков. На даче в Ситенке никто, кроме Киры, цветами не интересовался, не наблюдал за жизненным циклом неприхотливо росших пионовых кустов, и поэтому Кире казалось, что они распускались специально для нее, в подарок к ее очередной годовщине. Вообще из-за того, что Кирин день рождения приходился на лето, ей никогда не хотелось никаких особых поздравлений: само лето казалось самым щедрым и радостным подарком, который только можно было себе представить. Поэтому – и еще из-за неискушенности рядовых советских детей в области праздников – Киру нисколько не огорчило, что на ее четвертый день рождения роль именинного десерта на дачном столе выполнил бублик, украшенный четырьмя маленькими свечками. Кира была счастлива: она любила бублики, любила свечки, любила свежесрезанные специально для нее пионы и, наконец, любила быть виновницей торжества. За столом вместе с Кирой сидели улыбающиеся взрослые – дедушка (отец Кириной мамы) Георгий Степанович, Евгения Михайловна и Кирины родители, Анатолий и Любовь. Кира не скучала в этой компании взрослых. Они по очереди задавали ей вопросы, она задавала вопросы им, спела на «бис» свою любимую песню про чибиса, а потом, после долгого чаепития, удалилась в сад, выгуливать свою куклу Варвару. Кирины родители считали, на китайский манер, что Кирин день рождения – это их праздник. Была бы на то воля Кириной матери, она бы вообще отмечала этот день одна на кухне, в тишине, но в июле эту мечту сложно было осуществить: дача была не ее, и уединиться на кухне не получалось. Недостижимое одиночество Кирина мать компенсировала своими коронными воспоминаниями. В памяти семьи она воскрешала тот день, когда ее повезли в Грауэрмана, и как Кирин отец ждал под окнами родильных палат, и как Киру принесли домой (вернее, к бабушке и дедушке со стороны отца, у которых тогда ютились недавние молодожены). Принесли, распеленали и поразились тому, какая Кира была, цитируя ее мать, «синяя». На этой эмоциональной кульминации ностальгического попурри Любовь Георгиевна умолкала.

Глава 4. Жасмин

За неимением телевизора на ситенской даче Кира часами играла на улице, под невысоким подмосковным небом. Пытаясь развлечься, она бродила меж дачных зарослей и в итоге подружилась с самым парадным кустом на участке – кустом жасмина. Именно подружилась, так как цветущий жасмин хотелось обнять, прижаться к его лепесткам носом, поделиться с ним какой-нибудь радостной новостью, как он делился с людьми своим легким парфюмерным ароматом. Жасмин выполнял на ситенском участке роль дворецкого: он защищал высокой зеленой аркой входную калитку и приветствовал всех входящих глухим жужжанием опылявших его пчел. Куст был настолько высок, что даже двухметровый Кирин отец не мог дотянуться до его верхних соцветий. В семейном альбоме сохранилась фотография, на которой Кира тщетно пытается дотронуться до нижнего изгиба арки, а по бокам от жасмина благоухают еще одни представители дачной флоры – кусты декоративного шиповника. Разросшиеся ветки шиповника выполняли роль заботливых горничных, направляя движение гостей глинистым – и в период дождей чрезвычайно скользким – тропинным путем к деревянной лестнице на террасу.

Летняя резиденция Кириного детства запомнилась бы ей гораздо менее волшебной, если бы она не утопала в многолетней поросли неприхотливых цветущих кустарников. После смерти Евгении Михайловны ситенский дом перейдет к внезапно объявившимся кровным родственникам покойной, а Кирины родители решат строить дом вблизи поселка Вербилки: там в начале 1990-х годов расчистят огромную территорию под новые садоводческие, или, как их тогда начнут называть, «коттеджные» участки. Дом получится намного выше, просторнее и прочнее обычного советского «бунгало» Евгении Михайловны: вместо одного этажа там будет два и просторный чердак; вместо почерневшего хрупкого шифера на его крышу уложат красивую черепицу; стены собьют из цельного бруса. Но на новых участках не будет никакой растительности, за исключением редких колючих клубков дикой малины, чудом уцелевших после расчистки территории; между домами еще не водрузят заборов, и вся местность, несмотря на то, что она считалась эмбрионом нового населенного пункта с большими планами на будущее, произведет на Киру впечатление выжженной деревни, которую покинули еле спасшиеся от огня погорельцы. Кира возненавидела новый семейный «коттедж»: по классической для тех лет схеме для него все время требовались какие-то новые материалы, строительство затягивалось, денег у ее родителей не хватало, и одну зиму дом простоял без окон, дверей и полов, как полуобглоданная туша гигантского животного. В сравнении с ним окруженная жасмином, пионами, кустами дикой черноплодки и посаженной в три ряда вдоль забора садовой малины дача Евгении Михайловны выглядела уютной хижиной среди райских кущ. Особо благословенным местом в этом Эдеме Кира считала треугольник, который образовывали шелестевшие посреди ситенского участка березы. Одна из берез росла настолько близко к дому, что до нее можно было дотянуться с крыльца рукой, но Евгению Михайловну не пугало такое опасное во время гроз соседство. Она поставила под березами чугунную скамейку с изогнутой спинкой, купила Кире такой же, как у себя, кружевной зонтик от солнца и в жаркие дни устраивала со своей приемной правнучкой томные посиделки под плавно качавшимися прядями березовых веток.

Глава 5. Евгения Михайловна

Евгения Михайловна была для Киры самым загадочным членом ее семьи, не в последнюю очередь из-за ожесточенных споров о ее характере, которые Кирины родители затевали перед каждой поездкой на дачу. Любовь Георгиевна шептала, что Евгения Михайловна «страшная женщина», околдовавшая прадеда Киры на одном из советских курортов еще до кончины его первой жены. Первая жена прадеда Киры практически заменила Анатолию Борисовичу мать: пока его настоящая мать, бабушка Киры, переезжала с место на место, следуя за своим мужем-военным, он оставался в Москве вместе с не чаявшей в нем души бабушкой. Вполне естественно, что разговоры о якобы имевшейся у его деда вальяжной любовнице выводили Анатолия Борисовича из себя, и он мстил жене, обвиняя ее в пошлой женской зависти. Отойдя от уже раскрасневшейся Любови Георгиевны на безопасное расстояние, он небрежно бросал:

– Тебе просто покоя не дает, что она, вместо того чтобы стирать и готовить, питается хлебом и вареньем и делает ежедневные маски для лица. Что бы там ни говорили о ней, но кожа у Михайловны действительно гладкая, как у младенца.

Обычно в результате таких разговоров отъезд на дачу откладывался до извинений со стороны Анатолия Борисовича.

Евгения Михайловна действительно любила есть хлеб с домашним вареньем. Но и поглощение этого, казалось бы, незамысловатого блюда она умела превратить в неторопливое таинство. Она обрезала с хлеба не нравившиеся ей по какой-то причине корки, резала оставшийся мякиш на маленькие кусочки, которые она называла «зайчиками», намазывала каждый из них вареньем и наконец отправляла «зайчиков» в рот – безукоризненно напомаженный, несмотря на свои восемьдесят лет и вообще принятое на дачах косметическое negligee.

Евгения Михайловна не выходила на улицу в солнечные дни без своего ажурного, с резной деревянной ручкой зонтика от солнца. По белому куполу зонтика были вышиты кремовой гладью цветы и листья. Как женщина, питавшаяся почти исключительно вареньем и хлебом и никогда никуда не торопившаяся, Евгения Михайловна обладала объемной, словной взбитой, как пуховая перина, фигурой, к которой очень шла ее белая, аккуратно подстриженная и уложенная шелковистыми волнами шевелюра. Евгения Михайловна не любила искажать плавные линии своего тела юбками или платьями, которые ей были бы просто не к лицу, поэтому она всегда носила брючные костюмы свободного покроя из мягких материалов, отдавая предпочтение кремовым и бледно-розовым расцветкам. Примерно каждый второй день дачного сезона после завтрака Евгения Михайловна умывалась, переодевалась из теплого байкового халата, надетого поверх шелковой пижамы, в брючный костюм, пудрилась, душилась туалетной водой «Ландыш серебристый», брала зонтик и отправлялась гулять по линиям садоводческого товарищества, изредка останавливаясь поболтать с избранными друзьями. Пару раз она брала Киру с собой: они молча шли, каждая под своим белым зонтиком, а когда останавливались поговорить с кем-нибудь из соседей, Евгения Михайловна гладила Киру по голове, доставала из кармана леденец и, протягивая его Кире со словами «Иди, поиграй где-нибудь», отправляла девочку в сторону соседского огорода. В отличие от Любови Георгиевны, которая вечно боялась, что Кира потеряется, запачкается или что-нибудь сломает, Евгения Михайловна не волновалась ни о чем, тем более о Кирином будущем. Втайне от матери Кира мысленно пожимала руку своему прадеду и считала Евгению Михайловну «шикарной женщиной».

Глава 6. Белка

В характере Евгении Михайловны было много недостатков: вернее, недостатками их считали окружающие; сама же Евгения Михайловна считала себя обладательницей многих выгодных по жизни качеств. Но все ее – назовем их условно – изюминки характера искупались в глазах Киры наличием у Евгении Михайловны собаки – белой, как вы уже могли догадаться по ее имени, вынесенному в название этой главы. Сама Белка не считала Евгению Михайловну своей хозяйкой: во всяком случае, она никогда не ласкалась к ней, несмотря на то, что жила именно у нее на квартире в холодные осенние, зимние и весенние месяцы. Больше всего ласкалась Белка к Кириному отцу, хотя и видела его только летом и только по выходным; она помнила, что именно ему была обязана своим спасением от бродяжьей жизни. Здесь будет уместно заметить, что Белка в роли бездомной собаки с трудом представлялась тем людям, кто знал ее уже как питомицу Евгении Михайловны. Вспушенный шпиц с белоснежной шерстью, блестящими черными глазками и всегда безупречно чистой мордочкой, украшенной очаровательным носиком, Белка выполняла функцию идеального аксессуара. Собственно, благодаря этому Евгения Михайловна, скорее всего, и согласилась взять собаку к себе, после того, как Анатолий Борисович подобрал потерявшуюся, бездомную Белку на железнодорожной станции и привел ее на ситенскую дачу.