- -
- 100%
- +
Мы смежены, блаженно и тепло,
Как правое и левое крыло…
М.Цветаева
Она была деревенской девчонкой, а он городским, дачником. Обычным, не воображалой или задавкой. Нормальным. И родители друг друга знали. Их «отношения» через детей были наполнены приятными воспоминаниями детства, с одной стороны, и самыми теплыми разговорами о школьных годах его родителей, с другой. На дружбу смотрели снисходительно и не мешали. Слишком мелок, в представлении взрослых, казался этот возраст. Да и дружба-то состояла из переписки и редких встреч осенью. Зато летом, если позволяло время, место на мостике было занято. Она любила вслушиваться в голос ровесника. Рассказывал он подробно, обстоятельно, серьезно. «Живые и мёртвые» Симонова сама она прочла гораздо позже. А тогда ей нравился тембр его голоса, мягкие нотки, ласковый поток связной речи. Его сестренку звали также: Верочка. Но имя подружки отличалось им, как в том военном кинофильме: над е всегда плескалась маленькая чайка.
Они были просто дети, старомодные маленькие друзья. Слово любовь было, конечно, на слуху, но значения ему ни он, ни она никогда не придавали. И вообще не говорили «ни о чем таком». Родные знали, где их найти, а они не засиживались до темноты.
Мостик из небольших бревёшек, недавно построенный деревенскими жителями, без перил, по бокам прочно закреплен брёвнами-бортиками. Поодаль старый мост, в давности основательно срубленный умельцами, с красиво выгнутой спиной, с перилами из жердей, давно пришёл, к сожалению, в негодность, и теперь только остатки опор, что десятки лет мокли и мёрзли в мелкой речке, одиноко доживали ненужный век. Да и деревня доживала со стариками, держалась зимой только школой-восьмилеткой, медпунктом и фермой в соседней деревеньке. Летом вот дачники.
Тихая речушка пришлась по душе и семейству ондатр. Местность рядом с водоёмом заболоченная, вольготно здесь водяным крысам. Мокрые, толстые, противные на вид, они неспешно, важно вытянув морды, выплывали из-под моста в порядке, понятном лишь им, нисколько не пугаясь непрошенных в столь поздний час гостей, и удалялись в нужном направлении. Милые-милые мордяшки!
Так уж получалось: она всё время его предавала. Другого слова она не могла подобрать для их отношений, когда однажды вернулась по ступенькам памяти. Вниз, вниз. И – ах! Что только ни вспомнилось, от чего ни краснелось перед собой.
Осень. Золотая. Теплынь. Сухо. Деревня копает картошку. Традиция. Со сноровкой собирают за копальщиком, кто не успевает, вечно плетётся в хвосте. Днём подсушивают в рядах по всему полю, потом в огромных кучах, на ночь ботвой укрывают (никому и в голову не приходит, что у соседа дармовщина валяется), сортируют на едовую и семенную и уносят в подпол, заботливо усыпанный чистой золой из бани. На огороды высыпали от мала до велика, от каждого по умению и по возрасту, вместе спорится. Дачники на выходные рвутся, успеть хочется до сезона затяжных дождей, иначе по проселочной дороге на танке придется добираться.
Суббота, в школе заканчиваются уроки. Красота! Выходной, пусть даже и один. Прабабушка ждёт на обед, садятся за стол. А вид из окна! Широкая улица плавно поднимается в гору, по правую сторону – жилой дом, по другую – заброшенный (дочь, намучившись добираться по выходным, увезла бабу Нину в город). Калитка болтается, коровы и блудные овечки во двор забредают.
Раньше одинокая пенсионерка баба Нина была заядлым грибником. В сенях, посреди единственной комнаты и на кухонке в разгар заготовок стояли ванны, тазы, ведра с замоченными груздями. На зиму солилось всё в таком количестве, что хватало и хозяйке, и семье дочери, и на щедрые угощения соседей. Вперемешку с зонтиками и стеблями переросшего укропа, листьями чёрной смородины, вишни, хрена, а также с улитками, жухлой листвой, веточками, мелкими камешками и песком (никак баба Нина не тянула на образцовую хозяйку) грузди, кулачки, свинари в деревянных бочонках, в разнокалиберных банках, в эмалированных баках опускались на снежное дно погреба или поближе под руку в подпол и весь год были большим подспорьем к картошке, свёкле и моркови. Ещё квашеная капуста, мелко рубленная тяпкой в деревянном корыте, утрамбованная в кадушки крупными, в четверть кочана, пластинами с красной свёклой. Несколько несушек летом в дряхлом сарайчике, а в холода на кухне, по случаю мелкая рыбешка, щучки, царские хариусы из омутов когда-то чистой речушки под горой, изредка купленное, а чаще в подарок, за помощь, мясо. Пожалуй, всё. Да, самое главное – кислушка, она не переводилась в бутыли круглый год, хотя откровенно качавшейся добрая старушка не ходила, разве по праздникам.
За поворотом начиналась деревня. Их дом в низине, а все немногочисленные дома там, на равнине. По вечерам вдалеке от всех жутковато, наверное, было, хотя тогда и не чувствовалось.
В общем, обед. Дед с добрым ехидством замечает какого-то паренька в кепке. Маячит у заброшенного дома. Не видно его, конечно. А как дашь знать, что приехал? Телефонов не было. Приходить и стучать в окно? Или хуже того, покричать? Стыдно и неприлично. Ей приходится делать вид, что безразлично, есть ли там кто-то в кепке. Или померещилось деду. «Никуда не пойду», – убрав со стола, садилась с книжкой, «читала», горе луковое. Предательство.
На год пропали, росли. У неё друг по переписке, дядя (всего шесть лет разница) с ним учится, два письма в один конверт, ещё она им печенье печёт, в посылки к родительским вкусностям подкладывает. На выпуск всей семьей к дяде. Вечерний город, поцелуи в городском парке, фуражка всё время слетает с головы. Смешно. О предательстве и не думается.
Осень прошла в учебе и, наверное, раздумьях. Забылось, может, и не было их вообще, раздумий, а вот тоска появилась. Не то, не тот, письма не те, важное проходит мимо. Написала первая. Тоненькую нить сама порвала, теперь связывала. Рад. Ожидание белеющего конверта в ящике. Полудетский почерк, аккуратный и обстоятельный отчёт о прожитых днях. Отправить вчера, ответ ждать послезавтра, одно-два в неделю словно наркотик. Это трепетнее поцелуев, это счастливее прикосновений. Окончательно поняла: ничего тому, в фуражке, дать не сможет, хотя и ждёт он, надеется.
Весна! Экзамены. Майские праздники! Нет, римские каникулы! Фото дома, фото с розами, фото на лоджии. Заходят за мелкими, гуляют в окрестностях городка, мама чем-то кормит их, усталых и впечатлённых. Играют в лото. Провожает на автобус, а он обещает напечатать фотографии. Через две недели целый ворох появляется на диване, самые «удачные» тут же отбираются и увозятся, а она не в обиде. Впереди ждёт лето. Лучшее, неповторимое лето.
И ничего про далёкого юношу, про пусть и равнодушные, редкие, необнадёживающие, но всё-таки письма. Так ведь там ни-че-го. Как это? А письма? А поцелуи на скамейке? Нет, не считается! Нее, милая девочка, это молчание об уже незначащем для тебя и было предательством. Как ни крути.
Лето с горчинкой: они у бабушек в разных деревнях. Такова жизнь. Жизнь называется перестройкой, перекройкой привычного уклада для всех. Дед обустраивается на новом месте, пристраивается, торопится до зимы. И он на велосипеде с утра уже у них, помогает заливать опалубку. Работа тяжелая, и дед не натуживает его. А вечером она пишет имена для истории на вязкой поверхности. Его – тщательно, своё – небрежно…
И сейчас, через десятки лет они там, спрятанные под досками, потом под настилом, только в соседнем доме, потому что неугомонный дед решил, что негоже жить в старом перестроенном, и через четыре года рядом с нуля задумал поднимать кирпич в два этажа. И вскоре, едва-едва встав на ножки, топала по полоскам нового фундамента её дочка, схватив маму за палец.
2
…Снова осень. «Но вихрь встаёт – и бездна пролегла…» Это Цветаева про неё, про дуру. С подружкой на курсы вождения. Инструктор округлил глаза: впервые за его практику собралась наполовину женская группа! Что ж, всё меняется. Задорно, весело проходят занятия, ни намека на посягательства со стороны мужской части. Видимо, сказывается ещё советское воспитание. Кучка молодёжи, отдельно повзрослее. Домой поздно через весь город пешком, смеясь и обсуждая. Что? Ерунду, конечно. Золотые люди. Ни пошлости, ни грубости. А ведь какие вертихвостки, права им подавай. Но всё между собою. Иногда провожает парень по-дружески после занятий. «Жених мой школьный, – улыбается новоиспечённая сноха, шустро перебравшаяся к ним в отсутствие мужа-служаки. – Отдаю великодушно!» Но одной ходить по осенней темени страшно, приходится терпеть колкости молодушки, к тому же соседки по парте, старшей по годам.
Приезды всё реже, письма всё короче. Она не понимает! Но вокруг много всего. Не придавать значения. Надо покончить с неопределённостью и чужими надеждами. Нет, я не поеду к тебе после учебы. Замуж? Нет, я не люблю. Да, у меня другой. Искренне, не скрывая. Разве важно, что не целовались ни разу ещё. Он – её. Её с детства. Что может измениться? Это – настоящее.
Дожди. Хмурость, слякоть и серость. Пролетают снежинки. Ручеёк писем иссяк. Тишина. И последнего слова не прозвучало. Страшно в неполные восемнадцать лет. Не остаться одной, нет! Любишь, и тебя, знаешь, любили! Что не так?
Восемнадцати ещё не ис-поол-ни-лось?! Ка-ак? Как документы брали?! Кто смотрел? Ты куда полезла?? Несовершеннолетняя за руль? Через две недели 18? А сдавать сейчас лезешь?? Так устный сдан уже… Что-о-о?? Марш отсюда! Эх, Егор Егорыч… А ведь как уважала…
Солидарность шоферская. Все жалеют в узком коридорчике бедного, обветшалого зданьица ДОСААФ, успокаивают даже те, кто устный не сдал. Жалко инспектору? Сдала бы, а ездить никто и не торопится, не на чем, да и дед не глуп, чтобы отдавать сопливым транспортное средство на растерзание.
Ну, ты чего? Не вой. Егор Егорыч вышел, присел около. Надо было хоть одну палочку в месяце не ставить. Успокаивайся, придёшь через две недели снова.
На день рождения она получила бандероль с коробкой конфет, чеканку с её знаком зодиака и открытку: «…желаю любить и быть любимой. Это всё».
3
Следующая весна принесла много известий и кривотолков. Хотелось услышать из первых уст, увидеть его. Он появился, смотрел поверх её головы, отвечал вежливо. Так решил. Сам. Ни с кем не разговаривал. Усмехнулся. Всё-таки кто-то был? Мне неинтересно. Думай, что хочешь.
За что? Нужно просто было объяснить. Упрекнуть. Она бы приняла, отпустила. Это жестоко. Мелкие таблетки шли легко, много, ещё, ещё. К вечеру ей стало плохо. Вездесущая сноха пришла вовремя. Обошлось.
Через год, майским днём он торопился к ней за сто километров от своего города. Не зная ничего о том последнем дне, ехал на авось, надеясь на чудо встречи. И судьба позволила им случайно и удивительно встретиться ещё раз, дала последнюю возможность, чтобы, потом, устало вздохнув от их юношеской бестолковости, направить каждого по единственно возможному пути. Они гуляли до вечера по незнакомому ему городу и говорили, и говорили. Обедали в кафе, только она не могла взять ни кусочка. У них нет будущего. В автобусе к вокзалу он попросил её телефон – отказала.
Он решился, забыл всё, что считал нужным. А она наказала себя. Не хотела испытывать слишком терпеливую судьбу, ожидающую окончания истории на подножке автобуса. Снова предать? И не открыла душу. Перестраховалась. «Поздно, – совестила она себя, – поздно».