Сморода река

© Макинтош П., 2026

© Абеленцева А., (худ.) 2026

© ООО «Яуза-каталог», 2026

Приключения добровольно мобилизованного

Мини-повесть

Самое начало лета 2021 года, жара и туннель на Волоколамском шоссе, под каналом имени Москвы. Мы с женой в счастливом ожидании рождения дочери – и в тот момент стоим в автомобиле в пробке в этом самом туннеле. А автомобиль хорош, специально создан японцами для счастливых людей. Небольшая ярко-зеленого цвета малолитражка «Хонда» с огромной откидной крышей. Почти кабриолет! И так это классно: лето, долгожданная жара, небо прямо над головой. Бывает, что живешь день за днем, и каждый день суета, дела, радости, печали, и все это на камеру мобильного телефона фиксируешь (ведь счастлив, надо запечатлеть!), и кажется, что уж в наш-то век все для памяти запечатлел, – а памяти и не нужны эти фото. Память сама решает, что надо запомнить. И помнит самое лучшее. Без фотокамер, смартфонов и прочего прогресса. Вот и тот день она для меня запомнила в красках и деталях.

Плавный поворот и одновременный спуск эстакады. И у меня умиротворенное состояние, на редкость спокойное в замершей почти без движения пробке. И небо, бездонное небо над нами. Из-за отсутствия крыши полное ощущение, что небо просто вместе с нами въезжает в туннель и дарит нам счастье. Я не много могу вспомнить таких счастливых дней, пропитанных тихим всепоглощающим и в то же время беспричинным счастьем.

Пробка медленно движется, и уже выезд из туннеля на другой стороне, и прямо перед нашей машиной встраивается в ряд автомобиль с огромной эмблемой воздушно-десантных войск на заднем стекле. «Никто, кроме нас! Где мы – там победа!»

– Знаешь, – говорю я жене, – если бы у меня было девять жизней, как у кота, то одну бы я обязательно посвятил ВДВ.

– ВДВ? И что же там хорошего?

– Настоящая мужская работа. Прямо маскулинность как она есть!

– И что, ты бы так же ходил второго августа, прыгал в фонтан и бил бутылки о голову?

– Ну а почему бы и нет? Все, кто рассуждает о том, что так себя десантники не ведут, и предпринимают прочие попытки сделать из людей, напичканных тестостероном, каких-то «уси-пуси котиков на мягких лапках», просто не понимают сути войск ВДВ. Удаль и пренебрежение всем. Ведь, в сущности, это войска для того, чтобы ценой своей жизни обеспечить прорыв фронта. И я бы тоже ходил купаться в фонтане, обнимался бы со своими сослуживцами. Это достойно! А кто против, так пусть идет второго августа и говорит им в лицо. Нельзя из тихого паиньки сделать воина, готового в один момент поставить все, что есть, на карту и вытянуть билет в один конец. Такие люди априори не могут быть тихими и пушистыми.

– А как же твоя мечта не идти в медицину, а стать летчиком? – спросила жена, задев самые сокровенные мечты.

– Ну так вначале авиация, только истребительная! Чтобы, как папа, на самом красивом в мире самолете летать, на Су–27! А вторая жизнь тогда – ВДВ!

– То есть медицина в твои жизненные планы не входит? – поинтересовалась с легкой хитринкой в голосе моя ненаглядная жена.

– Не, ну медицина… – я задумался.

Вот работаю врачом, с медициной связался еще в школе, и, по сути, вся жизнь-то в медицине. Именно что вся: работа днем и ночью, бесконечные дежурства и вызовы… Сколько у меня вообще было другой, своей, жизни? Но всегда тянет в небо.

– Ладно, третья жизнь – медицине. Но только сразу анестезиологом-реаниматологом, чтобы без всяких окружных карьерных путей.

Постепенно закончилось «бутылочное горлышко» вытекавших из туннеля дорог – и движение ускорялось. А мы так и ехали за машиной с парашютом и лозунгом «Никто, кроме нас!» – и никто из нас не знал, к чему приведет этот разговор и этот девиз.

Вы когда-нибудь лежали в плотном ковре травы у самого начала взлетно-посадочной полосы, чтобы над вами каждые несколько минут на высоте… ну, может, десятка метров проносился самый красивый, самый лучший самолет в мире – Су–27? Нет? Тогда у вас точно не было детства. А у меня оно было – самое лучшее детство мальчишки, которое только возможно в этом мире: детство на военном аэродроме, среди лучших самолетов. Все летние каникулы мы гоняли на велосипедах на аэродром, а там были идеально-изящные, словно изваянные авиационным Микеланджело красавцы Су–27 и приземистые, немного коренастые МиГ–23. Как взлетают ночью в режиме форсажа эти красивые машины! Звук двигателей самолета – для нас, пацанов, это лучшая музыка.

Нас не гоняли никогда с аэродрома, мы с детства каким-то образом впитывали аэродромный этикет: нельзя ни в коем случае выезжать на ВПП[1] на велосипеде. Даже в выходной или в плохую погоду туда может приземлиться самолет. Если идут полеты, можно и нужно смотреть, как самолеты взлетают и садятся, а еще можно наблюдать, как по рулежной дорожке величаво рулит самолет в сторону ВПП, останавливается, клюнув изящным носом, в конце рулежной дорожки, прямо перед ВПП. Там происходило великое для нас таинство: проверка вертикального и горизонтального оперения: части самолета оживали, исполняя причудливые движения – отклоняя рули направления и высоты в разные стороны. Техник самолета, наблюдавший за этим, после выполнения всех действий спокойно и чуть устало подавал знак, что все в порядке, и самолет устремлялся вперед, а через пару секунд голубой стрелой взмывал вверх! Когда через много лет в страну хлынули видеомагнитофоны – и все засматривались фильмом «Топ Ган», мы его не понимали… Никто так не прыгает на нашем аэродроме, нет здесь таких ужимок и дешевого театра. Наш аэродром – это солидно, мощно, спокойно и немного устало, но точно по-мужски. Наверное, тогда и появилось уважение к нашей армии за ее «настоящесть», мужественность. Вот у нас все делается четко, и если уж сделали самолет, то это будет лучший самолет, если тренировочные полеты, то это тяжелый труд и работа, а не цирковые кривляния.

А как прекрасны парные взлеты! После красоты парного взлета истребителей я так и не смог понять всякого рода танцы и тем более балет. Нет для меня ничего красивее взлета пары Су–27 или МиГ–23.

После того как самолет с рулежной дорожки выруливал на ВПП и взлетал, можно было проехать через «рулежку» на велосипеде и затем вдоль нее мимо стоянки прилета. На стоянку нельзя, там готовят самолеты к вылету. И ехать на велосипеде можно только по одному краю площадки, спереди от самолетов, а по тому краю, который сзади них, нельзя: при «газовке» самолета попадешь под реактивную струю – и все, привет! Со стоянки прилета мы выезжали снова на рулежную дорожку, но по которой самолет уже с ВПП заруливал после полета. Перед поворотом на «рулежку» с ВПП был пост сбора тормозных парашютов. Святая святых для пацанов! Иногда нас допускали помогать собирать тормозные парашюты и после «трудового дня» могли пожертвовать отработанный вытяжной парашют от тормозного парашюта. С его помощью мы ловили раков в многочисленных озерах вокруг аэродрома и варили их в котелках или железных банках. А наличие такого парашюта заметно выделяло тебя из толпы сверстников. Это достойный трофей!

И вся эта жизнь кипела на аэродроме, с которого в отряд космонавтов уехал служить второй в истории человечества космонавт Герман Титов; и я это всегда знал и гордился этим фактом, и для меня это до сих пор важно. А до этого мой папа служил в дивизии, в состав которой в Великую Отечественную войну входила знаменитая эскадрилья, а потом и полк – «Нормандия – Неман». В 1982 или 1983 году был юбилей образования уникальной эскадрильи, в гарнизонном Доме офицеров проходил праздничный вечер в честь сего события, и это – одно из первых моих осознанных детских воспоминаний.

Мама, работавшая в Доме офицеров, со сцены рассказывает об истории Великой Отечественной войны, о прославленном соединении, его боевом пути, боевом братстве летчиков разных стран, объединенных борьбой с гнусным врагом, и я у папы на руках слушаю и запоминаю. Великие люди, титаны! А мой папа служит там, где служили они! И мне интересно. А когда я вырасту, то обязательно хочу быть таким, как мой папа! И как эти герои!

Все детство и подростковый период я хотел быть только летчиком! А иначе – кем еще?

24 февраля 2022 года я смотрел события в прямом эфире и понимал, что наблюдаю лично, как прошлое безвозвратно уходит – и наступает уже непонятное новое. Было странное впечатление. Еще не закончились патрули и куар-коды от ковида, но уже что-то гораздо более странное, страшное и непонятное пока приходит в дома с экранов телевизоров. Пока с экранов…

Ощущение было такое, словно в разбушевавшемся море ты еле-еле пережил натиск огромной волны, выплыл, выгреб и… увидел перед собой такой шторм, что все предыдущие смертельные враз показались так… круги в блюдце с чаем от размешивания сладкого меда.

И накатило дежавю. Январь 1994 года, Дальний Восток, военный гарнизон около Хабаровска. Сразу после Нового года на время каникул в школе размещают «срочников», собранных со всего Дальнего Востока для отправки в Чечню. Первая чеченская вот так вошла в мою жизнь. На меня, девятиклассника, тогда это произвело сильное впечатление: видеть ребят, плохо одетых, практически голодных, в грязной форме, спящих на полу в ожидании отправки в Чечню. Сухпайки у них были хорошие, ничего не сказать: банка тушенки и булка серого хлеба на день. И ходили учителя греть им чай, чтобы в ожидании отправки хотя бы горячим питьем порадовать. Больше ничем и не могли. Педсостав школы находился уже тогда в состоянии перманентной нищеты и забастовки от отсутствия зарплат, мужья учителей, летчики и техники самолетов, также сидели без зарплат, да еще и один из двух летных полков гарнизона как раз был в процессе расформирования. Рады бы помочь и более существенно, да не на что… Слово «волонтер» тогда было совсем неизвестно – и каналов в Телеграме еще не придумали, чтобы помогать военным.

А еще они были обуты в резиновые сапоги. Январь в Хабаровске не очень подходит для такой обуви, и это вызывало не то что возмущение, а скорее гнев! Как так: не валенки, не сапоги, не берцы, а резиновые сапоги?! И только через много лет, в 2024 году, в Запорожье я понял, почему они были в резиновых сапогах…

Зимой 2022 года до событий зимы года 2024 в Запорожье было еще далеко. На работе всякую свободную минуту я просматривал тогда только набиравшие подписчиков каналы военкоров.

Гостомель… Ужас, восторг и преклонение. Подобного не осуществлял никто. Это золотая вершина армейского искусства, и ни одна армия мира не сможет даже приблизиться к такому уровню.

И еще из того же периода врезались в память кадры проезда наших автомобильных колонн на полном ходу через херсонскую дамбу. Дух захватило от этого зрелища!

И опять воспоминания… 2004 год. Зима. Грандиозные то ли учения, то ли, как шептали тогда знающие люди, проверка и оценка реального состояния армии после «святых девяностых». Утреннее построение в парке части и постановка задачи от проверяющего «из верхов»: совершить марш-бросок, имитируя марш колонны в тыловой район. После обеда технику выстроили на плацу перед гаражами. Ну, сейчас проверят – и разойдемся… Как бы не так, проверяющий полковник отдает «боевой» приказ: колонна выдвигается из парка, выходит на дорогу и все-таки совершает марш-бросок по объездной трассе, а затем возвращается в парк. Ни много ни мало! И сейчас вы поймете удивление местных участников процесса…

Выдвигаемся. В медслужбе части было два автомобиля: УАЗ-«буханка» и «Газель». УАЗ проигнорировал вообще приглашение совершить марш. Отказался он, сославшись на отсутствие двигателя. Выдвинули «Газель». Я, кстати, через полгода после прибытия в часть в тот день впервые сел в эту самую «Газель». Полностью расхлябанная, лежащая на заднем мосту, еле передвигающаяся, она была за разъездную и дежурную машину: краска, доски, гвозди, запчасти, заправить принтер, за зарплатой, отвезти платежки в банк – все это ржаво-белая «Газель» с мигалками. Других машин, кроме пары грузовиков и подъемного крана, на ходу в части не было. Да еще и ОСАГО только внедрили. И опять «санитарка» оказалась единственной, на которую оформляли полис. Я его ни разу не видел.

Разбрелись по машинам. Прозвучала команда к началу движения – и ожидаемо почти половина машин просто не запустилась. Ладно, продолжаем «водные процедуры»: все, кто смог, начинают движение. Медицина, как и положено, замыкает колонну на марше, а первой идет машина с проверяющим. Выезд из парка не выдержало еще несколько автомобилей. По дороге к гарнизонному КПП одна за другой они просто останавливались. Кто-то из водителей не заправил авто (грозное слово – ЛИМИТЫ! Да еще и тот мизер тщательно разворовывался – и до рядовых водителей доходили слезы дизтоплива и бензина), часть машин ломалась, закипала (!) – или отказывали тормоза, рулевое и все, что может отказать. Итог был неожиданно ожидаемый: до КПП доползла только «Газель», в последний момент ставшая вторым автомобилем в колонне из нее самой и командирского «козлика» с проверяющим. На том и завершили «ползок-бросок».

…А сейчас я наблюдал в прямом эфире, как мощная колонна воздушно-десантных войск проносится на скорости 60–70 км/ч по дамбе херсонского моста, и душа заходилась в тихом восторге! Вереница техники, которой конца и края не было видно, выныривала из-за горизонта и исчезала на другом берегу Днепра. Это Армия России!!!

Смотрел я видео и репортажи. Самолеты летают, ракеты уходят, пушки стреляют, самоходки куда-то самовыезжают. Но и кадры разгромленных колонн ведь тоже есть. А мозг услужливо в это время вспоминает страницы когда-то выученных учебников и конспектов. Там формулы планирования сил и средств для боевых действий в обороне и наступлении. А еще штаты медицинских служб разных подразделений, этапность оказания помощи, медицинская сортировка – и все это снится ночами. Душа-то не на месте. Ведь меня готовили к этому. Специально учили такому. А я почему-то сейчас не там…

…Не задалась у меня военная служба после выпуска. Как к скоту относились в части к личному составу. Рабочий день с утра и пока командир не распустит. Построились в шесть вечера, он посмотрел из окна кабинета в штабе и решил, что пусть еще послужат Родине. Через два часа снова надо строиться. А после 20.00 пора совещание организовать, узнать, что мы за день наработали.

Целыми днями занимались НИЧЕМ, потому что, чтобы заниматься чем-то, надо, чтобы что-то было, а ничего нет. Поэтому и необходимо найти кучу совершенно неотложных, важных, полезных дел о которых на пятничном совещании можно долго и пространно говорить. Есть такой армейский термин: ИБД – имитация бурной деятельности, вот это и входило в круг обязанностей. Медициной не пахнет, а отчетами о том, чего нет в избытке, – очень даже пахло. Для оказания помощи не было ничего, кроме зеленки, и все, что больше мозоли, отправлялось в гарнизонный госпиталь на трамвае в сопровождении фельдшера. В чем смысл моей учебы в течение семи лет?!

Вот и уволился под барабанный бой и со скандалами, порицаниями и выводами аттестационной комиссии о том, что такая сволочь, как я, первый предаст Родину, и расстрелять-то меня бы следовало, да патронов им жаль на меня. Любовь получилась у нас без радости, и расставание принесло лишь облегчение мне – и внезапно рассосавшуюся очередь на мою должность. Долго там свято место было пусто. И всю оставшуюся жизнь я гордо заявлял, что в армию больше ни ногой, никогда и ни под каким соусом. Хочешь насмешить Бога – расскажи ему свои планы…

Окончание школы пришлось на середину 90-х годов. Гарнизон разваливался, аэродром приходил в запустение, полк МиГ–23 «разогнали» – и вот-вот готовился «под нож» полк, летавший на Су–27. В многоэтажных домах не было ни отопления, ни водоснабжения. Воду приходилось всему гарнизону носить в ведрах, а суровыми дальневосточными зимами согреваться керосиновыми обогревателями. Хорошо, что имелся свет, можно было на ночь в унитаз опускать кипятильник, и тогда он не лопался от замерзающей воды – и оставалось последнее коммунальное благо: канализация.

Авиация не летала, ни военная, ни гражданская. К середине 90-х годов были военные летчики, которые никогда не летали! Да, были: в училищах не имелось топлива, самолеты не ремонтировались, так что по выпуску такие «летчики» имели только практику полетов на тренажерах. В начале моего десятого класса, чтобы определиться, куда поступать, мы поехали в гости к папиному сослуживцу, сын которого учился на третьем курсе летного училища. Порасспросить, как происходит обучение, чтобы я понимал, хочу ли… Тягостным был рассказ того парня-курсанта. Подметают аэродром, «летают» на тренажерах – и к концу третьего курса они еще ни разу не были в небе. Ни одного вылета. А мой папа летать на самолетах начал в ДОСААФе, еще учась в школе… Когда мы вышли из гостей, на душе у меня было муторно – и понятно, что смысла в таком обучении нет, нельзя быть теоретической балериной. Или ты танцуешь на сцене, или нет, а сидя в классе за партой и рисуя схему передвижения по сцене, балериной не стать. Вот тогда я и вспомнил про то, что мне нравятся химия и биология. А куда идти с такими интересами? В мединститут.

Это было для меня, конечно, весьма непривычно. Я ведь очень долго искренне считал, что все, кто не военные летчики-истребители, – алкоголики. Да, именно так. Потому что им же завтра не на полеты в первую смену и тем более не на разведку погоды вылетать в 4.30 утра. И не во вторую смену тоже. А если люди не летчики, то чем же им заниматься в их бессмысленной жизни в огромных городах? Только горе заливать.

Так вот пришлось оставить мечту. И здравствуй, медицина!

Учеба в мединституте в середине девяностых годов тоже была занятием, лишенным перспективы. Мы учились из чистого, практически академического интереса. Зарплаты тогда бюджетникам платили максимально редко, да и зарплаты те были… пособие на жизнь впроголодь. Платная медицина, возможно, где-то и существовала в тот момент, но точно не в Хабаровске, где я учился. Поэтому мы были уверены, что после окончания нас не ждут финансовые райские кущи, и учились из любопытства, из нарождавшейся любви к профессии, да просто потому что поступили. И что интересно: почему-то о нас тогда искренне заботилась администрация университета. Всем было пофиг на всех, а у нас – не так. На фоне всеобщей разрухи в стране, коммунального и прочего коллапса в общежитиях была чистота, работали лифты, кухни, были горячая вода, отопление и смена постельного белья раз в неделю. И даже находились деньги на текущие ремонты общежитий летом.

Профессорско-преподавательский состав называл нас, как правило, по имени-отчеству, а занятия были интересными. Вот мы и учились, так как выбора тогда и не имелось: не было никаких подработок, курьеров и прочего. После третьего курса те, кому повезло, устраивались медбратьями и медсестрами – и то не по финансовым причинам: зарплата студента на такой подработке едва покрывала проездной к месту работы и обратно. Но это была возможность заранее присмотреть медицинскую специальность, да и интересно все же. И любовь между студентами и студентками была чистой, без финансовой тени, так как оставались мы в основной массе все одинаково нищими и бесперспективными.

Впрочем, наша студенческая нищета имела классическиечерты героя «Белого солнца пустыни» таможенника Верещагина: «Опять ты мне эту икру поставила. Не могу я ее каждый день, проклятую, есть! Хоть бы хлеба достала!», потому что холодильники в каждой комнате ломились от красной икры. Большинство ребят приехали из сел, расположенных вдоль реки Амур, а там денег ни у кого не было, родители могли детям передать только красную рыбу и красную икру да картошку – все, что можно своим трудом добыть и произвести в хозяйстве. Так и жили; когда сильно хотелось картошки с хлебом, меняли банку – 250 граммов икры на булку хлеба. Вот такой блеск и такая вот нищета…

После четвертого курса я решил переводиться в военно-медицинский институт. Тогда была такая система: в СССР имелись военные факультеты, а в начале девяностых их преобразовали в военно-медицинские институты. Их было четыре, и переводились туда только после четвертого курса. Существовала еще знаменитая и не в меру распиаренная ВМА им. Кирова в Санкт-Петербурге, но там учеба шла с первого курса.

Меня к окончанию четвертого курса медуниверситета все еще не отпускало детское чувство, что все, кто не военные летчики, – пьяницы, а самые достойные люди – именно военные летчики. Ну, не сложилась судьба летчика-истребителя, так стану хоть военным врачом. Да и денежное довольствие слушателя военно-медицинского института было на тот момент выше, чем я получал, работая медбратом в отделении хирургии.

К лету 2022 года я окончательно понял, что нахожусь сейчас не там, где должен быть. Только-только самому младшему ребенку исполнился годик. А вокруг все такое благостное, словно ничего не происходит, лишь досужие разговоры: а чего это там наши валандаются, не могут навалять каким-то там хохлам?! А у меня под эти речи всплывают перед глазами страницы учебников по планированию сил и средств при ведении боевых действий в наступлении. И соотношение – сколько чего надо для наступления и обороны. И какие потери в обороне и наступлении. Потери. Там потери, а я тут. Трое детей, ипотека (только два года, как купили квартиру). А там такие же ребята, у которых жены, дети, ипотека… Сирот ТАМ не было.

А вот от своевременно не оказанной помощи, от ее отсутствия как раз и будут сироты. И то, что на СВО нехватка врачей, я был уверен на все сто, а радужные рассказы и интервью начальника ГВМУ (Главного военно-медицинского управления) о том, как все круто, вызывали у меня только усталую улыбку. После реформ конца 2000-х годов из пяти военно-медицинских вузов оставался ОДИН! На всю армию. В момент моего увольнения избытка врачей не наблюдалось, а уж спустя более 10 лет после реформ вряд ли добавилось…

В августе все метания и душевные терзания закончились принятием решения: надо ехать. Привести в порядок все дела, решить самый главный вопрос: что делать с финансовыми обязательствами – и стартовать. Душа уже просто не находила себе места, в тылу я был не в своей тарелке.

Бессонные ночи и бесконечные ночные разговоры с женой. Ох, сколько же она всего передумала. Откуда у нее с маленьким ребенком на руках взялись силы услышать о том, что муж собирается ехать на войну?! Не просто услышать, а не сказать ни единого слова поперек, принять его выбор и все возможные последствия, которые этот выбор может повлечь. Но откуда-то же они у нее нашлись, и не просто поддержать меня в моем решении, а дальше, когда все завертелось, еще и помогать мне собирать и оформлять бумаги.

Можно верить или не верить в совпадения, но как раз в те дни, когда все в душе сложилось в целую картину и осталось решить только один вопрос – финансовый, пришло сообщение от моего однокурсника: «Нам очень нужен врач – анестезиолог-реаниматолог». А служил товарищ в воздушно-десантных войсках.

Вот и первая загаданная жизнь, что ли, начинается? Никто год назад не тянул за язык. Добро пожаловать в ВДВ, судьба сделала сама за меня выбор! Наверное, подслушала мои рассуждения и мечты – и решила исполнить. Только вот одно мне до сих пор непонятно: сколько раз в детстве я грезил об автомобиле на педалях! А уж мечты об игрушечной детской железной дороге из ГДР – бессчетное количество просьб обращал я к судьбе… А она решила исполнить лишь мечту послужить в ВДВ. Вот такие гримасы судьбы. Ну, раз так, то так…

Гладко было на бумаге, а в Москве овраги оказались глубокими. После того как мы поговорили с товарищем, я связался с начальником штаба медицинской части, в которую теперь уже планировал убыть, и получил ответы на все мучившие вопросы. Мне оперативно оформили отношение – это такая военная бумага о том, что человека с нетерпением ждут в воинской части, чтобы он служил на определенной должности. Вначале речь шла про контракт на полгода, чтобы дать возможность штатным врачам сходить в отпуск, отдохнуть, а там уже, если сработаемся и все будет нормально, обсуждать и принимать дальнейшее решение. И моей душе при таких вводных данных было спокойнее, я думал, что если что-то пойдет не так в финансовом плане, то семья не сильно упадет в долговую яму, кое-какие накопления имеются, все можно будет исправить. Правда, при условии, что я жив останусь. Все-таки не стоит упускать из вида, что поездка – не в деревню к бабушке на лето.

Отношение на должность начальник штаба оформил молниеносно, и через пять дней после моего разговора с ним я уже получал на почте конверт с заветной бумагой. Что может быть проще? Есть документ, есть военкомат, в котором я, словно предчувствуя все события, еще год назад привел в порядок все бумаги офицера запаса, в частности поменял свою военно-учетную специальность в соответствии с действующим сертификатом врача – анестезиолога-реаниматолога; теперь быстро оформить призыв на краткосрочный контракт – и можно выдвигаться?