Притяжение Красной планеты. Роман, рассказы, стихи

3

В студенческие годы жизнь Курманаевки я мог наблюдать в основном летом, на каникулах. Курманаевка советского периода вспоминается мне почему-то малолюдной, хотя численность её населения в те годы вряд ли была меньшей, чем сейчас. Возможно, такой образ возник потому, что все люди тогда работали, а не шлялись без дела. Жизнь была дешёвой — за пять копеек можно было сходить в кино, но скромной — за счастье, например, у нас считалось на выходных купить пару стаканчиков мороженого, к тому же, ещё и жидкого. От такой жизни и люди были скромнее, проще и добродушнее. Но главное, все тогда были равны, и не было ни бедных, ни богатых, и даже хулиганы тогда имели вполне мирный вид.

Затем всё изменилось. После нескольких лет тотального дефицита наступила эра изобилия, вот только не для всех. Как грибы после дождя в нашем райцентре стали появляться коммерческие магазины, кафе, отстроился рынок. Всё это заполнилось народом, который теперь думал только о деньгах и ценах. Появились предприниматели, иностранные машины, много красивых, а точнее, красиво накрашенных девушек, откуда-то взялась целая армия бритоголовых мордоворотов, готовых прибить любого, кто запутается у них под ногами. Одновременно появилось много бедных и даже нищих людей, каких-то пьяных забулдыг, на которых было просто больно смотреть. И над всем этим на трёхэтажном здании нашей районной администрации вместо красного теперь победно развивался трёхцветный флаг новой России.

Однако если вы думаете, что всё это меня сильно волновало, то ошибаетесь. Совсем напротив.

Лето. Каникулы. Я просыпался поздним утром. Солнечный денёк. Прислушивался. В квартире тишина. Значит, дома никого нет. «Доброе утро, последний герой, доброе утро тебе и таким как ты; доброе утро, последний герой, здравствуй, последний герой», — приветствовал я сам себя стихами Виктора Цоя. Я вставал, приводил себя в порядок, завтракал и выходил на балкон встречать утро. С балкона был виден двор моего дома с гаражами и огородами, за ними — улица, ещё дальше — нагромождение домов, за которыми только голубое небо. Уже с утра было жарко. А я любил жаркую погоду. Даже сам не знаю почему. Может быть, потому, что в жару мозги плавятся, и все горести и радости людские кажутся ничтожными. Не знаю, может быть и поэтому.

Встретив утро, я возвращался в квартиру. Делать было нечего и, послонявшись из угла в угол, я в конце концов оказывался лежащим на своём диване.

Говорят, например, что тяжело пахать землю, выращивать хлеб. Говорят также, что трудно в одиночку переплыть океан или взобраться на Эверест. Я не знаю. Вполне возможно. Но зато я точно знаю, что очень трудно целыми днями лежать на диване и ничего не делать! Не верите? Попробуйте сами, и вы убедитесь, что я прав. При этом вы не должны ни читать, ни смотреть телевизор, ни слушать музыку — необходимо исключить всякие занятия, а также всякое общение, разговоры по телефону и тому подобные вещи, и так провести целый день.

Ну как? Попробовали? Легко вам было? И это ведь только один день, а не неделя, не месяц и не год. Тем более, что вы всё это проделали специально, ради интереса, чтобы испытать себя. Одним словом, вы не почувствовали и десятой доли той скуки, которую ощущает человек, лежащий целыми днями на диване не ради какой-то забавы, а потому, что ему действительно всё на свете не интересно, не интересно по-настоящему.

В старших классах школы, когда мне было ещё интересно жить, я прочитал роман М. Ю. Лермонтова «Герой нашего времени». Эта книга сразу стала мне очень близкой, а её главный герой, Григорий Печорин, — моим любимым героем, которому я стал подражать. Во всяком деле я напускал на себя равнодушный вид, и это доставляло мне огромное удовольствие. Я думал, как хорошо быть безразличным ко всему, мне казалось, что я отлично понимаю и Печорина, и самого Лермонтова. Но года через три, когда я действительно потерял всякий интерес к жизни и мне стало по-настоящему скучно, я понял, как жестоко ошибался. Я понял, как на самом деле было тяжело Печорину и самому Лермонтову. Я почувствовал всю невыносимую тяжесть скуки и ничегонеделания. Когда жизнь перестает приносить тебе радость, перестаёт быть тебе интересной, то тогда она просто берёт тебя и укладывает на диван. И начинается самая нудная, самая изощрённая пытка.

Бывало, лежишь так час, два, три, наконец, до того надоедает лежать, что уже больше не можешь. Тогда ты поднимаешься и садишься, а делать-то всё равно нечего. Сидишь так, блуждая взглядом по комнате. И вот то, что ты сначала лежал, а потом сел, уже является для тебя целым событием дня.

А бывало, такая хандра находит, такая апатия наваливается, что даже и просто сесть ты не можешь, потому что и это тебе кажется бессмысленным делом. И ты лежишь уже действительно, как прикованный, и тебе до того всё неинтересно, что даже думать не о чем, и мыслей в голове никаких нет. В такие моменты я погружался в забытьё: нечто среднее между бодрствованием и сном, и для этого мне не нужна была ни медитация, ни гипноз. Я достигал транса естественным путём, не прикладывая к этому никаких усилий. Это помогало скоротать время, но не на много. В основном же я просто лежал, и в голову мне лезли всякие дрянные мысли, от которых и сойти с ума было недолго.

В буддийской философии говорится, что лучше сидеть, чем стоять, ещё лучше лежать, чем сидеть, а ещё лучше спать, чем просто лежать, но лучше всего умереть. Так как умирать мне страшно, сплю я тоже плохо, то мне остаётся просто лежать. И я буду лежать. Я буду лежать на своём диване тридцать или сорок лет, а потом я умру, как и все умирают. И, скорее всего, меня некому будет схоронить. Но это меня не тревожит. Я буду и мёртвый лежать на диване, в зале с плотно задёрнутыми шторами на окнах. На столе будет стоять золочёный подсвечник с тремя горящими свечами, и позолота будет искриться в их мерцающем свете, а с дивана будет смотреть мой мёртвый зрак…

Или я начинал мечтать о третьей мировой войне. Даже не знаю, что было главным в этих мечтах. Возможно, за ними скрывалась надежда на всё разрешающий конец, который должен был уничтожить ту пустоту, в которой я оказался. Не знаю. Но порой это моё ожидание третьей мировой воны бывало таким нетерпеливым, что я часами смотрел по телевизору новости, переключаясь с одного канала на другой, и в потоке репортажей из разных уголков земли пытался уловить её приближение. У меня было много времени, и я часто подолгу думал о том, какая это будет война. Может быть, это будет война современных великих держав за новый передел мира, как первая и вторая мировые войны. Возможно, это будет война многолюдного и бедного юга с богатым, но малочисленным севером, и тогда, если победит юг, наступят новые средние века. А может быть, падение нравственных устоев в капиталистическом обществе приведёт к анархии на земле и всеобщей бойни. Порой, желание войны настолько обуревало мной, что я начинал к ней готовиться: делал гимнастику, читал книги о прежних войнах, изучал оружие. Но главное, я на тысячу ладов старался представить себе тот последний мой бой.

…Обычно мне чудилась промышленная окраина какого-то большого города с трубами молчаливого завода, грудами металлолома и длинным бетонным забором с колючей проволокой и надписью: «Осторожно, территория охраняется злыми собаками». Мне чудилась поздняя осень, ясное небо после дождя, холодно, на земле подмораживает грязь. Нашему подразделению будет дан боевой приказ обороняться на высоте, недалеко от города, а затем отходить в сторону леса, который на карте будет обозначен как «Прозрачный лес». Бой начнётся вечером, когда низкое солнце зальёт окрестности багровой краской заката. Особенно ярко в его лучах будут гореть огромные многосекционные окна одного из корпусов завода. В самый разгар боя взрывом реактивного снаряда меня оглушит. Из моих ушей потекут струйки тёплой крови, которые я буду стирать грязными закоченевшими пальцами рук, и дальше бой будет для меня продолжаться как в немом кино. Земля будет в дыму. Я буду видеть взрывы в тишине, наблюдать передвижения солдат и боевых машин противника, трассы пуль. Наше подразделение не выдержит натиска врага, и мы начнём отходить к лесу. В редком лесу, больше похожем на городской парк, негде будет укрыться, голые стволы деревьев будут розоветь в лучах холодного заката. И вот, на опушке леса, одна из огненных прерывистых линий от трассирующих пуль прожжёт меня насквозь где-то в области сердца, и я ещё успею оглянуться и увидеть, как она будет уходить за спиной между розовых стволов деревьев в прозрачный лес…

Да, именно так, в большинстве случаев, я представляю себе свой последний бой. Однако сколько бы я ни всматривался в сводки новостей, я не мог разглядеть никаких признаков новой надвигающейся мировой катастрофы. Конечно, в разных местах происходили какие-то локальные войны, но в них гибли единицы, а миллионы в это время продолжали жить, как ни в чём не бывало. Погибнуть, даже в бою, в такой войне у меня не возникало желания. Ведь если умирать, так всем вместе. Да и вообще, вряд ли это моё ожидание третьей мировой войны было серьёзным. Нет. Это была просто игра с самим собой в прятки.

4

Однако не всегда мне было так плохо. Иногда скука отпускала, и мне было даже приятно валяться на диване и ничего не делать. И тогда меня посещали более светлые фантазии. Например, я мечтал о звёздах, о дальних космических путешествиях, о приключениях на чужих планетах. Ещё в старших классах школы я увлёкся астрономией, обзавёлся картой звёздного неба и тёплыми летними ночами наблюдал звёзды в небольшую подзорную трубу. Помню, у нас в школе, в кабинете физики, во всю стену красками была нарисована Солнечная система: Солнце, планеты и их орбиты. А в углу этой картины, всё теми же красками, были написаны слова Циолковского, которые я помню до сих пор: «Земля — это колыбель человечества, но человек не может всю жизнь прожить в колыбели». И я очень жалел, что родился так рано, и что мне не полететь к далёким звёздам.

Лёжа на своём диване, я часто представлял себе космос. Не звёздное небо, а именно космос, когда звёзды и над вами, и под вами, и впереди, и сзади, и справа, и слева. Это, должно быть, захватывающее зрелище. Ибо земля велика, но космос ещё более велик. Он бесконечен. Здесь звёзды горят неугасимо, не мерцая. Они горят в абсолютной черноте, так как их свет не отражается в пустом пространстве. Здесь царит вечная ночь, и покой этот нерушим.

А теперь представьте, что вы находитесь рядом с одной из звёзд — на расстоянии в несколько раз более близком, чем то, на которое Земля отстоит от Солнца. Поэтому диск звезды грандиозен. Он притягивает к себе. Кажется, что невозможно преодолеть его притяжения. И он ослепительно бел. Это значит, что перед вами «белый карлик» — звезда, может быть, во много раз меньше, чем наше Солнце, но и на много горячее его. Однако, несмотря на этот ослепительный свет, пространство вокруг «белого карлика» так же черно, и в нём так же ярко и не мерцая горят дальние звёзды.

Через какое-то время в этой потрясающей картине звёздного оцепенения вы как будто замечаете некоторое движение. Сначала вы думаете, что это вам только показалось, но уже через несколько часов наблюдения сомнений не остаётся. Одна из звёзд еле уловимо перемещается. Может быть, это планета, которая обращается вокруг «белого карлика», или более быстрый астероид, а может быть, это космический корабль. От последней догадки вы приходите в невероятное возбуждение. Но лучше успокойтесь, наберитесь терпения, — в космосе всё происходит не так быстро, как на земле. И не потому, что здесь малы скорости, а потому, что тут огромны расстояния.

Между тем звезда, за которой вы пристально следите, делается всё ярче и ярче. Это значит, что она к вам приближается. Вот она распадается на множество огней. С каждым часом их становится всё больше. И вот, наконец, — о, чудо! — на фоне «белого карлика» начинает появляться чёрный силуэт гигантского космического крейсера. Он огромен. Корабль движется крайне медленно. Примерно как часовая стрелка на ваших наручных часах. Её ход незаметен для человеческого глаза, однако, через некоторое время вы замечаете, что стрелка переместилась. Так и звездолёт. Вслед за тупым носом появляется центральная часть корабля с нагромождением многочисленных надстроек, целым лесом антенн, полями солнечных батарей; наконец показывается длинная корма, и теперь вы можете видеть весь корабль. Он словно новогодняя ёлка унизан гирляндами светящихся иллюминаторов, красными, синими, зелеными точками навигационных огней. И очень странно, что такая огромная махина движется совершенно бесшумно. Впрочем, это не так. Просто в пустом космическом пространстве звуки тоже не передаются.

Теперь представьте, что вы находитесь совсем близко от звездолёта. Настолько близко, что можете рассмотреть его во всех подробностях. Вас прежде всего интересует вопрос: автоматическая это космическая станция или же пилотируемый корабль. Вы силитесь разглядеть за иллюминаторами хоть какое-то движение, но тщетно. Уже половина крейсера прошла мимо вас, а вы не заметили на его борту ни одного признака жизни. Вы уже отчаялись, как вдруг, среди нагромождения надстроек, на открытом мостике, вы видите маленькие фигурки двух человечков в скафандрах, точнее, их чёрные силуэты. Они стоят, совершенно спокойно, под стать всей разворачивающейся перед вами величественной картине открытого космоса, и смотрят на «белый карлик».

Громада корабля медленно удаляется от вас, сопла его маршевых двигателей горят адским голубым огнём, но вы уже удовлетворили своё любопытство. Теперь вы думаете о тех двух человечках на мостике. Кто они? Может быть, это два товарища, которые встретились во время короткого отдыха перед ночной сменой, чтобы перекинуться парой приветственных слов и полюбоваться на белую звезду, мимо которой сейчас пролетает их станция. Скоро один из них спустится в командную рубку корабля и всю ночь проведёт в кресле перед мигающим монитором главного компьютера, а другой, напротив, закончив работу, отправится к себе в каюту, разденется и ляжет спать. Ему будет неудобно лежать на жёсткой постели, от перенапряжения в голове будет пусто, а на потолке каюты, в темноте, будет медленно вращаться вентилятор: туххх… туххх… туххх… туххх… От работы мощных двигателей мелкой дрожью будут дрожать переборки корабля, и неожиданно задребезжит на столике пустой стеклянный стакан и перестанет. Уже совсем забываясь сном, он расслышит в соседнем блоке осторожный шорох. Это не спит его сосед-доктор, пьёт свой любимый кофе и курит одну сигарету за другой. Напоследок, за перегородкой, раздадутся тяжёлые шаги робота-дежурного, совершающего обход станции по её бесконечным коридорам, подсвеченным матовыми фонарями ночного освещения. Шаги стихнут где-то в глубине жилого уровня, человек заснёт на своей неудобной постели, и только всё также на потолке каюты, в темноте, будет медленно вращаться вентилятор: туххх… туххх… туххх… туххх…

Пройдёт ещё несколько часов, и корабль превратится в крошечную звёздочку и затеряется среди прочих звёзд. Какая судьба его ожидает? Это не трудно себе представить. В лучшем случае, отслужив свой срок, он сначала превратится в учебную базу для молодых курсантов Космической академии, а потом из него сделают музей, куда на экскурсии будут приводить школьников. Хуже, если крейсер решат ликвидировать. Тогда его просто спустят на какую-нибудь незаселённую людьми планету, и он сгорит в её атмосфере, а несгоревшие его обломки упадут в тёплый голубой океан, распугав стайки разноцветных рыбок, и навсегда канут в его бездне. Однако всё может быть и ещё хуже. Что, если вы видели тех двух человечков, стоящих на открытом мостике корабля и любующихся «белым карликом», всего лишь за несколько лет до начала звёздных войн. И тогда есть большая вероятность, что корабль погибнет. Ракета попадёт точно в цель. Она не сможет разрушить огромную станцию, но начнётся быстрая разгерметизация корабля, и люди в нём просто взорвутся под действием внутреннего давления своих тел, совсем как испорченные консервные банки. Они будут лежать на металлическом полу крейсера, в его бесконечных коридорах и отсеках, или будут сидеть, раскинув руки, в своих рабочих креслах, и в безвоздушной ледяной среде их обезображенные труппы, похожие на тельца препарированных лягушек, сохранятся на долгое время.

Всё это случится в далёкой системе, звезда которой будет не жёлтой, как наше Солнце, и не белой, как тот «карлик», а красной, как раскалённая железная печка. И это значит, что перед нами «красный гигант» — звезда во много раз больше Солнца, но холоднее его. И вот, на фоне красного диска «гиганта» сначала появится тупой нос корабля, потом его центральная часть с нагромождением многочисленных надстроек, целым лесом антенн и полями батарей; потом покажется длинная корма, и вы узнаете силуэт своего старого знакомого звездолета, который всё так же будет унизан гирляндами светящихся иллюминаторов, красными, синими, зелёными точками навигационных огней. Однако на его мостике вы больше не найдёте двух человечков в скафандрах, двух товарищей, любующихся красной звездой. Корабль будет мёртв. Сопла его маршевых двигателей уже давно остынут, но солнечный ветер будет гнать корабль всё дальше и дальше. Всё так же будут гореть, не мерцая, звёзды в чёрном и холодном космосе, и всё так же ничто не сможет нарушить их покоя…

Да, может быть всё так и будет, но уже без нас. Впрочем, сейчас я об этом уже не жалею и о звёздах больше не мечтаю. А всё потому, что я узнал одну истину. Оказывается, мир един. Это значит, что везде всё одно и то же. Что далёкие звёзды похожи на нашу звезду — Солнце, их планеты — на планеты Солнечной системы, а та планета, где, возможно, когда-нибудь люди повстречают жизнь, будет похожа на нашу Землю, а её разумные существа — на нас, людей. А это уже скучно.

5

Иногда мне становилось совсем хорошо, просто лежать на диване и мечтать было мало, хотелось каких-то действий, приключений, и тогда я садился за свой компьютер и играл всегда в одну и ту же игру. Это был автосимулятор с элементами экшена. Я не знаю, чем именно эта игра меня привлекала. Она всегда одинаково начиналась, одинаково проходила, и одинаково заканчивалась…

…Звучала лёгкая ритмичная музыка, больше ничего слышно не было. Он сидел в автомобиле, на водительском месте, абсолютно спокойно. Машина стояла возле аккуратного белого домика с палисадником, единственное росшее там деревце переливалось на солнце яркой зелёной листвой. Странно, что не было слышно шума листвы на ветру, звучала лишь лёгкая ритмичная музыка. Небо было светло-голубым, где-то вверху, за пределами переднего ветрового стекла светило полуденное солнце, но тепла он не чувствовал. Впереди, вдоль улицы, тянулись два ряда совершенно одинаковых белых домов, точно таких же, возле которого он стоял. Было видно, что улица, заканчиваясь, выходила на шоссе, где туда-сюда проносились редкие точки автомобилей. Это перемещение точек, да игра переливающейся на солнце зелёной листвы было единственным движением во всей этой, словно нарисованной, неподвижной картине.

Ладно, пора. Прокатимся.

Его рука сама собой включила зажигание. На фоне звучащей лёгкой ритмичной музыки послышалось сердитое урчание работающего двигателя, которое стало почему-то внушать некую неопределённую надежду и уверенность. Он нажал на газ, отчётливо щёлкнула автоматическая коробка передач, и машина тронулась. Его руки плавно вывернули рулевое колесо влево, улица с двумя рядами одинаковых белых домиков поплыла вправо, и автомобиль мягко выехал на дорогу. Через несколько секунд езды, от которой он начинал испытывать удовольствие, улица закончилась. Он миновал автобусную станцию с застывшими там людьми и, пропустив перед самым носом длинный рефрижератор с несколькими рядами колёс, вырулил на шоссе.

Стрелка спидометра поползла вправо, застыв на отметке шестидесяти миль в час. Населённый пункт с аккуратными белыми домиками, автобусной станцией и красной водонапорной башней скоро исчез из виду, как яркая картинка с открытки. Серая полоса асфальта прямой лентой уходила вдаль. По её сторонам бесконечной чередой тянулись зелёные поля с редкими фермами и группами деревьев. На светло-голубом небе появились белые угловатые облака, которые невидимый ветер гнал куда-то на запад. На шоссе попадались немногочисленные встречные автомобили, часто совершенно одинаковые. От всего этого постепенно становилось скучно.

Он проехал уже около тридцати миль, но ничего не происходило. У него совсем было испортилось настроение, когда он, наконец, обратил внимание на зеркало заднего вида. Там уже несколько минут виднелась оранжевая точка какого-то автомобиля. Это был первый попутный автомобиль, который он заметил, и этот автомобиль неуклонно приближался. Возникло ощущение, что здесь что-то не так, что что-то должно было случиться.

Ещё через десять миль пути подозрительная машина уже достаточно приблизилась, чтобы её можно было рассмотреть во всех подробностях. Это был большой кабриолет. В нём находилось, наверное, человек шесть, которые активно размахивали во все стороны руками. Странно. Он решил подпустить кабриолет поближе и уже через несколько мгновений сквозь звучание лёгкой ритмичной музыки, сердитое урчание работающего мотора и шуршание покрышек об асфальт расслышал тупые хлопки. Теперь стало понятно, что шестеро мужчин в тёмных костюмах, в шляпах с широкими полями, находившиеся в оранжевом автомобиле, не просто махали во все стороны руками, они стреляли во все стороны из револьверов. От этого открытия у него похолодели ладони, на лице появилась нервная улыбочка. Он судорожно нажал на газ как раз в тот момент, когда все шестеро мужчин разом начали стрелять в его сторону. Но он успел. Ничего не произошло. Кабриолет начал медленно отставать, затем он резко уменьшился, очевидно, затормозив, свернул на пересекавшую шоссе дорогу и быстро скрылся из поля зрения зеркала заднего вида.

Он перевёл дух и, может быть, в первый раз вслушался в лёгкий ритм звучавшей музыки. Это его расслабило. Он заметил и некоторые перемены в окружающей его картине. Исчезли белые угловатые облака, небо из светло-голубого превратилось в синее. Наступал вечер. Чаще стали попадаться сложные развилки дорог, какие-то дорожные знаки и указатели, которые он никак не мог разобрать. Всё говорило за то, что впереди приближался крупный населённый пункт, скорее всего, большой город.

Промелькнул знак, вполне определённо указывающий на автозаправочную станцию. Он сбавил скорость. Вот показалась и сама заправка с красными бензоколонками. Когда до неё оставалось совсем немного, от группы стоявших там автомобилей отделился человек и побежал к шоссе, размахивая чем-то в руке. Опять эти махания руками. Его нога сама собой надавила на газ, стрелка спидометра быстро поползла вправо. Фигура человека, который уже успел добежать до шоссе, промелькнула мимо, и в следующий миг раздался взрыв. Он успел заметить его огненное зарево в зеркале. Машину резко занесло. Сердце лихорадочно билось, руки дрожали. Но, не сбавляя скорости, он всё же сумел справиться с заносом, чуть было не слетев с дороги. Чёрт, кажется, пронесло.