- -
- 100%
- +
По-прежнему звучала лёгкая ритмичная музыка. Синее небо становилось всё темнее и скоро превратилось в густо-сиреневое. Только над далёкой линией горизонта светилась жёлтая полоса заката, но самого солнца видно не было. Зато взошёл белый диск луны. Такой огромной луны он ещё не видел. На ней отчётливо можно было разглядеть тёмные моря и крупные кратеры. Стало как-то тревожно. Он даже не заметил, как на фоне жёлтой полосы заката появился чёрный силуэт города, возвышавшийся в центре зловещими пиками небоскрёбов. Он сбавил скорость и через некоторое время въехал в чужой для него город.
В городе было довольно темно и мрачно. Серые однообразные дома зияли чёрными провалами окон. Лишь кое-где в них горел электрический свет, да иногда, между коробок домов, выглядывала луна, заливая улицу бледным фосфорическим светом. Стали попадаться одинокие прохожие на тротуарах, часто совершенно одинаковые, с бесстрастными, застывшими лицами.
Ближе к центру города от подсвеченных витрин магазинов, огней рекламы, мигания светофоров стало светлее. Увеличился поток машин на улицах, возросло и число пешеходов. Внезапно пошёл дождь, вмиг омывший асфальт. К звучанию лёгкой ритмичной музыки, сердитому урчанию работающего двигателя, шуршанию покрышек прибавился мерный стук дождя о верх его машины. Он включил дворники, которые с лёгким скрежетом стали освобождать переднее ветровое стекло от струек воды. Сделалось как будто уютнее, только удивляло одно: откуда мог взяться дождь, если по-прежнему из-за серых коробок домов то и дело выглядывала огромная луна.
Вскоре стали появляться и новые звуки, делавшиеся всё более настойчивыми. Первым был вой далёкой полицейской сирены, поразивший его своей заунывностью и оторванностью в этом ночном городе. То тут, то там раздавались хлопки пистолетных выстрелов, треск автоматных очередей. От кучек людей, скопившихся у дверей баров, доносились какие-то крики, которые он никак не мог разобрать. Был ещё один, периодически повторявшийся звук, источник которого он долго не мог определить. Это был душераздирающий вопль, после которого раздавалось отвратительное чавканье и хлюпанье. Однако загадка разрешилась банально. Это оказался вопль сбиваемых машинами прохожих. И всякий раз жертвой становился какой-то парень в клетчатых штанах, пытавшийся перед самым носом автомобиля перебежать дорогу. А машины даже не тормозили, сбивали его на полном ходу и как ни в чём не бывало продолжали движение. Вообще, как он понял, водители в этом городе не стремились соблюдать правила дорожного движения, и ему приходилось быть всё более осторожным. Это начинало утомлять.
На улицах стали попадаться разбитые горящие машины. Уже несколько раз он мог наблюдать потасовки у дверей баров, а один раз даже видел, как застрелили какого-то парня с длинными волосами, одетого в кожаную куртку, прямо на улице. Изредка попадались совсем тёмные перекрёстки, посередине которых негры в грязных майках и вязанных шапочках жгли костры. И каждый раз, когда он проезжал мимо них, они бежали за его машиной, показывали средний палец, плевались и что-то кричали, что непонятно. Он встретил и своих старых знакомых. Как-то он стоял на перекрёстке в ожидании зелёного сигнала светофора. Послышался звук приближающейся стрельбы. По пересекавшей перекрёсток дороге промчался белый лимузин, а следом за ним — большой оранжевый кабриолет. Шестеро сидевших в нём мужчин, в тёмных костюмах, в шляпах с широкими полями, наперебой стреляли в лимузин из револьверов. Через несколько секунд кавалькада с пальбой скрылась из виду. Он ещё несколько раз, в разных концах города, встречал белый лимузин и преследующий его оранжевый кабриолет. И было непонятно, те же это машины, несущиеся в бесконечной погоне по ночному городу, или это были совершенно другие машины.
Он начал уставать. К городу, где творился какой-то беспредел, он уже привык, ничто его здесь уже не удивляло. Становилось скучно. Казалось, что его никто здесь не хотел замечать. Он решил чего-нибудь выпить и свалить из города.
К бару он подъехал как раз в тот момент, когда снова убили парня с длинными волосами, одетого в кожаную куртку. Он остановил машину, но двигатель глушить не стал. Дождь по-прежнему барабанил по крыше, дворники со скрежетом освобождали переднее ветровое стекло от струек воды, звучала лёгкая ритмичная музыка. Всё это окунуло его в мягкий покой. На фоне светящихся окон бара снова происходила потасовка, оттуда до него доносились крики людей. Но в какой-то момент картина изменилась. От толпы отделились несколько тёмных фигур, у одной из которых в руке он заметил пистолет, и двинулись к его машине. Крики стали громче, он уже мог разобрать несколько слов: «Твою мать! Сука! Я тебе сейчас мозги вышибу!» О, чёрт! Он резко рванул машину. Сзади раздались выстрелы. Только через несколько кварталов, когда бар остался далеко позади, он заметил на ветровом стекле две пробоины от пуль. Значит на этот раз его всё-таки задели. Всё, пора сматываться из этого города.
Но удача покинула его. Он сам это почему-то почувствовал. Наверное, потому, что удача и усталость — вещи несовместимые. Да, он страшно устал. На одном из поворотов он, видно, не рассчитал скорость, или даже не хотел её рассчитывать. Его машину сильно занесло и ударило о какой-то одиноко припаркованный автомобиль. Всё как бы замерло. Снова звучала лёгкая ритмичная музыка, о верх машины барабанил дождь; снова он оказался перед баром, где творился какой-то беспредел. Однако он заметил и перемены. Не было слышно сердитого урчания заглохшего двигателя и скрежета неподвижно застывших дворников. Сквозь водянистую муть, покрывшую переднее ветровое стекло, он уловил уже знакомое движение. От кучки людей у бара отделились несколько тёмных фигур и двинулись к нему. Он не стал ждать, когда они подойдут, открыл дверцу и спокойно вышел из машины. Он слишком устал, чтобы не быть спокойным. Ему было уже всё равно.
Первое, что он заметил, выйдя из автомобиля, была абсолютная тишина. Звучание лёгкой ритмичной музыки вдруг прекратилось. Он даже замер от изумления. Но через несколько секунд звуки стали возвращаться. Послышалась новая музыка, сначала тихо, затем всё громче и громче. Она напоминала шум прибоя: волны то накатывались на берег, то медленно отступали. Это ему понравилось. В следующий миг до него долетели крики приближающихся людей, он снова разобрал слова: «Твою мать! Сука! Я тебе сейчас мозги вышибу!» Раздалось несколько выстрелов. Выйдя из оцепенения, он двинулся к углу дома, сначала шагом, нащупывая в кармане пистолет, о существовании которого до последнего времени даже не подозревал, затем бегом. Завернув за угол, он оказался на тёмной пустынной улице. Здесь он остановился. Ему вдруг захотелось пострелять. На фоне светящихся окон бара чётко вырисовывались тёмные силуэты его преследователей. Он сделал несколько прицельных выстрелов, испытывая от этого удовольствие. Одна фигура упала.
Он решил бежать и побежал. Даже сильно уставший человек иногда совершает разумные поступки. Он бежал, из-за спины до него долетали крики людей, хлопки выстрелов. Он сам несколько раз останавливался, оборачивался и стрелял куда-то в темноту, затем снова бежал. Он бежал до тех пор, пока звуки погони, становившееся всё глуше и глуше, не прекратились совсем. Значит оторвался. Он пошёл шагом.
По-прежнему была ночь, лил дождь, волны то набегали на берег, то медленно отступали. Тёмная улица оставалась совершенно пустынной, он не встретил ни одного прохожего, мимо него не проехала ни одна машина, лишь изредка в подворотнях, среди нагромождения мусорных баков, шныряли огромные крысы со светящимися красными глазками. Одну такую крысу он даже пристрелил от нечего делать. Ему уже надоело идти, улица казалась бесконечной, да и куда идти, зачем? Снова навалилась страшная усталость, кроме этой усталости он больше уже ничего не чувствовал. Он остановился.
Неизвестно, сколько прошло так времени, когда он услышал шуршание шин о мокрый асфальт. Приближался автомобиль. Он обернулся только тогда, когда машина была уже совсем рядом. Он заметил в открытом окне боковой дверцы тёмный овал лица и руку с пистолетом. Он не успел ничего сообразить, или не хотел ничего соображать, как прогремело несколько выстрелов. Что-то ударило его в грудь и прижало к сырой стене дома…
Он медленно сползал по стене вниз. Шум прибоя прекратился, было слышно лишь как стучал дождь, и ещё, на какое-то мгновение, он снова расслышал вой далёкой полицейской сирены. Значит, его всё-таки достали. Он не чувствовал боли, и усталости он тоже больше не чувствовал. Перед тем, как картинка окончательно погасла в его глазах, он почувствовал лишь лёгкое сожаление. О чём он тогда пожалел, он и сам не знал…
…В эту игру я играл не часто, может быть, пару раз в месяц. Мне этого было вполне достаточно, тем более, что потом, во время моего лежания на диване, она тысячу раз прокручивалась у меня в голове, вплоть до мельчайших подробностей.
6
Так я убивал время до вечера. Часто, часам к пяти, собирался дождик, уже настоящий, а не компьютерный. Он быстро выливался, тучи расходились, и снова светило солнце. Лежать на диване больше не было сил, и оставаться дома тоже. Тогда я поднимался с дивана и выходил из квартиры. На лестничной площадке было сумрачно, тепло, медленно летал какой-то пух. Дождь только что прошёл. В грязное окно было видно, как падали его последние капли. Я спускался со второго этажа к подъезду. Земля и асфальтовые дорожки перед домом были мокрыми. С крыши дома, с листьев деревьев, с высокой травы и цветов ещё капала вода. Но солнце быстро высушивало влагу, и уже через полчаса дождём и не пахло.
Я стоял около подъезда в нерешительности. Чем бы заняться? Иногда я брал свой мотоцикл и ехал на речку купаться. Я уезжал подальше, чтобы найти место, где бы никого не было. Но чаще всего, так и ничего не придумав, я спускался в подвал. Там я устроил себе уголок: выложил земляной пол кирпичами, поставил стол с лампой, несколько стульев. Стены подвала были уставлены стеллажами со старыми книгами. От остального хлама этот уголок я отгородил занавеской, так что получилось довольно уютно. Но прежде чем идти к себе, я сворачивал в тёмный коридор, проходил несколько поворотов и оказывался в подвале первого подъезда. Тут была площадка с небольшим окошком под самым потолком. Как раз под этим окошком я любил покурить. Когда-то здесь стоял теннисный стол, а в одном из пустующих подвалов было устроено нечто вроде притона: стояли две железные койки и стол. Здесь пили, курили, играли в карты, приводили сюда и девушек. Сейчас этого ничего уже не было, и о былых временах напоминали только чёрные надписи на бетонных плитах потолка, сделанные при помощи горящих спичек.
Я не торопясь курил. Как поёт Виктор Цой: «Если есть в кармане пачка сигарет, значит всё не так уж и плохо на сегодняшний день». Только курсе на четвёртом я начал попытки бросить курить, и мне понадобилось лет пять, чтобы побороть эту привычку. Но тогда я об этом ещё не думал. Выкурив сигарету, я шёл к себе в подвал, включал лампу и что-нибудь читал или слушал магнитофон. Рядом был ещё один подвал, моего брата, Димана, где он вместе со своими друзьями ремонтировал мотоциклы. Но там собирались в основном зимой, так что сейчас в подвале дома я был один.
Скоро ко мне приходил Лёха Шихатов — ещё один мой друг. Санёк Городецкий к тому времени начал уже дружить, поэтому большую часть времени я проводил с Лёхой. Было уже поздно, мы что-нибудь выпивали и шли на дискотеку. Там наша компания увеличивалась. После дискотеки, если никаких других планов не было, мы всей толпой возвращались в мой подвал, продолжали пить, курили, играли в карты. Так что под конец оставалась только усталость. «Твоя ноша легка, но немеет рука, и ты встречаешь рассвет за игрой в дурака». Да, рука немела, это точно. Я говорил себе, что пора заканчивать с такими вечерами, но наступал следующий день, и всё повторялось снова. А в конце каникул мы с Лёхой обязательно устраивали прощание с летом. Этот вечер отличался от других лишь тем, что мы его старались провести только вдвоём, и пили не водку, а шампанское или вино. Каникулы заканчивались. Лёха уезжал в Самару, а я в Оренбург.
Однако лето ещё некоторое время продолжалось. В сентябре стаяла жара как в июле. Оренбург изнывал от зноя. В институте часто бывали одна-две пары, после которых только множество свободного времени. И это время мы проводили в основном на Урале. Обычно я, Ермек и ещё один наш однокурсник, Григорий Бешенцев, покупали вино и шли в Зауральную рощу. Народу там было немного, но мы уходили ото всех, забирались в самую глушь, где никого не было, пили вино, прямо из горлышка, разговаривали. От вина начинало приятно шуметь в голове. Было нормально, тем более, что впереди нас ждала «навигация».
Допив вино, мы брали лодку часа на два и отправлялись в плаванье вверх по Уралу. Я грёб, Ермек сидел курил на корме, Григоря качало на носу. Часто возникало желание выпить ещё. Тогда мы причаливали к берегу, и Григорий бежал за пивом. Он быстро возвращался, и мы продолжали плаванье. У нас была цель: добраться до одного островка. На берегу Урала то тут, то там виднелись компании отдыхающих людей. Многие купались. На воде болтались ещё разные суда: прогулочные катамараны, вёсельные лодки, моторки.
После поворота начинались мели, и течение усиливалось. Лодка то и дело цепляла дно, и как я ни грёб, мы, практически, оставались на месте. Иногда мы, засучив штаны, спрыгивали в воду и тянули лодку. Но до того островка мы редко когда добирались. Мы причаливали где-нибудь к берегу и пили пиво. Потом мы ложились на обратный курс. По течению лодка шла сама, я лишь немного подгребал вёслами, удерживая нужное направление. Пару раз мы даже попадали в шквал. Ветер усиливался и поднимал высокие волны с белыми гребешками. Лодку сильно качало, нас с ног до головы обдавало брызгами. Между тем смесь пива с вином давала о себе знать. Наконец, мы причаливали. Было уже три или четыре часа дня. В сентябре это уже вечер. Мы поднимались в город и разъезжались по квартирам. Я сразу же ложился и проваливался в тяжёлый сон. Благодаря такой неупорядоченной жизни к четвёртому курсу я окончательно подорвал своё здоровье. Я постоянно чувствовал какую-то нечистоту внутри себя. Уже тогда я пытался освободиться от этого ощущения, как-то очиститься, навести порядок в своей голове. Но мне понадобилось ещё несколько лет, чтобы добиться на этом пути хоть каких-то результатов.
Окончание третьего курса означало и конец моей жизни в Красном городке. С этой квартиры пришлось съехать. Поэтому в начале четвёртого курса с жильём вышла заминка, и я недели две прожил в общежитии института усовершенствования учителей, которое находилось в Южном — это район Оренбурга за Уралом. Общежитие было большим, но в начале сентября стояло пустым — курсы ещё не начались. Кроме директорши общежития, которая иногда меня кормила, я там никого не видел, только иногда слышал шаги по коридору, какие-то голоса, доносившиеся из туалета, и всё. Как обычно, было жарко. Я еле-еле досиживал лекции, кое-как добирался до общежития и, не переодевшись, обессиленный бросался на кровать. Мне снились тяжёлые, страшные сны… Темно. Какие-то чёрные избы, такие же чёрные деревья без листьев. Всё залито водой, словно в половодье. Я иду в воде по колено, потом по пояс, потом по грудь, наконец, плыву. Плыву долго. Сил уже не остаётся, но я всё никак не могу добраться до берега… Помню, в те дни мне часто снились Лена и Инна — мои одноклассницы. Пожалуй, я никогда больше не встречал таких девушек, какими были они. К тому времени я уже стал их забывать. Сон ненадолго оживлял их образы в моей памяти. Увидев их во сне, мне целый день после этого на душе было светло и хорошо. Сейчас я уже окончательно забыл этих девушек. Где вы, Лена и Инна? К сожалению, вас больше нет. Нет, поймите меня правильно, они живы и здоровы, но тех Лены и Инны уже нет.
Мне повезло, сестра директорши общежития пускала на квартиру — так я оказался на Монтажников. На пятом курсе я ещё раз сменил квартиру. Она находилась на улице Новой — этот район Оренбурга называется Малая Земля. Наконец, годы моей учёбы на историческом факультете Оренбургского государственного педагогического института, который к тому времени успел уже стать университетом, подошли к концу. К моему собственному удивлению, я закончил его с красным дипломом. Просто я никогда не уделял учёбе слишком много времени, но, видимо, и этого хватило.
7
После окончания института я стал работать учителем истории в Курманаевской школе, которую сам когда-то закончил. Работа, если честно, меня не нравилась: вместо преподавания истории на уроках приходилось заниматься в основном наведением дисциплины, и это сильно утомляло. В школе я проработал три с половиной года, и каждый год с нетерпением ждал, когда наступит лето, а вместе с ним и долгие каникулы.
Приближение этого радостного события начинало ощущаться уже в первых числах мая — по тому возбуждению, которое охватывало как учеников, так и учителей. Пожалуй, не ошибусь, если скажу, что учителя, намучившись за девять месяцев, ожидали летних каникул с ещё большим нетерпением, чем ученики. И только одиннадцатиклассники в это время ходили немного задумчивые — очевидно, мысленно прощались со школой. Однако учебный год никогда не заканчивался внезапно. После последнего звонка, который проводился 25 мая, ещё дня два в кое-каких классах шли уроки — учителя додавали необходимое по плану количество часов, а затем начинались консультации и экзамены, которые продолжались две-три недели. За это время и происходил постепенный переход от учёбы — для учеников, и работы — для учителей к летнему отдыху.
После последнего экзамена, я, наконец, вздыхал свободно — с плеч как будто сваливался тяжёлый груз — и наслаждался этим ощущением отдыха примерно неделю. А потом мне становилось скучно. Так со мной происходило всегда. Тем более что никаких особых планов на отпуск у меня не было, и мне предстояло просидеть дома всё лето, которое в наших краях бывает очень жарким. С Казахстана нагоняет горячего воздуха, ртутный столбик термометра часто поднимается до +40° С, и тогда даже ночью не наступает долгожданной прохлады. Речка, на берегу которой стоит наш райцентр, мелеет, а по улицам самого посёлка знойный ветер разгоняет пыль.
Наступал уже июль, и я страшно скучал. Время тянулось невыносимо медленно, и я с тоской думал, что также скучно должны были пройти ещё два месяца, после которых меня снова ждала нелюбимая работа. Но хуже всего то, что не было покоя. И не только внутреннего, душевного покоя — его у меня не было никогда, но и покоя внешнего, жизненного. Меня постоянно что-то раздражало, отвлекало, дёргало. Хотелось забиться куда-нибудь в глушь, где бы меня никто не мог достать, никто не мог потревожить. И хотя бы это своё желание я мог исполнить.
Единственное событие, которое меня ожидало за всё лето — это поездка в Бобровку, в деревню к бабушке. Именно в Бобровке я родился и прожил первые пять лет своей жизни. Потом вместе с родителями и младшим братом я переехал в Курманаевку, но в Бобровке гостил каждое лето. К этому времени в доме осталась только одна бабушка Катя, все остальные умерли, когда я ещё учился в Оренбурге.
Первым умер от водки дядя Саша — мамкин брат. Ему не было и сорока. Это случилось в ноябре. Мужикам в колхозе на праздник по случаю окончания уборки выдали спирт «Рояль». Они пили его в столовой. В этот же день дядю Сашу нашли мёртвым на ферме в работающем тракторе. То ли он задохнулся в нём, то ли отравился спиртом — я так и не смог узнать точно. Всё это было очень грустно. Дядя Саша запомнился мне жизнерадостным человеком. У него было красивое, широкое лицо. Его тонкие, слегка поджатые губы всегда чуть заметно улыбались. И я представляю как ему было тяжело в тот последний его день.
Вслед за дядей Сашей умер дед Коля. Он долго болел. Последний раз деда Колю я видел в конце лета, месяца за два до смерти. За мной в Бобровку на машине приехал отец, и мы по пути домой заехали в соседний посёлок — Волжский — где в участковой больнице лежал дед. Именно в этой больнице я когда-то родился. А теперь вот здесь умирал мой дед Коля. Передвигался он с трудом. Мы вышли на больничное крыльцо покурить. Дед даже не смог сам зажечь спичку, на его глазах наворачивались слёзы, хотя он был мужественным человеком. Я никогда от него не слышал, чтобы он на что-то жаловался, не знал, что делать. Когда мы уезжали, дед всё стоял на крыльце и смотрел нам вслед. Больше я его не видел.
После деда Коли умерла прабабушка Хима. Она всего два года не дожила до ста лет. Когда-то мы с братом были её любимыми правнуками. Но в последнее время прабабушка всё больше уходила в себя, память её ослабела, взгляд потускнел, и вот она умерла. Бабушка Катя рассказывала, как это произошло. Она нашла прабабушку Химу в тёмном чулане в сенцах — там её хватил удар. Семь дней после этого она ещё пролежала и затем тихо скончалась. В доме осталась одна бабушка Катя.
Бабушкин дом был бревенчатый и состоял из горницы с галанкой и двумя отгороженными спаленками, где помещались только кровати; теплушки с самой настоящей русской печью, на которой я в детстве ещё успел поспать; сенец с тёмным чуланом и терраски. В горнице и теплушке по углам имелись божницы с иконами. На одной была изображена Божия матерь с младенцем на руках, написанная очевидно каким-то местным умельцем на куске фанеры. Со второй, уже настоящей иконы довольно старинной работы, спокойно смотрел лик святителя Николая чудотворца.
Вообще, в доме было уютно. В горнице на полу лежал большой зелёный палас, а над диваном на стене висел яркий красный ковёр. Коврики висели и над кроватями в спаленках и в теплушке. Окна и двери были в цветастых занавесках, а столы были покрыты красивой скатертью или клеёнкой. В доме было чисто, сухо и тепло, а в терраске пахло душицей, зверобоем и сушёными яблоками.
Своими окнами дом выходил на широкую деревенскую улицу, за противоположным рядом домов которой виднелся лес — так местные жители называли заросшее вётлами русло пересохшей реки Бобровки. В лесу находились огороды и сады. Тут мирно, в окружении вётел, росли капуста и морковка, зрели помидоры и огурцы, наливались яблоки. Когда-то у бабушки здесь тоже был огород с колодцем-журавлём и плетнями. Огороды сельчане поливали вечером, а днём здесь не было ни души. Я помню как в эти часы мы с прабабушкой Химой ходили туда собирать красную смородину, которую я очень любил.
Через лес проходила дорога на противоположную сторону речки. Здесь когда-то была ещё одна улица села. Теперь же её дома стояли заколоченные, а некоторые были совсем разобраны или развалились сами. И всё же среди этих заросших бурьяном развалин жил один человек. Это был старик-алкоголик, которого в селе звали Шубой. Он жил без света, газа и воды. В его доме даже не было полов. Еду он готовил зимой на печи, а летом прямо под открытым небом на костре. Шубу можно было часто встретить идущим через лес с бидончиком в руках в село за водой. Потом Шуба тоже умер.
Вход в бабушкин дом был со двора. Двор был довольно большим, с многочисленными сараями и мазанками. Когда-то всё это было заполнено домашним скотом, сейчас же стояло пустым и начало потихоньку разрушаться. Со двора можно было попасть на зады дома, где была старая саманная баня, топившаяся по-чёрному. Баня вся вросла в землю, на её деревянной крыше, покрытой слоем глины, росла сухая трава. Но в бане ещё можно был мыться. По субботам бабушка начинала возиться с баней с раннего утра. Ведь нужно было её не только хорошенько протопить, но и дать выйти чаду. В обед я натаскивал в баню холодной воды. Вода в Бобровке была очень жёсткая. Мыться ей было не очень приятно, но напиться в жаркий полдень — самое то. После обеда можно было уже идти в баню. В маленьком предбаннике с низкой дверью, с большой деревянной трубой, через которую было видно небо, были сложены кизяки, дрова, стояли фляги с водой, валялись старые берёзовые веники. Через другую — толстую, обитую фуфайкой дверь, согнувшись в три погибели, можно было попасть в саму баню. Здесь все стены были черны от сажи, но зато какой здесь стоял дух! Всё это небольшое пространство освещалось светом, падавшем из маленького окошка, которое было расположено так низко от земли, что было видно, как в стекло бьётся сухая трава.