Патрициана

Пролог

Пленник повёл плечом, силясь размять затёкшие мышцы. Звякнули звенья цепи, спиралью опутавшей его тело от шеи до ног. Он стоял на коленях, потому что цепь, закреплённая у стены, не позволяла подняться в полный рост.

Норен не знал, сколько дней прошло за стенами его тюрьмы. Он не пытался считать, потому что не имел возможности ни делать зарубки, ни наблюдать лучик света, ползущий под потолком – в его темнице не было ничего, что позволило бы ему ощутить хотя бы тень власти над собой.

Он не знал, сколько времени прошло, но отчётливо ощущал, что удушающее, всеохватывающее безумие подползает к нему всё ближе день за днём. Час за часом. За ночью ночь.

Редкие визиты тюремщиков закончились настолько давно, что иногда Норэну начинало казаться, что они были сном.

Раз в неделю приходил безликий надзиратель. В молчании опускал на пол доску с едой – кусок мяса размером с ладонь, жира в половину его, краюху хлеба и чарку с водой. Всё из дерева – видимо, чтобы не расколол. Рук ему не освобождали. Норен ел наклонившись, как пёс. Они и называли его псом. Он никогда не возражал. «Лучше быть псом, чем шакалом» – так он считал.

Норен пробовал считать время по этим пайкам, но голод мешал запоминать, а если пленник думал о еде – становился только сильней.

Он успел насчитать четыре по четыре и ещё раз по четыре пайков, когда понял, что уже не знает, сколько раз умножал. Норен умел считать, но с каждым пайком соображать становилось всё трудней. Он чувствовал, что стремительно тупеет в этой темноте.

– Хотел бы я знать, что раньше: Ветры заберут меня к себе, или Песнь заглушит все звуки царства людей?

Норен иногда говорил сам с собой. Ему было нужно это, чтобы убедиться в том, что он не забыл ни одного из языков, которые знал. Когда-то их было много, этих языков. Но Норен всё чаще ловил себя на том, что путает их между собой.

Когда-то давно – семь или восемь по семь пайков назад – он пытался заводить разговор с тем, кто приходил с едой. Тогда тот бил его плетью по лопаткам, впечатывая в кожу холодную тугую цепь.

Норен не любил жаловаться: на голод, на темноту, на боль. Но он не был настолько глуп, чтобы бесконечно делать то, что приносит ему эту боль.

Боль была тем, что энтари умели делать лучше всего. Они, казалось, знали все оттенки этой многоцветной субстанции, так что Норен порой с завистью и восхищением думал об этом мастерстве. Наставникам, поровшим юных катар-талах шипами агавы, чтобы приучить к сдержанности, было до них далеко.

Когда-то давно Норен пробовал задавать вопрос тому, кто заходил к нему:

– За что?

Тот, чьего лица он не видел, смеялся в ответ.

– Потому что смешно, – отвечал он. Если бы в комнате не было так темно, Норен мог бы подумать, что тот наслаждается видом его рассечённой в клочья спины – такие долгие паузы его тюремщик делал после каждого удара кнута.

Норен знал, что тот на самом деле не решает ничего. Он был лишь фишкой в игре тех, кто стоял несравнимо выше него. Такой же пешкой, какой был Норен. И так же легко мог оказаться по уши в дерьме.

Иногда Норен его даже жалел. Он знал, что если настоящему хозяину надоест и этот плечистый человек с маленькой душой окажется в такой же тюрьме – он не протянет здесь и десятка пайков.

Тюремщик делал то единственное, что умел. То единственное, что позволяло ему не умереть.

«Как и мы все», – думал Норен. И хотя когда-то давно мысли о собственном предназначении утешали его, с каждым новым десятком пайков горечь становилась всё сильней.

«Интересно», – думал он, – «Кто победил в войне?».

Норен как мог старался заставить себя сожалеть, мечтать о свободе и бояться за своих людей – но не чувствовал ничего.

«Будь всегда полезен зиккурату своему», – так говорил наставник тогда, много лет назад, когда Норен ещё знал, как выглядит солнечный свет. Но никто не говорил ему, как остаться верным зиккурату, когда забудешь, как выглядит свет и звучат голоса твоих братьев.

«Помни о смерти», – говорил он, – «Катар-талах должен прежде всего помнить, что он должен умереть. Вот его главное дело. Помня о смерти, наполняешь жизнь смыслом».

Норен помнил. Помнил ночью и помнил днём. Помнил, когда ел свою еду и когда кнут врезался в его спину. Но сколько бы ни помнил он о ней, энтари не позволяли ему выполнить долг. Смерть оставалась так же далеко, как и два десятка пайков назад.

И ещё он говорил – стоя в своём лазурном одеянии из тончайшего шёлка спиной к бесконечности открытого неба и глядя в глаза семерым своим ученикам:

«Если катар-талах потеряет саркар, он должен броситься на врага с голыми руками и продолжать бой. Если катар-талах потеряет руки, он должен использовать ноги, чтобы уничтожить врага. Если катар-талах потеряет ноги, он должен ползти вперёд, чтобы зубами вцепиться в горло врагу».

«Хотел бы я знать, что он сказал бы сейчас?» – спрашивал Норен себя иногда и тут же отвешивал себе мысленный удар по лицу. Он знал, что любимая надсмотрщиком порка – слабое наказание за сомнения, которые терзали его, но поделать с собой ничего не мог.

«Я становлюсь слабым», – равнодушно думал он. Но желание порвать цепь давно уже прошло, и на смену ему пришло одно—единственное – встретить свою смерть.

Тьма казалась бесконечной и немой. Так что когда тишину бесконечной ночи огласил скрежет замка, Норен не сразу поверил, что слышит его наяву.

Свет факелов взметнулся, озаряя каменные стены его камеры, покрытые давно засохшими потеками крови – не его.

Один единственный человек переступил порог. Крупный – непохожий на тех энтари, которых Норен видел до того, как попал сюда. С обвислым брюшком, до краёв наполненным вином, так что тога некрасиво обтягивала его.

– Вот и ты, Помпейский Пёс, – усмехнувшись, произнёс он – Доволен ли ты нашим гостеприимством?

Норен не сдержал хриплый смешок.

– Не жалуюсь, добрый господин.

– Ты стал вежливей. Неужели наши переговоры продвинулись? Скажи, Корнелий, продвинулись переговоры?

– Нет, патриций. Пленник упорствует.

– В чём же причина? Или вы разучились вести допросы?

– Мы применили обычный набор мер. Приглашали мастеров с востока. Однако мы всё ещё ждём разрешения убить его или покалечить.

– Я зачем-то нужен вам целым… бедный, бедный господин, – губы Норена искривила улыбка. От мысли о том, что они боятся его смерти сильнее, чем он сам, ему становилось смешно.

– Он не безумен?

– Иногда находит, господин. Но по-прежнему опасен, так что мы не снимаем цепи.

Хозяин оглядел с головы до ног хрупкую фигуру, увитую толстой железной цепью, как плющом. Из-под звеньев виднелись обтянутые белой кожей рёбра и впалый живот.

– Спать в этом удобно, Пёс?

– Затекает вон там… под лопаткой. Но слуги массируют плетью по утрам, – и снова безумный смех.

Хозяин прошел по камере от стены до стены и остановился в двух шагах от пленника. Говорили, что дело в самый раз для этой дряни… но патрицию не нравились такие советы. Он не был уверен, что сможет этим не-человеком управлять. Он заговорил, стоя спиной к невольнику, чтобы не смотреть в ледяные голубые глаза.

– Ну, вот что… ты верно подумал. Говорят, ты нужен мне живым. Я в это не верю, но так говорят. А ты как думаешь, может от тебя быть польза, Пёс?

Он смотрел, как поблёскивают в свете факелов льдисто-голубые глаза, и не мог сдержать пробегавший по венам холодок.

– Тебе надо кого-то убить? Что-то узнать? Что-то украсть? Конечно, я могу быть полезен, – пленник усмехнулся. – А ты… Ты чем можешь быть полезен мне?

На удивление быстро для своей комплекции патриций развернулся, поднял мгновенно оказавшийся в руках кнут и наотмашь хлестнул пленника по груди. Тот слегка качнулся, но не издал ни звука. Несколько секунд патриций смотрел в полные безумия глаза.

– Если сейчас я оставлю тебя с Корнелием наедине – ты не доживёшь до утра, – прошипел он.

Норен пожал плечами.

Хозяин снова занёс плеть для удара, но пленник заговорил. Медленно, будто не видел нависшей над ним угрозы.

– Ты сейчас выглядишь совсем не как подобает аристократу Вечного Рима… патриций. Ты окривел от злости, ещё секунда – и с клыков закапает слюна. Но я готов тебя выслушать, потому что умереть я успею всегда. А если ты хочешь, чтобы я убил ещё одного энтари, то, быть может, это будет последний энтари, которого я успею убить.

Хозяин опустил кнут. Он тяжело дышал. Ему казалось, что на голову ему вылили ушат холодной воды.

– Выйдите! – приказал он конвоирам, чуть отдышавшись.

– Простите, патриций, не могу, – Ворон опустил голову, словно ожидая удара.

– Ты – останься. Проверь, хорошо ли закрыта дверь.

Корнелий отошёл к двери и, проверив замок, кивнул и поклонился.

– Велена Хейд, – сказал патриций негромко, точно опасаясь, что стены услышат его.

Глаза пленника блеснули.

– Почему бы и нет.

Глава 1. Арена

– Могу ли я верить глазам? Прекрасная Лефендорф тоже тут. Не потому ли, что на арену зачастила патрициана Хейд?

Лемера прикрыла веером порозовевшие щёки. Встряхнула огненными кудрями и сверкнула глазами, демонстрируя чуть больше кокетства, чем требовали приличия.

– Я люблю красивых мужчин, владетель, разве это секрет? Вы знали, что многие гладиаторы красивы?

С этими словами Лефендорф повернулась к загону, где расположились два десятка ожидающих боя рабов. Некоторые из них – крепкие и загорелые, точили мечи. Эти были рыжеволосыми, как и она сама. Другие – смуглые и чернявые, имели раскосые глаза и куда больше внимания уделяли подготовке своего тела, чем оружия. Были здесь и уроженцы севера, наверняка сходившие с ума от жары под своими заплетёнными в косы бородами.

Лемера огляделась по сторонам и выцепила взглядом обитую бархатом скамью, стоявшую у самого края ложи – достаточно близко к арене, чтобы разглядеть всё, происходящее там, и при этом остаться в тени. Прошествовав к скамье, Лемера опустилась на неё и принялась устраиваться – вытянула ноги вдоль, подобрала складки длинной туники, закреплённой драгоценной фибулой на одном плече, поправила упавшие на белую грудь извилистые пряди волос.

С занятого ею места открывался достаточно хороший обзор, чтобы Лемера могла наблюдать и арену, пока ещё пустую в преддверии первых боёв, и разномастную толпу в многоцветных одеяниях, постепенно собиравшуюся на трибунах для простолюдинов, и загоны для рабов, и даже некоторые из соседних лож. Та, в которую пригласили её – обшитая деревом, покрытым золотой и алой краской – принадлежала третьей патрициане Вечного Рима, Велене Хейд. Лемеру пускали сюда всегда, а наряду с ней – ещё несколько человек, которых Велена знала в лицо. Ложа располагалась почти что напротив императорской и была едва ли не лучшей из всех имевшихся в амфитеатре лож.

Подав знак мальчику, стоявшему в углу с подносом в руках, Лемера подозвала его к себе и прямо с блюда отщипнула несколько крупных виноградин, а затем одну за другой принялась отправлять их в рот. Мальчик остался стоять подле её головы, готовый выполнить новые пожелания госпожи. Как и этот мальчик, Лемера не была одной из энтари – покорителей материка, шесть сотен лет назад пришедших по морю сквозь южный туман. К расе высших принадлежала только её мать, а отец был галлом, но таких как она в Риме оставалось большинство. Впрочем, мало кто из этого большинства залетал так высоко.

Лемера не слишком переживала на этот счёт. Она и без того выделялась среди себе подобных всем, чем могла.

Среди обитателей вечного города только женщины энтари обладали настоящей свободой. Большинство девушек других расс сегодня пряло в своих домах, ожидая, когда мужчины вернутся с игр, где не принято появляться им самим. У Лемеры не было ни мужа, ни жениха. Её роскошный особняк находился в квартале Красных Цветов, и ей некого было ждать. В свои двадцать семь человеческих лет она оставалась свободна, как ветер, независима и абсолютно одна.

– Не более, чем породистый конь, прелестная. Разве вне арены вам не хватает внимания?

Лемера поморщилась. Внимание некоторых людей – таких как Луцио – ей казалось абсолютно излишним, и она с радостью предпочла бы его избежать.

Распорядитель арены не только не принадлежал к числу энтари и не имел патрицианского титула, он к тому же был, мягко говоря, полноват. Живот его низко нависал над пахом, так что основные ценности было не разглядеть. Ножки же, видневшиеся из-под укороченной по последней моде тоги, оставались тонкими и немного дряблыми. Лицо украшал массивный второй подбородок. Руки, без сомнения, никогда не держали меча – зато не чурались отправлять в бой несчастных рабов. Если Лемере, в самом деле умевшей ценить мужскую красоту, какой-то мужчина и был отвратителен до скрежета в зубах, то это, без сомнения, был именно он. Впрочем, к её великому сожалению, такими как раз-таки и полнился Рим. Ради таких затевались войны. И игры тоже устраивались не столько для аристократов, имевших достаточно развлечений в своих дворцах, сколько для таких вот простых горожан.

– И там есть на что посмотреть, – уклончиво ответила Лемера, – однако, порой так насмотришься на свободных мужчин, что появляется желание полюбоваться на рабов. Взгляните, к примеру, на того, – Лемера цапнула с подноса ещё одну виноградину и ткнула пальцем в черноволосого южанина, чьи широкие плечи сейчас украшал короткий плащ.

– Помилуйте, прелестная, он же раб! Как можно предпочесть свободному мужчине – жалкую вещь?

Лемера, не скрывая презрения, посмотрела на собеседника.

– Боюсь, мы с вами по-разному понимаем это слово – «мужчина», – заметила она. – На мой взгляд, называется тот, кто не боится отдать свою жизнь во имя… – она запнулась, не решаясь сказать, во имя чего.

– Времена Катула давно прошли, – ответил Луцио, пристраиваясь к мальчишке, державшему поднос. Одной рукой он подхватил с подноса горсть виноградин, а другой хлопнул раба по заду, так что тот подпрыгнул на месте, едва не растеряв всё, что держал в руках. – Настоящего мужчину определяют деньги и власть. А для того, чтобы умирать, можно найти и более дешевый материал.

Лемера не стала спорить, она снова посмотрела на рабов и произнесла:

– А игрища вы устраиваете хорошо. Ни в одном другом театре не найдёшь столько знатных и богатых господ… и столько красивых и мужественных рабов. Каждый получает своё.

– И столько прелестных гетер, моя дорогая, – с усмешкой заметил Луцио.

Лемера поджала губы.

– Гетеры – отличный способ привлечения господ, – заметила она, – но сколь прелестны они, когда мужчины у их ног, столь же опасны могут быть, если их оскорбить.

Луцио негромко рассмеялся, но в голосе его прозвучала нервозность.

– Я вовсе не намеревался вас обижать.

– Я слышала, нынче на арене две сенсации. Об одной вы уже сказали, и её я наблюдаю достаточно часто. О другой же я, как и многие, только наслышана.

– О, – Луцио расхохотался, – значит, сегодня вы увидите её. Надеюсь, не будете разочарованы, красотой там и не пахнет. Не хотите ли сделать ставку? Сегодня будут драться два снежных барса. А вы, госпожа Хейд?

Лефендорф вздрогнула и замерла, стараясь не выдать себя. Досчитала до пяти и только затем медленно обернулась к дверям.

Велена блистала. Её парадная тога из синего шёлка сидела слегка небрежно. Плотные складки тяжёлой ткани скрывали руки ровно настолько, чтобы оттенять тонкие длинные пальцы. Длинные чёрные волосы лежали на плечах так, будто она только что отошла от зеркала. «Женщина не может быть так красива», – подумала Лефендорф, но, к сожалению, она знала: эта – может и должна. Велена Хейд не только была её самой близкой подругой. С тех самых пор, как эти двое познакомились, Велена вызывала у Лемеры восхищение и зависть. «Впрочем, е      й завидует весь Рим», – успокаивала себя Лемера. И всё же избавиться от болезненного чувства собственного несовершенства в обществе любимой подруги никак не могла.

– Тоже желаете увидеть снежного барса, патрициана? – Лемера легко улыбнулась и повернула голову так, чтобы Велене не удалось поймать её взгляда.

Патрициана замешкалась с ответом. Это было странно – сколько эти двое были знакомы, Велена Хейд всегда знала, что сказать.

– Императорская чета желает посмотреть на Барса. А я желаю того, чего желает император.

– Ещё бы…

Луцио получил в награду испепеляющий взгляд и резко заткнулся.

– По-моему, дражайший распорядитель, вы не цените своих гостей, – холодно заметила Велена, – вам давно пора бы покинуть нас и проверить, почему не несут вина.

– Абсолютно верно, моя дорогая госпожа, – Луцио отвесил неловкий, но старательный поклон и, не разгибаясь, засеменил к дверям, однако на полпути задом врезался в тело другой патрицианы, уже стоявшей в дверях.

– Вот вы где, – Тайра Венорио безжалостно оттолкнула его в сторону, едва не уронив на пол, как бочонок с вином, и, устроившись на ближайшей ко входу скамье, закинула ноги на стол. Алый бархат её тоги разметался по белому шёлку подушек, стройные ноги в высоких сандалиях сверкали на солнце безупречной белзной. Слегка подкрученные пряди золотых волос разметались по спине и плечам. Выбеленные специальным раствором длинные пальцы запорхали над подносом склонившегося перед ней раба, выбирая персик посочней. – У вас как всегда хорошая компания, любезная Хейд.

– Чего не сказать о вас, – Велена кивнула на распорядителя, потиравшего ушибленный зад, – вы плохо умеете ладить с людьми.

– Очень спорный вопрос, – ответила Тайра, отправляя в рот виноградину. – Просто не вижу смысла растрачивать силы на тех, кто станет подчиняться мне и так.

Лемера фыркнула и отвернулась от неё. На Велену она тоже старалась не смотреть, хотя взгляд нет-нет да и смещался к ней.

Обе они – Велена Хейд и Тайра Венорио – не только принадлежали к первому эшелону римской аристократии, но и славились тем, что обладали одними из мощнейших в Риме рун. Гением Венорио была Венера – богиня, пробуждающая любовь. И руна, которая от матери к дочери передавалась в её семье, позволяла ей вызывать это чувство в любом, кто на неё смотрел.

Прародителем Хейдов считался Плутон. Руна Велены вызывала желание подчиняться и страх. Но сколько Лемера знала её – а знала она патрициану довольно давно – та ни разу не использовала свою тайную силу при ней. «Я люблю, когда люди подчиняются мне, а не моему отцу», – так она говорила. И заставить подчиняться Хейд умела. Она отлично пользовалась пряником, где нужно, и ещё лучше орудовала кнутом.

– Я по крайней мере честна сама с собой, – заметила Венорио. Увидев, что Луцио снова появился в ложе, она тут же поинтересовалась: – А где вино?

– Сейчас принесут. Я вернулся проверить, всё ли хорошо у дорогих господ.

– Лучше не бывает, – ещё один патриций, такой же черноволосый, как Велена Хейд, появился на пороге и, отодвинув распорядителя в сторону, прошёл к парапету. – Я так и знал, что найду вас вместе.

– Ещё бы. У некоторых патрициев смысл жизни сводится к тому, чтобы доставить мне неудобства. Куда не оглянешься – они всюду тут, – Велена демонстративно отвернулась от него и сосредоточила взгляд на центральной ложе, куда неторопливо входила императорская чета. Поймав устремлённый на себя взгляд императора, она ответила едва заметной, но соблазнительной улыбкой.

– Поверьте, я здесь не из-за вас, – Дариус Сант, как звали третьего из гостей, повернулся к Лемере и подмигнул.

Лемера поспешила отвернуться, не желая вступать в перестрелку взглядов, которая могла плохо закончиться для неё.

Дариус Сант не только был похож на Велену чернотой своих волос, но и стоял на иерархической лестнице в двух ступенях от неё. Отказать ему было так же трудно, как и двум другим стоявшим здесь патрицианам, и Лемера отлично понимала, что только расположение Велены оберегает её сейчас.

«Надолго ли?» – пронеслось в её голове и Лемера ощутила у сердца болезненный укол. Велена была ей хорошей подругой уже не один год, но Лемера знала, как непредсказуем нрав патрициан. Хейд никого не оставляла возле себя налодго. Иногда Лемера вообще сомневалась, что Хейд способна испытать искреннюю привязанность к кому бы то ни было.

– В Империи становится скучно, – заметила Тайра, поудобнее устраиваясь на своей скамье. – Сант, вы должно быть соскучились по войне?

– Не очень, – хмыкнул тот. – У меня достаточно рабов. Если хотите организовать новый сумасбродный поход наподобие тех, которыми развлекались наши отцы – вам лучше обратиться к патрициане Хейд, а не ко мне.

Велена промолчала. Она отлично понимала, в какую сторону движется разговор. Именно её семья завоевала славу на войне с Короной Севера, окончившейся более семи лет назад. И именно её род в мирное время проиграл больше всех.

Хейды привыкли воевать. Сама руна, покровительствовавшая им, требовала постоянной войны, покорения новых и новых врагов. Рим же уже давно предпочитал военным походам кровавые игрища на арене, оргии в закрытых атриумах и бесконечное многообразие марок вина.

– На вашем месте, господа, я бы сосредоточилась на зрелищах, ради которых мы здесь собрались. По крайней мере до тех пор, пока ваши собственные схватки не станут зрелищнее, чем бои рабов.

Тайра и Сант переглянулись.

– Она сравнила нас с рабами, – заметил Сант.

– А я не удивлена, – ответила Тайра, – Хейд никогда не понимала, что значит быть вежливой, как патрициана. Слишком привыкла к своей солдатне.

– Зато ваша мать-галлка знала, как общаться с истинными патрициями слишком хорошо, – вклинилась Лемера.

– На вашем месте, я бы не лезла в разговор патрициев, – ответила Тайра.

– На вашем месте, я бы не забывала, в чьей ложе нахожусь, – произнесла Хейд, не оборачиваясь к ней. – А раз уж вы заговорили о войне, то да. Я скучаю по ней. Я люблю видеть кровь на своём мече, а не на чужом. И мне жаль, что император не решается двинуться ещё дальше на восток – но воля Юпитера священна, и я не собираюсь с ней спорить.

– На восток… – протянула Тайра. – Восточные провинции и без того вот-вот развалятся по частям. Говорят, они даже крылатых не способны удержать в узде – что уж думать о том, чтобы покорять новые народы.

– Господа, господа! – перебил их Луцио, до того молчаливо стоявший в дальнем углу, – сегодня чудесный день! Игрища обещают множество сюрпризов! Оставьте политику в покое, поговорим лучше о них!

– Поговорим о них, – согласилась Хейд, – Слышала, вы принимаете ставки? Не боитесь, что я подыграю своему фавориту?

– Ваша честность превыше любых подозрений. Но кто же ваш фаворит?

Велена усмехнулась.

– Барс. Но я ещё не решила, какой. Внимание, кажется, сейчас фаворит определит себя сам.

Глава 2. Сражение

Велена бессовестно врала. Лемера поняла это сразу. Когда оба бойца – человек и животное – появились по обе стороны арены, Хейд вытянулась так, будто хотела оказаться в первом ряду среди простолюдинов, а не в ложе семейства Хейд.

Животное было прекрасно. Мускулы под белой шерстью переливались, приковывая к себе взгляды всех троих наблюдательниц. Барс двигался медленно и уверенно, обходя арену по кругу. Это был не первый его бой. Барс знал вкус человечьей крови и знал её цену – он едва заметно прихрамывал на правую лапу. Битвы научили его осторожности и Лемера могла бы поклясться, что он умнее и хитрее многих из людей, что выходят на арену первый раз.

Барс был прекрасен, но Велена смотрела на него как на врага, оценивая опасность и рассчитывая успех. Если бы Лемера не присутствовала при всём разговоре, она подумала бы, что Велена поставила на другого бойца всё своё состояние – таков был её интерес к тому, что происходило на арене, и вслед за ним Лемера перевела взгляд на человека.

Худая фигура стояла там, куда её поставили стражи – у самого выхода с арены. Плечи человека были опущены и от взгляда Лемеры не укрылись алые полосы, которые покрывали всё его тело – должно быть, шрамы от плети. Седые волосы укрывали большую часть спины и падали на лицо, так что Лефендорф не удавалось разглядеть черты.

– Крылатый-боец?.. – в недоумении произнесла она. Все знали, что народ Короны Севера не умеет воевать.

Покорённые энтари семь лет назад северные горы таили в себе немало загадок, и одна из них состояла в том, как народ, лишённый армии, может выживать. Управляемый жрецами народ хрупких крылатых существ лишь в конце войны научился давать отпор. Из них всегда получались хорошие рабы – крылатые прелестно рисовали, играли на музыкальных инструментах, могли танцевать для забавы господ. Тела их были прекрасны и экзотичны – вид белоснежных крыльев, которые они обычно скрывали, пленял самые жестокие сердца, вызывая неумолимое желание сломать, причинить боль. Но о крылатых бойцах Лемера не слышала никогда.