Террорист

Глава 1

– Нет-нет… Нет! Этого не может быть…

– Анна Викторовна, я прекрасно вас понимаю. Это горько. Это больно. В это трудно поверить. Казалось бы, такой добрый, такой любящий, великодушный, и вдруг…

– Да перестаньте вы изображать тут! Со стороны-то это легко… А вот вы представьте… Нет, вы представьте, к вам приходят и говорят: ваш муж – чудовище!

– Ну… Я некоторым образом мужчина, так что…

– Да неважно! Пусть будет жена, мать, отец – какая разница? Самый близкий вам человек! И как вы отреагируете? Ой, господи, да что я тут с вами… Этого просто не может быть! Наверняка это оговор… Как такое вообще… Да если бы на самом деле что-то такое, я-то об этом наверняка бы знала! Я ведь жена, в конце концов, а не девка на ночь…

Третий обрабатывает молодую хозяйку. Мы сидим на диване – Ленка, Федя и ваш покорный слуга, не вмешиваемся, дисциплинированно изображаем мебель. Диалог получается весьма непростой, а местами прямо-таки душераздирающе драматичный.

Третий – мастер задушевной беседы с дамами. Причем мастер-самоучка, подозреваю, что он даже не психолог. Я видел его в деле и могу сказать, что это специалист совсем другого профиля. Диалог он строит по вполне клишированному стандарту, я бы в такой ситуации говорил примерно то же самое, причем в некоторых местах наверняка подыскал бы более изящные выражения. Однако с ним в итоге все соглашаются, а у меня это получается даже не через раз, а значительно реже. То есть с особями мужского пола я почти всегда «разруливаю», а вот с дамами все с точностью до наоборот.

Поначалу мне было интересно, я пробовал анализировать, как это у него получается, потом постиг суть и успокоился.

Тут вся соль вовсе не в алгоритме беседы: я уже давно понял, что логические конструкции в общении с женщинами – отнюдь не главное.

Главное – личность собеседника.

Третий нравится умным дамам. Именно умным (или мыслящим, это уж на ваше усмотрение).

Мы не везде работаем по шаблону. Перед тем как наведаться в гости к очередному «объекту», команда Филина скрупулезно изучает все, что связано с его жизнедеятельностью, и на основе полученных данных выстраивает индивидуальный план визита.

В прошлый раз, например, аналогичного диалога не было вовсе. Хозяйка душераздирающе визжала и бросалась на всех, норовя вцепиться в глаза своими острыми коготками. Точнее, собственно, диалог состоялся, но весьма специфический: Филин в итоге «наступил хозяйке на голову» и привычно сообщил хозяину, что, если он не сделает то, что нам надо, мы будем «снимать порнографию»…

В общем, умные дамы от Третьего буквально млеют. Я отнюдь не разделю этих млеяний (равно как и блеяний), но посредством простейшего анализа стереотипов могу предположить, почему они так к нему относятся.

Третий похож на Колина Ферта, только хорошо откормленного и слегка подкачанного (на мой взгляд, это мелочь, но Ленка сказала, что это главное! Вот пойди после этого и потолкуй с ними с позиции логики…). От него веет надежностью, спокойствием, неподдельным интересом и уважением к уговариваемой особе. У него мягкий баритон и красивые бачки (бакенбарды) – представляете, какой это моветон для матерого диверсанта?! Он добрый, вальяжный и вообще повадками более всего напоминает старозаветного русского барина, которого невесть каким волшебным ветром вынесло с обломовских страниц в наш ресурсоемкий век.

– Да, согласен, вполне резонно предположить, что мы можем быть ангажированы… – Третий в очередной раз предлагает хозяйке полюбоваться на экран ноутбука. – Но скажите мне, что делать вот с этим? Согласитесь, нельзя же ангажировать весь народ? А ведь все эти публикации основаны на реальных фактах, и вы прекрасно это знаете…

– Ну, не знаю… Вообще, это все можно подделать!

– Ну да, конечно… Скажите это родным погибших и пропавших без вести при решении вот этих «земельных вопросов»…

– Это неправда! Он не мог… Нет-нет, это неправда!

– Ну что ж, не желаете верить очевидным фактам – воля ваша. Но скажите мне, что мешает вам самой спросить, какова его роль во всей этой истории?

– И спрошу! Обязательно спрошу! Я могу с ним поговорить?

– Минуточку… – Третий звонит по телефону: – Вы там не закончили? Анна Викторовна хочет с супругом пообщаться…

Да, вот это совсем неизящно и даже топорно: супруг в кабинете по соседству, можно было бы выйти и спросить. Впрочем, хозяйке не до изысков, она вся в себе, в своем горе и на такие мелочи не обращает внимания.

Анна Викторовна – совсем еще соплячка, ей нет и двадцати пяти. Зато есть двое детей, а теперь еще и куча проблем. Интересно, чем они думают, когда выходят замуж за «папиков», которые годятся им в деды и воруют эшелонами?

– Хорошо, понял… – Третий сложил телефон и обнадеживающе кивнул: – Они уже заканчивают. Через пару минут освободятся, можно будет поговорить. Вот и спросите, и сразу все встанет на свои места.

– Господи… – Хозяйку это сообщение почему-то отнюдь не обрадовало. – Как же так, а?! Ведь все нормально было! Все так хорошо шло…

– Точно, – солидарно подстроился Третий. – Ведь вы и без этого жили неплохо. Мне в таких случая всегда непонятно: зачем? Неужели денег было мало? Ну вот зачем он это делал? Так подставить под удар семью…

– Господи… – Не в силах унять трясущиеся губы, хозяйка закрыла рот ладошкой, низко опустила голову и придушенно всхлипнула. – Если это правда… Тогда лучше сразу в петлю!!! Ы-ы-ы…

– Что вы, Анна Викторовна! О чем вы?! – Тут Третий ловко всучил хозяйке носовой платок (по-моему, он таскает с собой сразу пачку, дабы регулярно раздавать дамам в наиболее слезоточивые моменты). – Разве вы не помните, что по этому поводу сказал великий поэт?

– Не… Не… хых… Не помню… Хы-ы-ы…

– Да нет, наверняка помните!

– Да нет же, нет!

Ну что, вспомнили?

– А кто это? – Хозяйка перестала всхлипывать, выпила воды и вполне сосредоточенно высморкалась в презентованный платочек.

Да уж… Подозреваю, что у них тут все библиотеки переделали под ювелирные бутики, а книги извели на растопку каминов.

– Гхм… Это Есенин. – Третий слегка сконфузился – не ожидал. – А суть в том, что…

– Ой, ну при чем здесь этот ваш Есенин?!

– Анечка, голубушка, вы молоды, вы прекрасны, у вас дети! У вас все впереди. Да, это больно, это страшно – человек, которому вы подарили молодость, оказался негодяем… Но вы-то здесь совершенно ни при чем! Подумайте о том, как выйти из этого с наименьшими потерями. Для вас сейчас главное – дети и вы сами, здоровая красивая мама, без которой они просто не выживут…

– Да я все понимаю. – Хозяйка горестно вздохнула и неожиданно высказалась: – Я ведь про вас слышала… Видела… Я думала, вы – монстры…

– А оказалось, что мы такие же люди, как и все, да? Какая неожиданность!

Тут в комнату заглянул Пятый, груженный пакетом с электроникой (он планово изымает камеры во всех помещениях, где работала команда):

– Они закончили. Если есть желание пообщаться – милости просим…

– Я могу с ним поговорить? – Хозяйка ткнула пальчиком в стену и искательно уставилась на Третьего.

Все, готово дело. Пятнадцать минут задушевной беседы, и Третий – главный союзник, надежда и опора в этом мире лжи и порока. А полчаса назад она даже и не догадывалась о его существовании. Нормально, да? Полжизни бы отдал за такой дар!

Впрочем, «полжизни бы отдал» – это сильно. Это атавизм, дурное наследие статуса законопослушного гражданина. Жить мне осталось недолго, так что вряд ли найдется идиот, которому можно было бы предложить такое сокровище.

– Анна Викторовна, что за вопрос?! Ну конечно, можете! Вы же хозяйка. Вообще, вы имеете полное право всех нас выгнать одним движением, вместе с этим вашим вельможным негодяем. Эта усадьба – на вас, имущество все ваше, а лично вы перед законом чисты и невинны, аки ангел небесный…

Фу, как слащаво и прямолинейно. Я бы построил более изящную конструкцию.

– Да, я хозяйка… – бездумным эхом отозвалась хозяйка, вскакивая и решительно направляясь к двери. – Я имею…

Ленка в два движения расчехлила камеру и устремилась следом. Мы тоже не замедлили примкнуть – и вовсе не из праздного любопытства. Нам сейчас предстоит отработать свой хлеб.

В богато обставленном кабинете – четверо: хозяин, Седой, Филин и его непременная тень – Седьмой.

– Это правда?! Скажи мне, это правда?!!!

Хозяйка атакует с порога, без разбега и преамбул: ястребом бросается к супругу, хватает его за грудки и душераздирающе орет, круто подымаясь в тональности – словно собирается взять ультразвуковой порог.

Эмм… А по-моему, давеча я польстил ей. Не находите? Или я не особенно силен в женской психологии, и у любой, даже самой рассудительной дамы, есть запас прочности, исчерпав который она превращается в неудержимую фурию?

– Почему ты молчишь? Тебе что, нечего мне сказать?! Что эти люди делают в нашем доме?!

– Анечка, я прошу тебя…

Хозяин, крупный, тучный мужчина в возрасте, смертельно багров и растоптан. Я не знаю, как тут на него влияли Седой и Филин (явные следы побоев отсутствуют, в кабинете порядок), но выглядит хозяин так, словно ему только что воочию явили живое воплощение Смерти.

– Это правда?! Отвечай!

Да, сейчас хозяину ультразвук не просто не рекомендуется, а прямо-таки противопоказан.

– Анечка, пожалуйста… Я тебя прошу…

– Не лги мне!!!

Ленка скромно снимает из угла. Наверное, потом эта сцена будет подмонтирована в качестве фона. Или как плавный переход от документов к собственно финалу.

– Да я не лгу… Просто, эмм… понимаешь…

– Не смей мне лгать! Говори как есть! Что! Эти! Люди! Делают! В нашем! Доме?!

Я скучающе осматриваюсь: меня эти душераздирающие вибрации отчего-то не трогают. Это, наверное, потому, что мы с ними – существа разных масштабов. Вы очень переживаете, если где-то в немыслимой дали грохочут и искрят колоссальные грозовые фронты? Рискну предположить, что если над вами не капает и молния не бьет в темечко, то вряд ли.

Ну вот и я тоже не переживаю. Они тратят в неделю больше, чем я могу заработать за всю свою жизнь. Если я – сам по себе, простой смертный, вне всякой связи с «Русским Проектом» – ненароком перейду им дорогу, они походя раздавят меня и уже через час забудут об этом незначительном инциденте. Так что судите сами.

Впрочем, вполне возможно, что моему равнодушию есть иное объяснение. Знаете, даже несмотря на разницу в масштабах, некоторое время назад, в аналогичной ситуации я весь буквально трепетал бы от сострадания.

А за последний год я здорово изменился. Я перенес немало мытарств и был в буквальном смысле выброшен из жизни. Так что очень может быть, что я… эмм… очерствел и стал бездушным чурбаном? Может быть, и так. Честно говоря, все эти самокопания в настоящий момент занимают меня не больше, чем, допустим, вон тот массивный стеллаж с нэцке и окимоно. Я просто осматриваюсь и жду, когда же все кончится.

– Мне нужна только правда! Скажи, это правда?!

– Что? Что именно «правда»?

– Да хотя бы про последних, про этих задушенных старушек?

– Анечка…

– Отвечай!!!

– Ну… Да, получилось так, что там погибли люди. Но ведь я об этом ничего не знал! В конце концов, не я же их душил…

– О господи!!! Значит, это правда…

– Анюта…

– Да как ты мог?! Ты, мой муж, отец моих детей… Тебя посадят, да? Уже ведь не замять, не затушить – все в Интернете…

– Анечка, солнышко…

– Я тебе не солнышко!!! Я не буду тебе передачи таскать, скотина!!! Ты понял меня?!

– Аня…

– Что! Ты! Наделал?! Что?! Ты же, тварь такая, всю жизнь мне испоганил! Чудовище!!! А-а-а-а!!!!

Ультразвук – не самое эффективное средство в таком вот формате семейного общения: наповал не разит. Очевидно, поняв это, хозяйка вцепляется в лицо своего благоверного и, вереща от ярости, пытается выцарапать ему глаза.

Точно, польстил. Не спец я по дамам, увы.

– Убью, сволочь!!!

– Я прошу вас… – Хозяин задыхается и хрипит: тренированная в фитнес-клубах супруга на диво сильна и проворна. – У-хррр… Уберите ее!

Седой кивает на дверь.

Третий принимает хозяюшку под белы рученьки, оттаскивает от благоверного и влечет к выходу.

Хозяюшка вполне себе влечется (против Третьего она ничего не имеет), но продолжает яростно шипеть и тянуть к супругу скрюченные пальцы. Рискну предположить, что все: разлюбила.

Спустя несколько секунд Третий со своей пациенткой скрывается за дверью. Хозяин обессиленно откидывается на спинку кресла, закрывает глаза и мотает головой, словно пытаясь стряхнуть с себя губительные флюиды ненависти, щедро разбрызганные молодой сильной женщиной.

Что, голубчик, несладко тебе? Несладко, я вижу.

До недавнего времени я полагал, что «богатые тоже плачут» – это тупой слезоточивый сериал из детства.

Теперь я знаю, что это всего лишь констатация факта. А в качестве слогана к тому сериалу следовало бы добавить:«сильные мира сего – это всего лишь слабые люди».

Проводив объективом хозяйку, Ленка несколько мгновений задерживается на хозяине и плавно «переезжает» на меня.

Да, теперь мой выход.

Я вынимаю из папки копии документов и аккуратно раскладываю их на безразмерном антикварном столе.

Ленка приставными шажками подходит ближе и берет меня крупным планом.

О, да. В этот момент я очень значим. Этакий народный мститель из совершенно секретного коллектора: все в шоке и недоумении, откуда вообще такое берется…

Закончив раскладывать бумажки, я подаю реплику:

– Это ваши подписи?

Хозяин пытается взять себя в руки: шарит расфокусированным взором по столу, обнаруживает знакомый контекст, свои подписи…

– Да, мои.

– Это реальные документы? Здесь нет фальсификаций?

Хозяин затравленно косится на Седого, переводит взгляд на Филина, шумно вздыхает и подтверждает:

– Да, это копии, но… Бумаги все подлинные.

– Спасибо. У меня все.

Я отхожу в сторону.

Федя подкатывает пуфик, присаживается сбоку, по правую руку от хозяина, водружает локти на стол и кладет перед собой черную борсетку.

Ленка на пару мгновений берет его в фокус, затем задерживает «взгляд» на борсетке и начинает снимать документы – быстро, но скрупулезно, делая стоп-кадр на каждой бумажке. Это для того, чтобы те, кому интересно, могли потом поставить ролик на паузу и ознакомиться с содержанием документов.

Я стою у стеллажа с нэцке. Чтобы заполнить тягостное ожидание, рассматриваю резные фигурки и пытаюсь припомнить, что я знаю об этом виде искусства.

Знаю немного, очевидно, то же, что и все. Нэцке – брелок, крохотная статуэтка, окимоно – примерно то же самое, но без отверстия для шнура. Знаю, что подлинники некоторых мастеров стоят от нескольких десятков до нескольких сотен тысяч европейских рублей. Учитывая статус угасающей персоны, есть основания полагать, что здесь собраны именно подлинники.

Ловлю себя на мысли: фигурки мне нравятся. Если бы я был нормальным человеком, с нормальной судьбой, наверное, мог бы сам стать коллекционером. Подлинники мне не по карману, но, думаю, вполне обошелся бы и хорошо сработанным «новоделом». Хотя очень может быть, что я ошибаюсь и вся прелесть этих мелких уродцев именно в их старине и потаенной энергии мудрости, накопленной за три столетия…

Я беру в руки хохочущего во весь рот толстяка с огромным животом и вместительным мешком. Почему-то этот пузан мне понравился больше всех, хотя здесь хватает гораздо более искусных поделок. Классный такой дед, весь из себя отвязный и оптимистичный. Возникает такое ощущение, что мастера в момент творения кто-то дико смешил и его состояние непроизвольно передалось этой крохотной фигурке.

– Это Хотэй.

Надо же… А по-моему, ему сейчас должно быть все поровну. Нет?

– Кто, простите?

– Хотэй. Бог сострадания и добродушия…

Ах, да, это та самая спасительная соломинка, за которую пытается ухватиться утопляемый. Вымученно улыбается, смотрит жалобно и пронзительно – взгляд хрипящего на каталке перед операционной смертельно раненного: «Доктор, как там погода? Может, заказать, пусть зонтик родные принесут, а то выйду – и под дождь…»

Погода стабильно отвратительная, друг мой. Зонтик тебе не понадобится, он не спасет от раскаленной лавы и тысячеградусного инфернального смерча, ибо выйдешь ты уже в аду.

– Симпатичный толстун. Можно я возьму его себе? Вам все равно уже без надобности…

Вообще-то у нас почти что немое кино и документалистика: куча стоп-кадров и несколько дежурных реплик. Неформальное общение с объектом категорически не приветствуется. Но уж коль скоро так вышло…

Хозяин машинально кивает: он сейчас готов согласиться с чем угодно.

Спустя несколько секунд до него доходит смысл просьбы.

Его губы дрожат, лицо кривится в плаксивой гримасе. Он часто-часто мотает головой (нет, нет и еще раз нет!!!), прячет лицо в огромных пухлых ладонях и горестно, навзрыд, плачет.

Ленка снимает. Она уже закончила с бумагами, с сего момента и до упора фокусный персонаж – хозяин.

В чем разница между мальчиком и мужчиной?

В цене игрушек.

Пришел злой соседский мальчишка и хочет отнять любимую игрушку. И фиг с ним, что товарищу под шестьдесят, и вообще, жизнь идет под откос и вроде бы все теперь глубоко по тулумбасу.

Жалко, и все тут.

Седой недовольно вскидывает бровь и экономным движением зрачков показывает на стеллаж.

Да-да, конечно, я понял.

Я ставлю пузатого бога сострадания на место.

Ты мне не нужен. В моей системе координат нет места состраданию. Равно как и добродушию.

Я даже не буду стирать с тебя свои отпечатки. Это бессмысленно. Завтра вся страна будет знать, что я тут был, так что это не имеет ровно никакого значения.

Хозяин плачет.

Седой досадливо хмурится и кивает Феде. Давай живее, пора уже закругляться с этим балаганом…

Федя достает из черной борсетки табельный «ПМ», досылает патрон и выщелкивает из рукояти магазин. Затем кладет пистолет на стол перед хозяином и выдает рабочую реплику:

– Патрон в стволе.

С этого момента Седьмой снимает дублем. Нет, у Ленки уже давно не трясутся руки, но это так – на всякий случай.

Хозяин, размазывая слезы по щекам, с недоумением смотрит на пистолет. Затем переводит взгляд на Седого.

Седой в свойственной ему манере экономно кивает.

Хозяин берет пистолет.

Эта железяка ему не по руке: больно рука большая, но сразу видно, что человек имеет опыт обращения с оружием, держит пистолет умело и, что странно, бережно, словно это нечто ценное для него.

Федя подобрался, в готовности пресечь глупость. Он не зря сел справа и близко. Да, патрон один, а нас много, но глупости порой случаются, это мы уже проходили. Филин и Седьмой тоже начеку: они бы подошли поближе, но нельзя, место в кадре только нам троим: «фокусному» хозяину и «исполнителям», мне и Феде.

Человек с большими руками на какое-то время замирает, бездумно глядя на пистолет.

Он обречен и прекрасно знает это.

Он душевно выпотрошен и пуст, и уже нет ничего, что могло бы удержать его от последнего шага: самое главное для него создание в этом мире только что нанесло завершающий удар.

Но он почему-то медлит.

Мерно тикают антикварные ходики, отсчитывая тягучие секунды.

Весело скалится со стеллажа бог сострадания и добродушия.

По Фединому виску ползет капелька пота.

Душно.

Эти люди – извращенцы. И мы тоже, потому что мы работаем с ними. Гораздо милосерднее было бы просто застрелить этого человека, предварительно зачитав приговор.

Но мы не читаем приговоры. Это не наш стиль. У нас почти немое кино, которое должно быть снято в полном соответствии с режиссерским замыслом.

– Гхм-кхм…

Седому надоедает эта бесконечная пауза: он негромко прочищает горло и тычет большим пальцем через плечо, в сторону двери.

Филин и Седьмой послушно кивают, отлепляются от стен и неслышными тенями скользят к двери.

Хозяин жестом останавливает их (не надо, ребята, я все понял!!!), быстро приставляет пистолет к виску и жмет на спусковой крючок.

Снято.

Эвакуация прошла почти без проблем.

Заходили чисто, без крови и побоев, эфэсбэшная атрибутика и неотразимая харизма Седого сработали безотказно. Вышли также тихо и пристойно, единственно, не стали расковывать охрану и прислугу, кое-кто из них показался Филину нездорово сообразительным и реактивным.

Так чинно у нас бывает не всегда. Сегодня мы вперлись средь бела дня исключительно в рамках новогодних каникул: пятое января, утро, можете себе представить, в каком состоянии пребывает поголовно вся страна. Подозреваю, что с таким же успехом можно было бы проехать на натовских танках у стен Кремля – не сразу бы и поняли, что произошло, а когда поняли, не сразу бы сообразили, как на это реагировать. Ух ты, какие железяки! Знаете, такой, типично новогодний похмельно-обжорный фантом.

А вообще, по-разному случается: бывает, ворота вываливать приходится и работать под покровом темноты, очень быстро, в режиме жесткого цейтнота, грубо, некрасиво, практически без кинематографии и душераздирающих сцен. И Седой далеко не всегда осчастливливает нас своим вельможным присутствием, на моей памяти это всего лишь третий раз.

Короче говоря, сегодня почти все было складно и планово. Единственно, пришлось задержаться на выезде из коттеджного поселка: здесь сцепились санный поезд со свекольно румяными деффками, бубенцами и пьяными харями, и лимузинно-мерседесный кортеж, без бубенцов, но с точно такими же харями, да вдобавок еще и с мигалками и дико завывающими сиренами. В общем, проживающие и гостящие здесь вельможи не сумели разъехаться на достаточно широком повороте, загнали лимузин в сугроб, перевернули сани, массово перешли на личности и вообще устроили изрядную кучу-малу. Нет, понятно, что по логике нормальные гуляки должны бы в это время дрыхнуть без задних ног после напряженной ночи – эти же, судя по всему, еще и не ложились и вообще слабо понимали, какое сейчас время суток.

В массовке были двое с широкими лампасами и в папахах (это ж как надо себя не любить, чтоб на такие мероприятия отправляться в форме?!). Увидев их, ехавший с нами в одной машине Седой чертыхнулся и машинально поднял воротник дубленки.

Бывшие коллеги или где? По-моему, все его коллеги обычно ходят в штатском. Впрочем, если даже и так, жест, на мой взгляд, совсем ненужный: стекла у нас вполне тонированные, да и люди с лампасами в таком состоянии, что вряд ли сейчас даже родную мать опознают.

– Вариант номер один: перестреляем м…ков и поедем дальше, – предложил подошедший от своей машины Филин. – Вариант два: просто поедем дальше и по ходу всех передавим. И поделом: на фига стране такое руководство?

– Вариант три: все вышли и быстренько помогли этим милым людям, – желчно пробурчал Седой.

– Эмм… Это я так пошутил, – запоздало пояснил Филин.

– А я нет.

– Дядь Толь, ну че вы, в самом деле…

– Вышли. Помогли. Быстро. Нам ехать надо.

В команде Филина Седой имеет статус богочеловека: любое его распоряжение выполняется беспрекословно, точно и в срок. Ну и – вышли и помогли. Быстро. Дел там было на три минуты, но без нас эти пьяные хари ковырялись бы до вечера.

Люди с лампасами нас за такие самаритянские проделки разом полюбили и звали с собой: обещали упоить вусмерть, укормить в… эмм… в общем, примерно туда же, и вообще сказали, что теперь у нас нет никаких проблем, потому что они все решат одним движением.

Мы вежливо, но твердо отказались. Спасибо, тронуты, но нам надо срочно в другое место, нас там ждут.

Облагодетельствованные расстроились и уехали. Да ладно, не расстраивайтесь, не стоит оно того. Если вы когда-нибудь узнаете, кто вам помогал на дороге, у вас наверняка будет инфаркт. Так что пользуйтесь случаем, гуляйте в неведении, так-то оно лучше…

Минут пятнадцать стояли в квартале от «шлюза». Ждали, когда техническое сопровождение отчитается об отсутствии (или, не дай бог – наличии) «хвостов».

Процедура стандартная, но вот именно сегодня, на мой взгляд, можно было бы без нее обойтись. Какие сейчас «хвосты», господа, о чем вы? Страна в полном составе аццки квасит, включая даже гипотетически не пьющих иноземных дворников: пока ехали, ни одного не заметил. Так что можно было бы сегодня как-то упростить процедуру, праздник все же…