Новый день. Коллекция повестей и рассказов для медленного чтения

Пролог, в котором мы знакомимся с Писательницей и писательским обществом

В одном провинциальном городке жила писательница. В общем-то, надо поправить себя: наша героиня ничего не писала, хотя сочиняла с детства. Но когда мы встретились с ней, все её уже называли Писательницей.

Было нашей героине тогда всего восемнадцать. Все почему-то путали её с тринадцатилетним мальчишкой, щупленьким и худеньким. Наверное, потому что она так и выглядела. Да и забавы её были не как у девочки. Писательница в детстве никогда не играла в куклы. Залезть на дерево, нарвать тайком у соседей по даче яблок или слив, гонять на скрипучем велосипеде по кочкам и лужам, вываляться в грязи, стрелять из самодельного лука или из рогатки по голубям или курам – это то, что наша Писательница любила делать. Но только теоретически, потому что родители очень любили свою дочь и не давали и шагу сделать без присмотра. Необузданная фантазия и темперамент, которые заключили в стены двухкомнатной городской квартиры, наверное, и подвигли Писательницу к чтению захватывающих историй, а потом и сочинительству.

У неё мало было друзей, поэтому пришлось их придумать. Таким образом, наша героиня создала себе свой собственный мир. Это был мир приключений, сыщиков и журналистов, расследующих запутаннейшие дела, работающих в знаменитых газетах; мир тайн, изящных преступлений, благородных разбойников и негодяев. Мир, выращенный сэром Артуром Конаном Дойлем, госпожой Агатой Кристи, господами Майном Ридом, Джеком Лондоном, Даниелем Дефо, Джоном Рональдом Руэлом Толкином, сэром Вальтером Скоттом и, наконец, современными детективщиками и фантастами. Такой мир был практически нежизнеспособен, потому что так же мало походил на реальность, как розовые котята с поздравительных открыток похожи на ободранную серую кошку, потерявшую в уличных боях половину уха, жадно глотающую рыбью требуху на заднем дворе маленькой провинциальной столовой.

А пока наша Писательница была занята этим миром, действительная жизнь никуда не девалась, она протекала рядом, постоянно давая знать о своём существовании. Окончив среднюю школу с тройками, наша героиня поступила в институт, который располагался тут же, в родном городке. Её родители долго не размышляли, куда далее направить путь их дочери, и направили его через пару улиц, через дворы, к центральной площади города, где и было это учебное заведение.

Не находя её способной ни к одному роду общественно полезной деятельности, родители подали документы на филологический факультет. Так, в общем-то, они попытались определить свою бедовую дочь в сложном взрослом мире, думая, что она хотя бы получит профессию и сможет работать учителем, однако этим наделали себе ещё больше проблем. Они никак не помогли ей обратиться к реальности, а наоборот: на филфаке она попала в компанию таких же романтиков и мечтателей.

…В один солнечный сентябрьский денёк, ещё не пройдя всех бюрократических мучений, которые сопровождают первокурсника в начале учебного года, наша героиня сидела на подоконнике третьего этажа. Так получилось, что на соседнем подоконнике сидел Критик и был погружён в глубокую задумчивость: идти ему на лекцию по методологии преподавания русского языка или не идти? Предмет был скучен, и он там мог только спать. Из пасмурных размышлений его вывел высокий девичий голос с соседнего подоконника, увлечённо что-то рассказывающий. «О, какая-то новая детективная история, – заметил про себя Критик, – интересно, чья она?» Ему понравилось, и он решил не идти на методологию.

…Тут немножко нужно уйти в сторону и сказать пару слов о Критике, которые он сам о себе не скажет из скромности. Он не зря именовался Критиком. По складу своего характера этот человек был критически настроенным реалистом. Он обладал развитым чутьём литературного стиля, чутьём текста, помогающим редакторам определить степень обречённости написанного. Он мог с точностью до междометий предугадать, что скажет настоящий критик о конкретном произведении. Графоманов чуял за версту и терпеть их не мог, как и всякий непрофессионализм в литературе. Единственным недостатком Критика было то, что критиковал он только устно, и ничего, совсем ничего не писал…

«Довольно недурно написано то, что она сейчас читает, – подумал Критик после двадцати минут прослушивания. – Вещь свежая, никогда ещё подобного не встречал. Наверное, какой-нибудь начинающий автор… Однако если это книжка начинающего писателя, то это очень и очень неплохо». Он не решался прервать чтение, хотя его съедало любопытство, кто же автор. «Нет, – решил Критик через десять минут, – она не читает, она рассказывает. Очень хорошо и складно рассказывает какую-то интересную штуку. Что же это за книжка?» Тут он не выдержал, соскочил с подоконника и подошёл к девушке.

Перед ним сидела коротко стриженная девочка-подросток, в огромных очках с толстыми линзами и в чёрном брючном костюме. На ногах её были забавные поношенные лаковые ботинки прямоугольной формы. Тёмно-русые волосы торчали в разные стороны, а на тоненьком личике заметны были следы прыщей. Это чудо смотрело за окно и, что-то перебирая вслепую в своём потрёпанном кожаном рюкзачке, увлечённо рассказывало самой себе детективную историю.

– Извините, если помешал вам… – услышала за своей спиной Писательница и обернулась.

Перед ней стоял взрослый высокий дядя с длинными рыжими волосами, аккуратно убранными в хвост, и такой же рыжей кудрявой бородой. Дядя удивлённо и слегка растерянно глядел на Писательницу добродушными, по-кошачьи зелёными глазами и мягким голосом говорил:

– Извините меня, возможно, я помешал вам… – тут дядя немного задумался, как следует обращаться к девочке – на «вы» или на «ты», но потом решил быть вежливым до конца: – Вы тут рассуждали вслух, извините, я тут недалеко сидел и услышал то, что вы говорили. Вы, надеюсь, меня простите, я вовсе не хотел подслушать… – Писательница слушала Критика и всё не могла понять, что же он от неё хочет, но спросить об этом не решалась. А тот тем временем продолжал: – Скажите… Можно присесть? – спросил он и, не дожидаясь ответа, запрыгнул на подоконник рядом с Писательницей.

– Можно, – наконец сказала она, когда Критик уже расположился и приготовился говорить.

– Скажите, – начал он, погладив бороду, – а кто написал то, что вы сейчас рассказывали?

– Я, – нахмурила брови Писательница. Она всё ещё удивлённо смотрела на Критика.

– Правда? А можно почитать?

– Нет, – холодным тоном произнесла она, пытаясь так избавиться от незнакомого собеседника.

– Почему?

– Потому что эта история не записана, – слегка раздражённо ответила Писательница.

– А почему вы не запишете?

– А почему вы спрашиваете?

Вопрос поставил Критика в тупик. Он забыл представиться и узнать её имя.

– Ещё раз простите, меня зовут Евгений Онегин, как персонажа…

– Очень приятно, Татьяна Ларина! – засмеялась Писательница и пожала ему руку.

– Нет, – усмехнулся Критик, – вы меня неправильно поняли, я в самом деле Евгений Онегин.

– А друга по имени Владимир Ленский у вас нет?

– Нет, Ленского, знаете ли, не имеем, но вообще поэты есть. Да и писателями тоже не обделены.

Писательница удивлённо подняла брови:

– И откуда у вас такие друзья?

– С филфака. Вы ведь тоже здесь учитесь?

– Здесь, на первом курсе.

– Не знаю, успели вы познакомиться или не успели, ну вот, есть у нас пишущие люди… Человек десять… Мы собираемся почти каждый вечер, обсуждаем написанное или ненаписанное. Вообще говоря, у нас очень дружеская обстановка, иногда мы даже вместе сочиняем что-нибудь, иногда даём разные спектакли. У нас ведь есть те, кто и пьесы пишет…

– А вы что пишете?

– Я… Ничего. Я критик.

– А!.. Вы критик, – задумчиво произнесла Писательница. – А я-то думала, почему вы так заинтересовались моей историей.

– Я полагаю, здесь любой из нас заинтересовался бы, – улыбнулся Критик. – И давно вы пишете?

– Давно, – кивнула Писательница, – только я не пишу, я просто сочиняю. У меня нет записанного.

– Почему?!

– Не знаю, – грустно улыбнулась она, будто тоже сожалея, что ничего не записывает.

– Как же так? Столько хороших вещей пропадает зря. Так нельзя, записывайте уж, пожалуйста.

Этот совет Критика заставил её покраснеть. Она потупила взгляд и замолчала.

– Есть у нас тоже один, который не записывает, – захотел развеять сгустившиеся над ними тучи Критик. – Тоже небеса ему даровали немалый талант и, вы знаете, тоже к детективным историям. Он учится со мной на одном курсе, на третьем, так от него текстов не добьёшься. Сколько я его знаю, он написал всего-то рассказов пять, а придумывает их, как вы, на ходу. И не записывает, и забывает, так что хоть сам ходи за ним с тетрадкой и пиши!

Писательницу развеселил рассказ о непишущем писателе, она улыбнулась. В это время из соседней аудитории повалила толпа студентов: кончилась пара.

– Кстати! Сейчас я вас и познакомлю с Профессором! – воскликнул Критик, спрыгивая с подоконника и хватая за руку Писательницу.

– С каким профессором?

– С Артуром Карницким.

– Я такого не знаю. А что он преподаёт? – успевала только спрашивать Писательница, пока Критик тащил её за руку к аудитории.

– Он ничего не преподаёт. Это писатель.

– То есть как? Профессор – это писатель?.. Ничего не понимаю.

– Профессор – это его прозвище… Вот, кстати, и он, дружище Карницкий! – воскликнул Критик, приветствуя такого же высокого человека, но только без бороды и даже без усов.

Карницкий был бледен лицом, черты его тонки, мягки и выразительны, и, если бы не широкие плечи и крепкое телосложение, его можно было бы путать с девушкой в мужской одежде. Он не носил очков, но Писательница, которая их носила, сразу поняла, что видит Профессор не очень хорошо: пытаясь сфокусировать зрение, он щурил большие серые глаза, когда с доброй усмешкой рассматривал её. Карницкий давно не стригся, и на голове его выросла пышная шапка тёмно-русых волос, таких же, как и у Писательницы. На неё новый знакомый произвёл приятное впечатление, даже, кажется, более приятное, чем Онегин: этот не был странным и внушал доверие.

– Знакомлю, – произнёс Критик после взаимного разглядывания Писательницы и Профессора. – Артур Карницкий, Профессор.

– Очень приятно, – улыбнулась девочка.

– Татьяна… Правильно я говорю?

– Катя, – она протянула руку Карницкому, – Катя Толстая.

– Писательница, – добавил Критик.

Глава первая, в которой писатели проводят литературный вечер

С момента знакомства Писательницы и Профессора прошло около года. Осень в этом году выдалась ранняя, и уже к концу сентября деревья совершенно озолотились. Ветер качал их за окном маленькой квартирки, где жил Профессор, хватал с них хрупкое шуршащее золото, носил по улицам, роняя в грязные, отражающие розовое небо лужи. Это была осень, наверное, такая, какой любил её гений, создавший героя, имя которого носил наш Критик. Это была такая же осень, как двести лет тому назад, так же располагала она к писательству.

В гостиной Карницкого собралось только четверо из писательского общества: Критик, Поэт, Драматург и сам Профессор. Были осенние мохнатые сумерки, за окном садилось красноватое солнце, в комнате, полутёмной, не включали верхнего света, потому что его не любил Профессор, и, пока не укатилось ещё дневное светило за горизонт, спрятанный за городскими домами, сидели без света вообще.

Ждали Писательницу. Критик расположился на старом диванчике с потёртым гобеленовым покрывалом, Профессор и Драматург отдыхали, развалившись в креслах. Дым от сигарет и трубки почти заполнил комнату. На журнальном столике, стоявшем между креслами, стояли две уже пустые бутылки белого вина, бокалы, пепельница и две плитки горького шоколада, одна слегка надъеденная Поэтом.

Профессор, хранитель писательского общества, пытался сделать всё, чтобы такие вечера были как можно больше похожи на то, что читал он в книгах. Поэтому, наверное, были вино, трубка и полумрак.

Поэт, светловолосый юноша с нежным румянцем на щеках и пушистыми бакенбардами, декламировал свои стихи, дирижируя правой рукой. Его высокий голос эхом раздавался в комнате.

– О, любимая!.. Куда уходишь ты от меня?.. – восклицал Поэт с патетическим выражением, возводя голубые очи к потолку.

«Интересно, кто эта любимая? Которая из последних пяти?» – добродушно посмеивался про себя Критик, выдыхая дым.

– Вернись, вернись, мой херувим, моя мечта! – взывал Поэт. – Как ты божественна, прекрасна и чиста!

«Нет, к вам, Вольдемар Сергеич, она точно не вернётся, – улыбался Онегин, отводя глаза в сторону, – знала бы ваша мечта, как вы на прошлой неделе наклюкались до потери вашего поэтического облика…»

– Пусть не поймёт меня мир озлоблённый, мне не надо! Любимой принесу стихов громаду! – торжественно закончил Поэт.

Раздались аплодисменты. «Эх, – вздохнув, подумал Критик, – единственное хорошее в его стихах то, что их много. Может, из этого что-нибудь выйдет».

Следом за Поэтом Драматург, тощий, бледный, с длинными, разбросанными по плечам тёмными волосами, положив локоть на ручку кресла, начал рассказывать писателям сюжет новой пьесы.

– Как я вижу, должна получиться история двух немолодых одиноких людей. То есть одиноких совсем – без детей, жены и мужа, без любимых, без родственников. Без друзей… Полное, абсолютное одиночество. Они даже оторваны от родины: оба уехали за границу, действие происходит в небольшом европейском городке. Итак, знакомятся эти двое совершенно случайно, просто их одноместные номера в дешёвой гостинице на берегу океана оказываются по соседству. Они оба покинули Россию, чтобы изменить жизнь. Она художник-живописец, он пианист. Она каждый вечер слышит из его номера музыку, а он видит её рисующей на веранде. Наконец они сталкиваются у дверей своих комнат, она роняет этюдник, из него рассыпаются баночки с красками, и оба начинают их собирать… Они встречаются взглядами: у них одинаковые глаза. Они смотрят друг другу в глаза больше минуты, наконец он подходит ближе и обнимает её, она тянется к его губам… И они соединяются в долгом поцелуе. – Тут Драматург сильно краснеет, так, что щёки его покрываются красными пятнами, которые видно даже в полумраке комнаты. Он закуривает новую сигарету и, справившись с волнением, продолжает: – Это не любовь. Они просто бегут от постоянного одиночества, которое преследует их по пятам. Теперь они постоянно вместе, переселяются в двухместный номер, но спят на одной постели, как будто боясь потерять друг друга. Они называют друг друга на «вы» и по имени и отчеству, хотя было уже много поцелуев. Они ночуют на одной кровати, но не занимаются любовью… – Теперь покраснели все; Профессор, пытаясь скрыть свой конфуз, ещё во время рассказа встал с кресла, подошёл к окну, распахнул его и стал попыхивать трубочкой прямо в темнеющее небо.

«Ещё одна абсолютно нежизнеспособная история, – спрятав смущение, подумал Критик, затягиваясь сигаретой. – Странная у него манера: вместо того, чтобы исследовать людей, он уверил самого себя, будто изучает свою душу, но при этом в пьесах выставляет только плоды фантазии. Более того, все эти картинки: два одиночества, веранды, падающие баночки с красками – всё это так узнаваемо…»

Во время длинной паузы оглушительным звуком в вечерней тишине раздался дверной звонок. Это была Писательница, все вскочили с мест. Профессор бросился открывать.

– Ну наконец-то! А мы уже заждались, – послышалось из передней. Через пару мгновений в гостиной появилась Писательница в сопровождении Профессора.

– Извини, Кейт, – сказал он после шумных приветствий, – вино тебя не дождалось. Устраивайся, как тебе удобнее. Кстати, остался ещё шоколад. Хочешь кофе?

– Сделай мокко, пожалуйста, – улыбнулась Писательница.

Устроившись в кресле Профессора и прихлёбывая горячий кофе из чашечки с толстыми стенками, она начала повествование. К великой радости Критика, Писательница была в ту осень увлечена новым рассказом, который решилась наконец записать и уже делала кое-какие черновики.

Она довольно сильно изменилась с того времени, когда мы последний раз её видели. Во-первых, сменила рюкзак на не менее удобную сумку и поношенные ботинки на какое-то подобие женских туфель, только совершенно без каблука. Во-вторых, поменяла брюки на длинную юбку до пят. В-третьих, решила отрастить волосы и немало продвинулась в этом отношении: она собирала их в хвост, как это делал Критик. У неё уже не было прыщей, но смешные гигантские очки ещё сидели на её носу, и это не давало писателям забывать, что она всё та же.

Наша Писательница выросла за этот год из подростка в девушку лет шестнадцати, но стала ли она дамой – это была та ещё загадка, которую не смог бы, наверное, разгадать всевидящий и всезнающий Холмс. Поговаривали, что она влюбилась, и даже называли избранника, но сама Писательница утверждала, что это всё наглая ложь, а Профессор почему-то сильно краснел, когда об этом говорили при нём.

Поведение Писательницы осталось прежним, свои детективы и разговоры с собой она ни на что не променяла. Она также много пила «что-нибудь покрепче» вместе с писателями, иногда напивалась так, что Профессору или Критику приходилось приносить её домой, но чаще всего в таких случаях она ночевала под присмотром Профессора там же, где и заканчивался вечер. Писательница курила трубку по примеру Карницкого, кого считала своим наставником и старшим братом. Её фантазия была такой же необузданной, голова такой же бредовой и бедовой, манеры резкие, нагловатые и по-прежнему детские. Она легко и безнаказанно могла проказничать и шутить, разыгрывать своих лучших друзей – Профессора и Критика. Новое, что появилось в ней, – увлечение всякими женскими штучками: она напоказ носила кружевные чёрные перчатки до локтя.

Через полчаса после того как пришла Писательница, Поэт поднялся со своего места и, сославшись на неотложные дела, попросил разрешение покинуть квартиру Профессора. Ещё через полчаса ушёл Драматург. И теперь они остались одни, эти трое закадычных друзей: Критик, полулежащий на диване, Профессор, рассевшийся на подоконнике и загораживающий собой свет от уличного фонаря, Писательница, уже допившая свой кофе и курящая трубку в кресле.

Уже совсем стемнело. Литераторы не видели друг друга. Профессор предложил зажечь настольную лампу и поставить её на журнальный столик.

– Ну, вы поняли, ребят, – продолжила разговор о своём новом рассказе Писательница, – я хочу сделать не просто детектив, которых в магазинах пруд пруди. Я хочу вложить в него серьёзную идею. Хочу написать трагедию актёрства в реальной жизни, когда человек в повседневности, а не на сцене корчит из себя незнамо что, примеряет на себя ужасающие, порочные маски, а потом уже никто не поверит, что у этого человека есть тонкая душа, что он намного лучше, чем все эти его маски.

Нависла пауза. Профессор вертел в руках давно потухшую трубку и сосредоточенно пытался понять, как клеится такая идея к рассказанному ещё при Поэте и Драматурге детективу. Критик молча стащил с журнального столика пепельницу, уже полную окурков, нашёл место, куда окунуть свой, и закурил новую сигарету.

– Всё это премило и презабавно, – сказал Критик, взяв важный тон, каким могут высказывать своё мнение только критики и редакторы, а также те, кто им подражает. – Но как ты такую идею соединишь с историей о мафиози, которого хотят прикончить его соперники, и как он спасается от них разными способами, наконец попадая в больницу с переломом руки и ребра?

– Легко! – усмехнулась Писательница, высыпая пепел из трубки в тарелку с обёртками от съеденного шоколада, потому что пепельница была занята Критиком. – Друзья мои, – таинственно улыбнулась она, понизив голос, – друзья, наконец-то я воспользуюсь достоянием нашего писательского общества: я позаимствую приём Виктора Романыча! Я раздвою этого мафиози!

Виктор Романыч, называемый в писательском обществе Драматургом, обожал странные сюжеты, в которых герои раздваивались и могли даже встретить самих себя.

– Плагиат! – прыснул хохотом Профессор.

– Дорогая Катрин, – улыбнулся Критик. – Я умываю руки. Я не собираюсь участвовать в краже литературных приёмов. Считайте, что слово «плагиат» произнёс не господин Карницкий, а сам Виктор Романыч. Вы, что ли, до сих пор не поняли, какой он, наш Драматург?

– О, он гроза всех несправедливостей, – послышалось с подоконника, – всех несправедливостей и справедливостей, когда и те, и другие происходят в реальности…

– Он ночной кошмар и ужас для всего повседневного… – подхватил Критик.

– Он ведёт с филистерами непрерывную борьбу, и как, спросите вы? – дурачился Профессор. – Полным с ними несообщением! Что это значит? Всякое обращение к реальности грозит заражением филистерством, что наш Драматург считает концом романтики…

– Поэтому его приёмы так… специфичны, я бы сказал, – продолжая мысль друга, сказал Критик.

Профессор спрыгнул с подоконника и подошёл к креслу Писательницы.

– Настолько специфичны, Кейт, что пользоваться ими может только сам Романыч, – произнёс Карницкий, опершись о спинку кресла. – Ну, вы же не такой борец с филистерами, как он, Кейт? Можете молчать, я знаю, не такой, поэтому-то вы и предлагаете такую обыденность – своровать приём. Как вам не стыдно, милочка…

Критик хохотал.

– Да ну вас, господа, – улыбаясь, махнула на них обоих рукой Писательница. – Романыч и не узнает, что у него стащили приём. Он никогда не любил моих детективов, поэтому и уходил с вечера, не дослушав. Он не прочитает и этот…

– Бросьте, Кейт, вы его недооцениваете, – усмехнулся Профессор.

– А по-моему, Катрин права, – заметил Критик, – единственный писатель, которого чтит наш Драматург, – это он сам. Это же безнадёжный случай. Вы сами говорили, уважаемый Профессор, что, если гений поверит в то, что он гений, он уже перестаёт им быть.

Карницкий ответил не сразу. Ему нравился Драматург своей верой в романтику и в то, что её можно воплощать. Профессор знал, что его приятель графоман, но он уважал в нём стремление жить иначе, жить не как все, которое у того не ограничивалось бесплодными мечтами.

– Не рубите сплеча, – после паузы произнёс хранитель писательского общества. – Да, действительно, Романыч в плане литературы не обладает большими талантами, но он живёт литературой, как немногие из нас. Действительно, он слишком быстро отказывается от реальности, считая её заражённой цинизмом и обывательщиной. Он пока не догадывается, что творчество способно преображать реальность… Но давайте вернёмся к тебе, Кейт. Что же там с этим мафиози? – прервал сам себя Профессор, устроившись в кресле и позволяя Писательнице продолжить.

– Давайте сейчас представим на минутку, что приём никому не принадлежит и я им воспользовалась. Смотрите, что у меня могло бы получиться. Существует один и тот же человек, только в двух лицах, ну, как шпион с разными документами, но только эти два лица существуют одновременно в разных местах, как совершенно разные люди. Одним лицом будет этот мафиози, а другим…

– Другой мафиози! – засмеялся Профессор. – И потом в финале, как по Виктору Романычу, они встретятся! И… что там у классиков… А! Вот, у Лермонтова что-то наподобие: «…друг друга они не узнали».

Все трое снова развеселились.

– Да нет же, нет, – смеясь, продолжала Писательница. – Другим лицом я предполагаю сделать компьютерного взломщика, хакера, который бы жил в отдельной собственной квартире, занимался бы кражами денег с банковских счетов, разъезжал бы по городу на красном феррари…

– Допустим, красиво, – перебил её Критик. – А сюжет-то с ним какой?

– А! Вот тут начинается самое интересное, – Писательница вошла в азарт, серые глаза её блестели из-под толстых стёкол очков. – Этот хакер однажды вечером добирается домой на феррари с какой-то местной разборки…

– Ага! Он ещё и в разборках участвует! – воскликнул Профессор. – Ишь ты, какой хакер!

– Так вот… не перебивайте меня, так вот, едет он на феррари и вдруг слышит крики из какого-то переулка. Он полагает, что опять какая-нибудь шпана или сатанисты убивают животных! А надо сказать, он очень любил животных – у него даже дома ручной волк жил…

– Надо же, волк… – подивился Критик.

– Ну! Дальше! – торопил её Профессор.

– Так вот, хакер бросает феррари, перезаряжает два браунинга, которые носит под пиджаком, и идёт в переулок. А там темно, хоть глаз выколи. Через несколько мгновений раздаются двенадцать выстрелов, хакер бросает пистолеты, уцелевшие ублюдки спасаются бегством, а он берёт зажигалку посмотреть, кого он спас, зажигает её и видит лежащую на асфальте беловолосую девочку. Её волосы грязные, истоптанные ногами этих придурков, но понятно, что они совсем белые. Хакер берёт девчонку на руки, она совсем маленького роста, даже меньше, чем я, и на феррари он везёт её в больницу.