Фавма

И

Это случилось перед Новым годом. Полина поднималась на свой двадцатый этаж «Башни на Набережной» в «Сити», и в пассажирском лифте вместе с ней ехал начальник отдела. Помятый мужчина средних лет, застрявший в позднем пубертате, выглядел скорее как инфантильный подросток, а не как менеджер. Сейчас этот стареющий фанат вечеринок переживал психологическую драму развода, силясь понять, почему благоверная предпочла простого врача скорой помощи, который и получает меньше, и одевается плохо. Перекинувшись с Полиной дежурными фразами, он заставил её взять билет в театр. У него не было настроения идти, но не пропадать же добру, тем более в первый ряд и не куда-нибудь, а в «Современник». Вечером Полина отправилась в театр.

Немного послонявшись по Чистопрудному бульвару, Поля поднялась через колоннаду в фойе, где висели портреты отцов-основателей и крохотные макеты декораций. На удивление публика оказалась молодой, она слышала, что свидания в «Современнике» или РАМТе были популярнее ночных клубов и баров, но не очень-то в это верила. Прозвучал второй звонок, и она вошла в зал; место рядом с ней занимал высоченный, как флагшток, молодой человек. Полина и сама была не маленького роста, но этот индивид выше неё на голову.

В его бледном лице вдруг обнаружился необычайно мощный магнит, ей так ужасно хотелось разглядывать его, он сидел совсем близко, от этой мысли её лицо стало горячим. Он был такой взлохмаченный и кудрявый, что Полина непроизвольно улыбнулась. Пыль сцены серебрилась в лучах софитов, осыпаясь на его голову. Полина вдруг захотела, чтобы кудрявый смотрел только на неё.

Настойчивый голос из громкоговорителей вежливо попросил отключить сигналы мобильных устройств и не производить фото- и видеосъёмку. Выполнив требования, Полина положила телефон на колени и уставилась на сцену, но действие её не увлекало: украдкой, когда магнетический сосед отводил взгляд, она рассматривала родинки, обильно рассыпанные по его лицу, и поражалась, почему они не отталкивают её. Она уловила его запах и представила кудрявого в своей постели, отчего дыхание сделалось прерывистым, она мяла дрожащие пальцы, но фантазии не отступали.

Внезапно на сцене раздался оглушительный выстрел, Полина вздрогнула, и мобильный полетел на пол. Потянувшись за телефоном, она треснулась лбом о лоб соседа, который одновременно с ней потянулся, чтобы поднять его. Удар был такой силы, что перед глазами поплыли пятна. Сморщившись, потирая ушибленные лбы, они посмотрели друг на друга…

…и встретились взглядами.

— Простите, — сказал он.

— Это вы меня, — ответила она.

Снова уставились на сцену. Полина не могла отогнать мысли о нём, фантазия несла её в неизведанном направлении, и кровь приливала к лицу всё сильнее. Ей казалось, что от него исходит жар, она ощущала это через ставшее тесным платье и тщетно старалась отодвинуться как можно дальше. Как только спектакль был окончен, и актёры вышли на поклон, она соскочила со своего места и понеслась в гардероб. Выскочила на улицу, остановилась у чёрной глади незамерзшего пруда, глубоко вдохнула. Холодный воздух успокаивал, и помутнение отступало.

— Девушка, вы сумку оставили, — услышала она гром в декабрьском небе. Он стоял перед ней и приветливо улыбался. Она оцепенела, не понимая, почему её пульсирующее тело существует отдельно от головы.

— Полина.

— Валера.

Их свидания были похожи на праздник, но без того пошлого веселья, которое принято называть «праздником»; это был особый восторг и удивление друг другом. Она сделалась легче воздуха и то взлетала, то плавно опускалась. Чтобы побороть гравитацию, никаких усилий не было нужно: она легко отталкивалась кончиками пальцев от произвольной поверхности и взмывала. Утром серое небо вызывало в ней непостижимую радость, снег хрустел под ногами, и она, пританцовывая, мчалась в свой прекрасный офис, чтобы скорее вернуться, упасть в объятия Валерки.

Они ходили на ледовый каток и мёрзли на колесе обозрения, цедили глинтвейн, долго бродили по заснеженным бульварам и грелись в трамваях. В какой-то момент она опять стала Полюшкой. Счастье было таким внезапным, что невозможно было поверить, она прижималась к нему, и её кожа прирастала к его; она была словно ветка, оторванная от дерева и приставленная обратно. Ночью они растворялись. Теснота лопалась, из дрожащих прорех прорывалась свобода. Биение литавр оглушало, она ощущала эти удары самыми дальними уголками тела. Прилив волнами делался сильнее, она чувствовала его солёные капли. Млечный путь озарял комнату, расцвечивая тёмный потолок перламутровыми тонами. Они поднимались и падали, повинуясь силе притяжения, чтобы следующим московским утром всё повторилось, и она, чуть рассеянная, бежала в офис, нетерпеливо ожидая новой встречи.

Он, только закончивший ВГИК по специальности «режиссура кино и телевидения», готовил свою первую работу, и, собираясь съёмочной группой, они обсуждали детали постановки камер и сюжетные повороты, звуковые дорожки и шумовые эффекты, актёрские лица, образы.

Она молча стояла за его спиной, осторожно держа его за плечи. Поля не хотела ему мешать, но не могла себя остановить. Наклонялась и целовала мочку уха, следя, как кожа покрывается мурашками, а он оборачивался, его зрачки расширялись.

Он, окрылённый своим чувством, творил размашисто, без полумер, убеждая этим всех, кто участвовал в картине, что она обязательно состоится и перед ними — будущий крупный художник в самом начале своего творческого пути.

Полина была счастлива оттого, что он просто рядом. Ей больше не хотелось мести или чьих-то страданий, всё это исчезло в ней, она ничего не выгадывала, даже если бы он сказал ей, что они всю свою жизнь так и будут ютиться в чужих мансардах, она всё равно осталась бы с ним.

И

Когда Ермак шёл со своим казачьим войском мимо задумчивых озёр, он приметил огромную плешивую гору. Этот суровый лысый холм, окружённый первобытной природой, остановил его. Он присел на свою походную сумку и понял: это место особенное. Он распорядился воздвигнуть на горе крест грандиозного размера. Красота содеянного была монументальна. Бескрайние озёра и бесплодная гора венчались с тех пор выщербленным дождями и ветром распятием. Люди, пришедшие под сень Голгофы, возвели плотину, укротили воду, построили литейный завод. Века сменялись один за другим, маленький заводской городок на плотине дышал своей жизнью, почти никак не реагируя на перемены внешнего мира.

Там она и родилась. Родители дали ей царское имя — Елизавета, но она занималась своими делами, никогда не мечтала ни о чём значительном и редко отрывалась от леса и лошадей. Её мать вкалывала на фарфоровом производстве, а отец, весь пропитавшийся машинным маслом, соляркой и перегаром, чинил бесконечно ломавшуюся железную технику. Родители хотели для дочери другого будущего, и Елизавета пошла осваивать художественное ремесло. Учёба не приносила никакой радости, монотонная жизнь кружилась, как колесо плотины, и она точно знала, где, с кем и как она проведёт следующую неделю и следующую за ней тоже.

И произошло чудо.

Был обыкновенный день, они томились за партами на уроке народной росписи в своём 7 «А». Скрипучая дверь распахнулась, и в неё неторопливо протиснулась Евграфия Павловна со своим от рождения недовольным жабьим лицом и длинной указкой, которая применялась в воспитательных целях. Она заявила, что в классе пополнение, и, нравится им это или нет, они должны любить и жаловать новую ученицу.

И в двери показалась она.

Длинная и тощая, но излучавшая такое достоинство, словно она спустилась с греческого Олимпа в гости к самому Ермаку. Судьба в лице нетленной Евграфии Павловны связала их на годы, посадив за одну парту. Полина переехала к ним из большого города, и этот факт делал её настолько интересной и загадочной, что Лиза почувствовала себя той Варварой, которой на базаре оторвали нос за оголтелое любопытство, чем больше она узнавала о соседке по парте, тем больше увлекалась. Девочки сблизились. Полина почти ничего о себе не рассказывала, пробуждая в Елизавете жуткий интерес. Что бы она ни делала, всё у неё получалось совершенно особенным. Каждое действие Лиза соотносила с ней, она хотела, чтобы у неё была сестра, такая же, как Поля. Её молчание намекало на жизненную драму, тайна которой распаляла воображение Елизаветы.

Поля не интересовалась мальчишками из класса и не участвовала в девичьей жизни школы. Она была, как та самая обветренная гора, на которой стоит распятие Ермака. Они всё время проводили вместе, и когда Поля что-то рассказывала, Лиза слушала так, будто это самые желанные звуки. Просто растворялась в подруге, надеясь, что однажды та очнётся, тряхнёт своими длинными волосами и морок исчезнет, как будто и не было. Но время шло, а периоды молчания Полины становились только длиннее. Когда они выпустились из школы, Лиза каждый день ходила к ней домой, подолгу не говорили ни слова, перебирали кисти, чистили дощечки для росписи.

И наступил тот день. Полина коротко сказала, что уезжает искать отца. Утром она исчезла. Мука была невыносимой, Лизе казалось, что из-под ног выдрали опору, и мир обрушился. Полина сбежала в Москву. Легенды о столице в её краях всегда заканчивались смертью. Но то притяжение, которое Лиза ощущала к Полине, пересилило все страхи. И она решилась на немыслимое: выкрала материнские деньги со сберегательного счета, взяла билет на поезд и через несколько часов отправилась в путешествие — с холщовым рюкзаком, паспортом и ощущением грядущих перемен.

Выйдя на Казанском вокзале, она написала Полине сообщение, присела на парапет у входа в зал ожидания и замерла. В тот момент, когда она ощутила голод и внезапно осознала всю нелепость своего поступка, перед ней появилась она. Поля обняла её и закинула рюкзак на плечо.

О

Медицинская сестра в приёмном покое пила чай из расписного блюдца, не спеша наливала, осторожно дула, чтобы остудить. Каждый раз щурилась, причмокивала от удовольствия и приговаривала: «Ой, хорошо, хорошо». Другой рукой она брала маковую сушку, с хрустом жевала, прихлёбывала горячий чай. Дежурный врач бухтел (видимо, от зависти), что к такому «старообрядческому» чаепитию полагается кусковой сахар, обязательно вприкуску, но сестра «милосердно» отвергала ехидные предложения (так как держала диету и не могла себе позволить лишнего, хотя страшно любила именно такой сахар и видела его даже во сне).

Эта идиллическая картина и дальше продолжала бы веселить окружающих, если бы в проёме автоматической откатной двери не появилась зарёванная девушка с разбитой губой.

Поля, ворвалась как ураган, начала сбивчиво тараторить, однако опухший рот делал речь неразборчивой, и она быстро сорвалась в истерику, что сделало разговор окончательно невозможным. После нескольких попыток объясниться она услышала громогласное: «Там посидите», — увидела в отверстии прозрачного ограждения стойки регистратуры указующий перст.

Она ходила вдоль стены, но постоянно попадала под ноги врачей и мешала проезду каталок; один из медбратьев отправил её в сторону кушеток в зале ожидания, и Поля села на одну из них. Сестра в окне сказала, что сейчас информации по требуемому пациенту у неё нет, но как только что-то прояснится, она позовёт. Теперь единственное, что могла Полина, — это успокоиться и ждать. Но какое, к чёрту, спокойствие — она пыталась понять, откуда у Валеры пистолет. Может, это реквизит для съёмок?

На соседней кушетке сидела женщина небольшого роста. Она еле заметно покачивалась вперёд и назад, и чуть слышно подвывала, слёз в пересохших сливовидных глазах уже не было. Полина столкнулась с ней взглядом, и женщина запричитала:

— Да как же это, как же это, Коля, — эти монотонные причитания нагнетали нервозность, у Полины задрожали руки. — Как я тут без тебя?

— Женщина, что вы раньше времени его хороните, некаменный век, у нас хорошие врачи. Идите, воды выпейте, — успокаивала пожилая уборщица, мывшая пол. Но истерика только усиливалась, завывания стали такими громкими, что заглушили звук раций врачей «скорой помощи». Она напоминала похоронную плакальщицу, которых Полина видела в деревне, и Поле показалось, что она сама присутствует на похоронах.

— Да замолчите вы! — прокричала Полина, метнула в плакальщицу волчий взгляд, и слёзы брызнули из глаз; сжала челюсти, так что разбитые губы снова стали солёными от крови, встала и вышла на улицу.

Стоя под полукруглой колоннадой старого дома графа Шереметева, Поля глубоко вдохнула, подняла глаза, чтобы накатившие слёзы впитались обратно, увидела золотой крест на куполе больничной часовни, и направилась туда, ждать чуда больше было неоткуда.

В

Поля сегодня задерживалась на работе до утра, её компания участвовала в выставке, и Полина, назначенная ответственным лицом, уехала на площадку проверять монтаж оборудования. Валерку она предупредила. Он должен заехать, чтобы перевезти тяжёлые подрамники для картин, которые ей подарили владельцы соседней художественной мастерской, когда она, однажды разговорилась с ними и показала свои эскизы. Часть из них Валера предложил хранить у себя, так как с появлением соседки в мансарде стало тесновато. Полина позвала Лизу — пока та не обустроится. Работу исполнительная Елизавета нашла быстро; обычный офис, зато теперь она могла жить самостоятельно, на аренду жилья хватало, правда, сняв себе комнату в Царицыно, продолжала ночевать у Поли. Это мешало встречам с Валеркой, но выставить подругу Поля не могла. Лиза сегодня оставалась у неё, и Полина сказала, что будет под утро, когда всё подготовит к приёму посетителей.

Ночная стройка на объекте шла бодро и по графику, не требуя контроля, и она тихо обмякла на спинке стула. Проснулась оттого, что её тряс за плечо прораб. «Поль, вызывай такси и поезжай домой, здесь я уже без тебя справлюсь, осталось-то совсем ничего, ну чего ты спишь на сквозняке?» Вначале она отнекивалась, но вскоре сдалась, взяв с прораба клятвенное обещание: если что-то пойдёт не по плану, он ей немедленно позвонит.

Тихо разувшись за дверью, чтобы не будить Лизу, на носочках зашла в тёмную комнату, которая освещалась только светом мобильника. Когда глаза привыкли к полутьме, она разглядела недопитую бутылку красного вина и два бокала. Лиза спала, её голова лежала на плече парня. «Вот тебе и тихая Лизонька», — Полина подошла ближе. Внезапно невидимая спица воткнулась в грудь. Это было Валерино плечо. Поля сорвала одеяло.

Представшая картина была странной: Лиза лежала, забросив на него ногу, головой на плече, совершенно голая. Он лежал на спине, полностью одетый. Лиза проснулась и вытаращилась на Полину, Валера даже не проснулся.

— Чтобы завтра же тебя здесь не было, убирайся, ясно? — прошипела Полина и выбежала из комнаты, из парадного. Она неслась по улице, запинаясь и путаясь в собственных ногах, тихо выла и содрогалась от детской икоты, вытирая слёзы рукавом. Выбившись из сил, перешла на шаг и шла, шла, шла... «Как он мог так с ней поступить? Как она могла с ней так поступить? Предатели!» Её мутило.

«Меня уничтожают! Что со мной не так? Неужели меня просто нельзя любить? Дура! Какая же я дура! Развесила уши, размечталась о долгой и счастливой жизни, нет никакой долгой и счастливой, есть только страдания! Уеду, уеду хоть куда, хоть в горы, хоть в лес, вся эта любовь — это болезнь, реальна только боль, вот она, вот её сколько. Сколько нужно ещё выдержать?»

Светало, бледность разливалась по гробовой доске неба, крикливые вороны обсуждали редкие автомобили. Идти было некуда, Полина отправилась назад, достала телефон и заблокировала обоих. Вернулась уже днём, поднялась. Комната была такой же, как вчера, только вино со стола убрали. Кроме неё не было никого. Она, не раздеваясь, рухнула на постель, сознание провалилось во тьму.

Полине, чудилось, её облили нефтью, липкой жижей, которая к тому же самовозгоралась при малейшем воспоминании. Она совсем перестала есть: если в минуты глубокого бессилия она с омерзением заталкивала в себя что-то, её тут же тошнило. В один из одинаковых вечеров ей пришла в голову кошмарная мысль: может, она беременна? Спустилась в аптеку, приобрела тест. Ощущая дыхание сумасшествия.

Полина мать вернулась из Москвы почти безумной. Внешне она не выглядела потерявшей рассудок, в худшем случае — человек с неврозом. Внутренне же полностью утеряла способность разумно оценивать свои поступки. После чудесного исцеления и нарушенной клятвы она попыталась восстановиться в театре, но свято место пусто не бывает, и там уже трудились не менее талантливые и также мечтающие о карьере артистки, у которых имелось серьёзное преимущество — они были моложе. Она ввязалась в подковёрные драки, однако довольно быстро сдалась, и ей пришлось съехать в провинциальный театр, где была обещана проба.

Несмотря на ореол опытной московской дивы, главную роль всё-таки не получила, довольствовавшись маленькой, второго плана. Правда, она не осталась без внимания: привлекла начинающего, но талантливого юного тенора, который не мечтал о столице, но в своём городе уже стал звездой. Странные отношения то сводили, то разводили их, но несмотря на это они расписались. Следующие девять лет жили как муж и жена, хотя больше это смахивало на растянутый во времени развод. Его популярность росла: цветы, восхищённые почитательницы, пьяные банкеты после спектаклей. Она же ввиду строптивого характера теряла одну роль за другой, и в какой-то момент режиссёр от неё утомился, попросил написать заявление на увольнение по собственному желанию…

За все эти годы она лишь изредка говорила с Полиной по телефону, но ни разу не предложила ей приехать. Очередной скандал с мужем переполнил чашу терпения, и он ушёл. Развод был быстрым, так как ничего общего вместе они не нажили. От полной безысходности, в тяжёлой депрессии, под грохот рухнувших амбиций, которые стоили десяти лет жизни, мать вернулась в холодный родной город.

Полина наотрез отказалась говорить с ней, она демонстративно хлопала дверью своей комнаты, когда мать приезжала на выходные, и не выходила, чтобы даже случайно не пересечься.

И тогда понимание, что от неё отвернулась даже дочь, она осталась одна, довершили её безумие.

Мать начала втираться в доверие к дочери, на оставшиеся от театральной карьеры деньги купила ей компьютер, выкрасила волосы в малиновый цвет и собрала рок-группу, которая нескладно пыталась играть кельтскую музыку. Взяв себе эльфийское имя, красовалась в безразмерных греческих тогах с бараньими рогами на голове, стуча в большой ивовый бубен из козлиной кожи.

Она понимала, что восстановить отношения с дочерью практически невозможно, и начала всячески наговаривать на отца Полины, выставляя себя жертвой его чудовищного характера.

Бабушка молчаливо поддерживала эти лукавые наговоры, правда, её лицо при этом делалось серым. Напористость, с которой мать лезла в дела Полины, отвращала от любого нового увлечения, и в какой-то момент Поля решила, что больше не хочет быть с этими людьми рядом, пусть её папаша оказался сволочью и бросил её, но полоумное лицо матери она видеть уже не могла, не хотела.

Единственный человек, который удерживал её от бегства, — это бабушка, слёзные просьбы не бросать её вызывали в Полине болезненные приступы жалости.

Однажды ей пришло короткое сообщение:

«Здравствуй, мама немного рассказала про тебя, я горжусь тобой, я бы хотел, чтобы ты услышала мою версию того, что произошло с тобой и со мной, в этой мясорубке уже пятнадцать лет крутят не только тебя, но и меня, напиши мне, люблю тебя, папа».

Произошёл грандиозный скандал, от ужаса и потрясения Полина вопила, стараясь выяснить, что мать рассказала про неё отцу; хуже всего было враньё, говорила «они много лет не общаются», а выясняется — всё это ложь, да она ещё и докладывает ему! Она в припадке бешенства, заблокировала отца везде, где только смогла, и, прооравшись, сообщила обоим, что не хочет иметь с ними ничего общего.

На следующий день объявила: её пригласили в крупную столичную компанию, и она съезжает.

А

Тест оказался отрицательным. «Ну хоть одна хорошая новость». Полина оделась и спустилась на уснувший бульвар.

Птичьи перья бледного снега замирали, зависали в пространстве, налипали на острые чёрные ветки, сгибая их ниже; хмурые фонари на витых столбах заливали висящие лапы белым светом. Колючий воздух клубился, рассыпаясь тысячей игл. Скрипучая каша затопила аллею.

«Как можно быть такой слепой? Что я пропустила?

Он не похож на похотливого придурка, я его знаю, коллекционирование женщин как спортивных кубков — это не про него. Тогда что? Чего ему не хватало? Внимания? Всегда была с ним столько, сколько он хотел, давала время побыть одному, заниматься своими делами. Диалога? Мы болтали без остановки, у нас не было запретных тем, когда человек хочет поговорить и не может — это должно быть видно, я бы догадалась, он был откровенным. Не доверял мне? Но я никогда не давала ему повода сомневаться во мне. Постели? Но между нами было волшебство, выглядел счастливым, такое сыграть нельзя, я бы почувствовала!

А она? Что может толкнуть на измену дружбе? Она что, любит его? Вряд ли! Это не укладывается в голове! Это всё какой-то глупый, абсолютно идиотский, ничем не объяснимый поступок. Если его что-то не устраивало, мог просто подойти и поговорить, а это выходка ребёнка, может, он и есть тупой мальчишка, который играл с ней, тогда он ошибся с выбором профессии, он актёр».

Темнота накатывала ядовитыми волнами, минуты рассудительности сменялись часами бессвязного бреда. Видя её состояние, на работе дали недельный отпуск, и Полина бесконечно сидела посреди запертой комнаты, апатично глядя в мансардное окно. Он приходил, она его не пустила, он просидел под дверью всю ночь, она не открыла, они сидели, навалившись на дверь с разных сторон, пока утром его не прогнал консьерж.

Поля простила бы, если бы понимала причину, но она не видела её, и эта необъяснимость не позволяла отпустить снова и снова обжигающую болезненную обиду. Полина потеряла счёт времени в поисках ответа на один-единственный вопрос: как всё это случилось? Слушать его она не хотела, боялась, что может дрогнуть и впустить его обратно в свою жизнь.

Просыпаясь утром, она каждый раз твёрдо решала: страдания пора прекратить! Сегодня же начать новую счастливую жизнь! Поля сползала с кровати, шла умываться, чистила зубы, выходила за кофе, направлялась в художественный магазин, покупала кисти, пила глинтвейн у Чистых прудов, гуляла на Покровке и Маросейке, слонялась на Китай-городе и, окончательно выбившись из сил, возвращалась домой. Но, ложась, она не могла прогнать воспоминания: он со своим ростом не умещался в постель, да и в ширину было тесно, приходилось устраиваться немного сверху, на нём. Она чувствовала его присутствие рядом. И тогда чёрный прилив накрывал её снова, и солёная леска резала лицо. Избавления не было, как и жизни. Когда она, измученная, засыпала, сон был кратким и страшным, она заставала Валеру за изменой снова и снова в разных местах и с разными женщинами. И однажды, проснувшись от собственного сдавленного крика, она решила, что больше не хочет так. Любовь приносит ей только боль и страдания. «Когда человек рождается, ему больно, когда погибает, ему тоже больно, получается, и любовь тоже боль для того, чтобы ты вырос; но зачем этот рост — вырастить чёрствого человека-мазохиста? Почему они решили, что с ней так можно? Они все! И мать тоже! Все считают, что она беззащитная и не даст отпор, ошибаетесь, я не груша для битья, не бессильная девочка! Видимо, для того, чтобы тебя не били, нельзя показывать свою слабость, иначе тебя ударят! Даже отец!»