Фавма

Часть I

Полина

...А дождь стоял стеной между домов —

Туманный часовой,

Из гнутых водосточных рукавов

Сплошной рекой.

И дважды не войти, и даже раз,

В особенности к той,

Которая привиделась сейчас

Во тьме ночной...

Д

Отступая от границы безумия, можно внезапно обнаружить себя с другой стороны. Она шла, стараясь не сбить дыхание, выверяла каждый шаг (попробуй это сделать, когда сердце колотит, словно взбесившаяся птица), но быстрее идти уже не могла.

Напряжение было чудовищным, как будто поднималась на большую гору, её журавлиные ноги, чудом несли по тротуару; и она ощущала себя конькобежцем, который по какой-то нелепой случайности вышел на лёд без коньков. Любое движение должно быть выверенным и осторожным. И быстрым! Медлить нельзя ни минуты! (Она помнила себя ребёнком на январской стылой горе, куда её принёс отец, — деревянный дощатый настил, выстроенный для новогодней забавы во дворе, остался в памяти как призрачное счастье рядом с мамой и папой. Мягкий пух медленно падал на высунутый язык и вызывал особый восторг.

Пар поднимался от рук отца, когда он хватал снег, чтобы смять и с хитрой ухмылкой швырнуть комок в неё с угрожающим и забавным рёвом, изображающим налёт «лесных разбойников» на махонькую гордую девочку. Она мужественно защищалась и откидывала прилетевшие комья назад, прямо ему в лицо, заливалась от смеха при каждом попадании. Разбойник накинулся на неё и поскользнулся, упал, разбил до крови нос. Бордовые капли пронзали мёрзлую корку, уходя под снег.)

«Я успею, я не могу не успеть!»

На Сретенском бульваре она ускорила и без того стремительный шаг, жёсткие подошвы её ботинок теряли сцепление с поверхностью, и она почти летела, пытаясь управлять полётом руками. Ей хотелось кричать. Страх тащил её по каменному лабиринту в единственное место на земле, где она должна быть прямо сейчас, немедленно! Площадь, вечно запруженная гудящими на разные лады автомобилями, окончательно заледенела. Днём на Сретенке солнце стремительно плавило грязный снег, а ночью талая вода неотвратимо застывала, превращала неровную базальтовую брусчатку, отшлифованную несметным количеством ботинок, в опасный каток, на котором неосмотрительный торопыга мог случайно сломать себе ноги. Бывшая Печатная слобода слабо подсвечивалась янтарным светом, поблёскивала наледью на жестяных водосточных трубах, лёд с которых плавно перетекал на тротуар.

«Пистолет! Откуда у него пистолет?»

На светофоре она попыталась обойти двух стариков, которые громко переругивались между собой, размахивая руками: «С деньгами-то каждый может, а ты попробуй без них». «Бог дал, бог и взял». Протискиваясь между ними, она вдруг почувствовала, что ноги её не слушаются, предательски летят вперёд, а отказавшееся подчиняться тело падает, повинуясь земной гравитации, на каменную мостовую. Полёт чудился ей долгим, словно всё происходит в замедленном кино, а она глядит на себя из зрительного зала, не в силах повелевать сюжетом на экране. Воздух сам вырвался из груди, удар был коротким, в глазах потемнело.

Полюшка!

Так звал её отец. Его глаза улыбались совсем чуть-чуть, только краешками. Загорелый утёс лица, изрезанный мелкими морщинами, рассекался голубиным крылом его бровей. Он брал её на руки и прикрывал плечами от зла и несправедливости, будто прилив заворачивал в тёплые волны, мягкие, умиротворяющие.

«Папа — мой папа! — мой!»

Так, шептала Полюшка, когда ей было больно, и утыкалась мокрым носом в колючую шею, обхватив её своими маленькими ручками, словно это единственная опора. Она ни на секунду не сомневалась, что нет таких бед, с которыми он не справится, нет такого зла, которое не победит, с ним ей ничто не угрожает, не может угрожать; он, укачивал её, цокал языком, будто она катится на пони, и это было самое чарующее действие.

Иногда он смирялся с ролью взрослой куклы, и она карабкалась на него, как на дерево, раскрашивала его радужными блёстками, цепляла на голову заколочки для волос. Их большой диван василькового цвета был королевской каретой, на которой они вдвоём трогались на дивный бал, во дворец к славному королю, где исполнялась музыка и многочисленные гости угощались сладостями. Неведомый мир, полный опасности и зла, не тревожил её, и Полюшка навсегда соединила ощущение добра и справедливости с отцовским ликом.

Маму она любила ничуть не меньше, чуткость материнских рук, её улыбка, глянец глаз и запах хлеба, были тем светом, который озарял всякий, даже самый хмурый день. Мама часто пела, её пение было громким и торжественным; в силу возраста Полюшка не могла понять эти арии, но достоинство и мощь, с которыми пропевались странные слова на непостижимом языке, поражали её; лёжа на мягком диване в обнимку со своей тряпичной куклой, Поля пыталась угадать, о чём эти песни.

Она бы никогда не смогла выбрать, кого из них любит больше, её любовь была неделимой, они были её миром, словно цветок, закрывали её своими лепестками, кутали на ночь в пушистое одеяло и согревали, а она лежала между ними, и ей было хорошо и безмятежно. Она была сердцем этого чуда, частью согласия.

Она просыпалась раньше родителей и будила их, пальчиками разлепляя им глаза и упрямо толкаясь руками и ногами от скуки и недовольства: утро уже пришло, а они ничего не видят и спят как заколдованные. В занавесках трепыхалось лето, а вода в гранёном графине на подоконнике переливалась всеми цветами радуги, словно в калейдоскопе, рассыпая солнечных зайчиков по утренней комнате.

Счастье осталось там, в небольшом деревянном дачном домике на излучине реки, огибающей холмы, усыпанные земляникой, и окружённом корабельными соснами, шумящими словно море. Шум вынудил открыть глаза, вокруг стояли незнакомые люди и настырно приводили её в сознание.

Две девушки помогли ей подняться, одна из них спросила: «у вас всё хорошо?» — и, если бы сейчас Полина рассказала свою историю, незнакомка точно выслушала бы её, но нужно было спешить. Стараясь не обращать внимания на боль в ноге, она продолжила свою гонку со временем. (В детстве время безнадёжно застывало, а Поля, перебросив ногу, сидела на заборе у своего дома, увитого виноградной лозой, и, несмотря на солнце или дождь, ждала, ждала, ждала…)

Её родители были музыкантами. Мать имела великолепное драматическое сопрано и грезила сценой Ла Скала. Вся жизнь была подчинена этой мечте, всё, что мешало достижению, сейчас же вычёркивалось из окружающей действительности. Чувство избранности, особого Божьего дара страстно пестовалось дедом, в котором любовные крушения юности и комплекс неполноценности вылились в одержимость успехом дочери. Финансовое благополучие гарантировало матери посадочный билет в социальный лифт и шанс на театральную карьеру, в успешности которой никто не сомневался.

Отец был подающим надежды рок-музыкантом, его искренность выбивала слёзы даже у грузной публики индустриального города, однако уровень игры был настолько паршив, что услышать эту красоту было не всегда возможно. Публика хоть и прощала непрофессионализм, принимая его за концептуальное звучание, но сам музыкант был недоволен. Судьба гнала каждого из них по своему пути, и однажды произошёл действительно чудесный поворот. Мать получила приглашение на прослушивание в театр Галины Павловны Невской, легенды мировой оперной сцены. И в эти же дни отцу позвонил не менее знаменитый рок-музыкант и продюсер Владимир Самуилов и предложил подписать контракт на выпуск альбома и запись в столичной студии. Такое фантастическое совпадение убедило всё семейство в незаурядности момента, и дом загудел.

Приготовления к переезду были нервными, никто из них никогда не жил в других городах, и сразу столица, которая зовёт не на вторые роли, а в самую гущу важных событий, на первый план. Имена, зазвучавшие в повседневных беседах за обедом и ужином, вскружили голову родителям, и они, почуяв перемены, жили в предвкушении грандиозного успеха. Так как обустройство требовало времени, решено было ненадолго оставить Полю на попечение бабушки. Чтобы вернуть её на законное место, как только найдётся новый дом. И потянулось мучительное ожидание.

Поля проводила на дачном заборе много часов в надежде увидеть фигурки мамы и папы, идущих от остановки автобуса. Время текло медленно, ожидание напоминало тугую резину, которую местные мальчишки жгли в соседнем дворе; этот проклятый забор стал её караульным постом, здесь она несла свою вахту: может быть, подъедет какой-нибудь автомобиль, а в нём окажутся они, но машины, как правило, проезжали мимо поворота, и Полюшка продолжала ждать.

Иногда кто-нибудь действительно сворачивал на их улицу, и от волнения она начинала грызть пальцы, предвкушая желанную встречу, но автомобиль останавливался не у них, и разочарование вновь наполняло её. В её памяти лица родителей стали путаться между собой, оставляя только смазанные образы, поблёкли воспоминания, стёрлись запахи, ощущения, никто не приезжал, шли дни, недели, месяцы, она ждала, и ждала, и ждала…

И вот однажды она перестала ждать. Спрыгнула с забора и пошла, рыдая: почему? Что с ней не так? Почему они не приезжают за ней? За что бросили её? Она ощущала своё сиротство настолько остро, что превратилась из весёлого говорливого ребёнка в безмолвную тень.

Через десять лет столица выплюнула ту, которая была её матерью, в безумном, уничтоженном состоянии, это была уже не она, а выжженная тонкая оболочка, рыхлый кокон без содержимого. Отца Поля так и не увидела. Город казался ей чудовищной мясорубкой, в которой бесследно пропадают люди, её любимые, самые необходимые люди. Жестокий механизм непостижимо тянул, Поля робела, она спала и видела себя в столице, страшась, что город может сделать с ней. Эта внутренняя борьба должна была чем-то завершиться, и как только ей исполнилось двадцать лет, она взяла билет на самолёт и поднялась над землёй на высоту десять тысяч метров. Алюминиевая птица несла её по воздуху из Азии в Европу, над каймой надутых облаков, напоминающих циклопических животных, нещадно политых извёсткой. Солнце поднялось вдалеке на востоке, следовало за ней, ослепляло своими лучами. Полина ощущала, что, подлетая к Москве, она будто ближе к солнцу, которое спалит её, но оставаться она не могла.

Высоко в небе, увидев сияющую лаву колец вокруг города, она испугалась своего решения; даже с высоты столица поражала размерами. Но у неё был план: она желает свободы, которую могут дать только деньги. Не для безделушек или глупых платьев — она хотела уехать как можно дальше от людей, которые называли себя её родителями; от тех, кто должен был защищать и беречь её, а вместо этого пропал в геенне столичной жизни. Уехать, начать всё сначала. В том бабушкином доме она чувствовала себя запертой, этот город — ключ. Другого пути к исцелению, кроме «побега», она не видела. Пассажирский рукав присоединили к борту, и Поля твёрдой походкой проследовала в новую реальность…

…которая оказалась созданной именно для неё! Её стойкость перед соблазнами давала ей фору перед ровесницами: пока остальные участвовали в «смотринах на нескончаемой ярмарке будущих невест», Полина поступила на службу в крупную технологическую компанию. Вечерами Поля изучала португальский язык и паленкеро (находящийся на грани исчезновения креольский на испанской основе, на котором говорят в Колумбии), отыскав в интернете учебники, представляя себя спасительницей уникальных диалектов. Её крошечная мансарда в доходном доме Страхового общества «Россия» 1900 года постройки смотрела окном на Сретенский бульвар. Полина ощущала острую потребность рисовать. Это была спасительная отдушина, никаких ограничений и условностей, только чистые эмоции, никто не укажет на их правильность или уместность. Творчество исцеляло, снижало боль. Поля давно, с того самого момента, как окончила художественную школу, не рисовала с такой страстью.

Кроме основного плана у неё имелся ещё один, маленький планчик, желание его осуществить сидело так глубоко, что отказаться от него она была не в состоянии. Если столичная жизнь, прожевав, всё-таки выплюнула мать, то с отцом она не говорила с тех пор, как ей исполнилось девять лет, даже по телефону. Поле страшно хотелось увидеться с отцом, сообщить ему, насколько он ей безразличен, и больше никогда не видеть его. Отец заслужил это; она ощущала свою правоту, но лучше не становилось, на душе было гадко, и Полина с трудом сдерживала слёзы, пыталась спрятать ожидание встречи как можно глубже. Но там, в этой мутной глубине, сидела маленькая измученная девочка, которой остро его не хватало.

Ещё там, на том злосчастном заборе, она, пытаясь хоть как-то объяснить гнетущую разлуку с родителями, вообразила их среди эльфийского народа, который пустился в опасные странствия, но по дороге заплутал и попал в беду. И в своём детском прозрении она была не так далека от истины.

Перекочевав в столицу, у родителей началась своя жизнь. Он с утра до ночи исчезал на студии, а она находилась в режиме спортсмена: репетиции, учёба и снова репетиции. Хотя они и ночевали в одном панельном жилище, встречались всё реже. Блистательный город, легендарные имена, умопомрачительные перспективы — внутренний мир обоих дрогнул, и они впитывали богемный образ жизни так, будто рождены как раз для него.

Он приставал к ней с разговором о переезде Полюшки, но она лишь отмахивалась: у них буйная кочевая жизнь, и ребёнку лучше у бабушки, сейчас невозможно уделять достаточно времени материнству, её дар требует самопожертвования, она отдалась искусству и своему призванию без остатка, до самоотречения. Слова о том, что в жертву успеху она приносит не себя, а дочь, приводили лишь к скандалам, которые становились неотъемлемыми попутчиками их жизни. Полина бабушка была целиком на стороне дочери, она успокаивала отца, говорила о прочном тыле: мол, им сейчас самое время строить карьеру, ни на что не отвлекаясь, а Полюшка в заботливых руках. Поле же она говорила, что мама, как спортсмен, жертвует собой, молодостью и здоровьем, чтобы все они жили как в сказке, — и та, принимая правила игры, давила свои обиды как могла. Поля, не ощущая тепла родителей, любить их не перестала, даже если внешне изображала безразличие или злость. Она не верила, что её можно любить.

Судьба вертела своё колесо. Мать отправилась в большие гастроли, а отец укатил в тур по городам и весям. Прощаясь на вокзале ночью, оба, чувствуя, как растёт между ними непонимание, обнялись и решили: вернувшись, они все обсудят. По возвращении они сели друг против друга и попытались поговорить.

Один именитый режиссёр набивался в любовники к матери, обещая помочь в карьере. Он был намного старше неё и женат, но брак уже угас.

Отца же настойчиво добивалась девушка, с которой они вместе работали и делили все невзгоды походно-полевой жизни. Чуда не произошло. Жена сказала, что больше его не любит и их брак завершён.

Через полгода режиссёр бросил её, заявил, что не может уйти от больной жены, которую глубоко уважает. И её карьера в театре вместо ожидаемого рывка получила удар под дых. Нервное напряжение она сбивала медикаментами, алкоголем и стимуляторами. Впала в депрессию, которую пыталась заглушить вечеринками в разных компаниях. И вот как-то утром, открыв глаза, она увидела только белёсую мутную пелену.

Врачи ломали голову: что же послужило причиной её внезапной слепоты? Про стимуляторы она рассказать боялась, и хотя это ни для кого не было тайной, медики не могли найти решения, последовательно отвергая один диагноз за другим. Все эти дни он был с ней, ходил по больницам, забирал и возвращал домой, помогал в быту и походил скорее на собаку-поводыря: верную и немую. Лечение никаких результатов не приносило, ни один врач не делал прогнозов относительно её здоровья. Слепота не имела медицинского объяснения. В глубоком отчаянии она дала зарок: если Бог вернёт ей зрение, она оставит Москву, карьеру и поедет к дочери.

И произошло чудо!

Ей с каждым днём становилось лучше. Зрение возвращалось так же необъяснимо, как и пропало, и она, почти увядшая, заново расцвела. Когда её выписали из больницы, она, глядя в глаза, сказала, что признательна за поддержку, но это ничего не меняет. С тех пор они не встречались. Свой зарок она забыла, как неловкий эпизод жизни, и ринулась отвоёвывать утраченные карьерные позиции.

Е

Полина почти бежала, она отчаянно хотела, чтобы всё это был розыгрыш, высунулся молодой режиссёр из фургона — рявкнул «стоп, снято» — и вышли актёры, поздравляя друг друга с блестящей игрой в такой сложной сцене. Эти мысли заканчивались приступом паники, вызывали удушье. Она прокручивала случившееся в своей голове, судорожно старалась уловить что-то новое в словах той женщины...

Поля сидела у себя на кровати в вытянутой майке на голое тело и грызла стебель сельдерея. Она только закончила рисовать, и её пальцы были перепачканы красками. Настроение у неё было романтическое, она случайно вспомнила запах его лица, ямочки на щеках и подбородке и вечно взъерошенный волосы. Когда она думала об этом, ей делалось так горячо и радостно, что она щурилась, как сонная кошка на летнем солнце; они пережили сложный период, вместе преодолели предательство, остались верны друг другу. С тех пор как она встретила Валерку, её жизнь при отсутствии видимых перемен перевернулась. Будущее, до этого расплывчатое и мутное, сияло своей прозрачностью, как отмытые майские окна многоквартирных домов. В нём они неразлучны, у них дети (!). Метаморфоза, которая произошла с ней, казалась удивительной, но сам процесс изменения был настолько естественным, что она и не заметила его, просто однажды, проснулась и захотела с любимым настоящую семью с детьми и собакой.

Она взяла со стола телефон, ей хотелось услышать его хрустящий голос, и в предвкушении разговора она встала и начала расхаживать по комнате. С той стороны не отвечали, но она ждала, томясь внезапным приступом нежности; через непривычно долгое время раздался щелчок соединения, и ей ответил… женский голос.

— Здравствуйте, вы кто?

— Я врач, а вы?

— Я его девушка, ну, в смысле невеста!

— Невеста? — немного обиженно залопотал телефон. — Он в больнице.

— Что случилось? В какой больнице? Говорите адрес, я приеду! — ощущение тревоги закипало, как вода в чайнике.

— Здесь полиция! Невеста, что же вы плохо за женихом следите? — незнакомый голос метался между долгом и жалостью.

— Какая полиция? — чайник закипел, содрогнулся.

— Какая, обыкновенная, была стрельба, он застрелил кого-то, у него пулевое ранение, пациента готовят к транспортировке.

— Сколько у меня есть времени?

— Ну, минут двадцать, всё равно, вам не позволят увидеться!

— Посмотрим! — тихо произнесла Полина, записывая адрес больницы.

От Сретенского бульвара до НИИ скорой помощи им. Склифосовского, было не больше шестисот метров. Поля не глядела, что надевает, босая нога долго не хотела влезать в кожаный ботинок. Невероятным усилием воли ей удалось удержаться и не залиться слезами от внезапного ужаса. Наспех одевшись, она вылетела на улицу. После падения перестала соблюдать осторожность, ударялась плечами о прохожих. Беспомощность заливала глаза, холод склеил мокрые ресницы, отчего весь мир превратился в пятнистую мозаику, которая быстро вращалась в разные стороны. Ноги разъехались, и она упала. Она привстала на локтях и взглянула на лежащую на тротуаре рекламную листовку с надписью «Берём всё», тихо завыла, поднялась и продолжила бег.

Т

Она была первой красавицей на курсе. Когда она входила в римскую аудиторию своего знаменитого университета, добрая половина зала задерживала дыхание, провожая взглядом её голубенькое платье, а другая отсыпала ей большую порцию зависти, но она не обращала внимания ни на тех ни на других, поскольку от рождения была стеснительна. «Татьяне» через день цитировали письмо «Онегина», а она, краснела, исчезала за учебниками, сохраняя, как драгоценность свою девичью честь, но молочные крупные горошины её платья притягивали всё новых тайных и явных обожателей.

У неё была особенная походка, казалось, она летит, не касаясь паркетного пола, и, повинуясь её очарованию, толпа воздыхателей была похожа на хвост павлина, длинный и постоянно следующий за ней. Их компанию называли золотой молодёжью, они были детьми больших учёных или крупных врачей, партийных функционеров и высокопоставленных военных. Влиятельный отец, был олицетворением советской мечты о карьере, встречал Фиделя Кастро, во время поездки по Союзу. Стоя в парадном строю, отец был удостоен чести пожать революционеру руку и скупой беседы с ним. Фидель вручил продолговатую коробочку тех самых недоступных в советской действительности кубинских сигар, которые хранились в семье как реликвия полвека. Никто не отваживался их распечатать, что было досадной ошибкой, поскольку, когда через десятилетия наследники всё-таки вскрыли коробку, они обнаружили рассыпавшуюся в мелкую пыль труху, а не табак.

Однажды между парами, она шла по дубовому настилу кафедры истории коммунизма и внезапно увидела его. Долговязого и трогательно ушастого. Его обаятельная улыбка была подобна тепловому удару, от внезапности она едва успела сесть на скамью, ноги подкосились. Её неожиданная острая влюблённость была как наваждение, она тонула в ней, теряя самообладание. Он, заметив, как она глядит на него, в первый же день признался в своих чувствах: любовь обрушилась, как лавина.

Они бродили ночи напролёт, он драл цветы с городской клумбы и читал стихи, таскал виниловые пластинки Битлов и остроумно шутил. Она отчётливо ощущала себя невесомой и совершенно свободной словно воздух. Против воли разъярённых родителей вышла за него замуж, согласившись на скитания по общежитиям и студенческим столовым. У них родилась дочь, совмещать институт, и материнство было сложно, но она чувствовала себя счастливой, растворяясь в ежедневных заботах. Но счастье оказалось коротким. Она поймала его на измене, грязной, непостижимой; лавина с грохотом обрушилась на землю, раздавив мечты. Шёл второй месяц её беременности. Получив болезненный удар, она решила, что ребёнка не будет, и сделала аборт.

Операция была нелегальной, по знакомству отца. Он привёл её к врачу, укоряя дочь за глупость и за то, что она не прислушалась к его мнению при выборе мужа. Послеоперационные осложнения были тяжёлыми, её пришлось отправить в центральную больницу. Больше детей она иметь не могла. Несмотря на это, отец не дал ей уйти от мужа. Со временем её супруг добился положения, вовремя сориентировался на обломках страны и погрузился в новые товарно-денежные отношения с такими же, как он, вороватыми чиновниками и бандитскими авторитетами. У неё было всё, чего не могли позволить себе простые женщины, но невозможность родить давила, не давая пить, есть, а иногда и просто дышать.

И произошло чудо. У неё родилась внучка. Она взяла её на руки, и вся женская суть восторжествовала; прижала новорождённую девочку к себе и поняла, что никому никогда её не отдаст, даже если ради этого придётся спуститься в ад.

После того как дочь с мужем укатили заниматься собой в столицу, она возликовала. Когда молодая пара развелась и отец ребёнка сказал, что приедет за дочерью, она выдала ему такое количество угроз, как будто они не родные люди, а кровные враги на бандитской разборке, и со всей материнской остервенелостью заявила: если он явится на порог, она его застрелит. После чего выпросила у мужа дамский браунинг, якобы для безопасности, клятвенно пообещав ему никогда его не применять.

Иногда морок развеивался, и она ясно понимала, что натворила, но, только представив, как у неё забирают внучку, она каждый раз «умирала», а потому гнала мысли об этом и продолжала морочить голову самой себе, надеясь, что всё как-то наладится. Шло время, внучка росла, и она стала замечать страшное: ребёнок тянется к отцу; она знала, что втайне от неё они общаются по телефону, и поначалу не мешала, но «папы» быстро становилось всё больше в жизни Полюшки, и она испугалась…