Учительница русского

© Анна Пушкарева, 2024

ISBN 978-5-0060-6486-7

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Глава 1

Мама называла её Вáрварка, любя, конечно, но как будто и предвидя что-то, какой-то внутренний пласт, скрытый от посторонних глаз под миловидной, ангельской внешностью. Что-то все-таки прорывалось наружу волевым выкрутом плеч и крепкой поступью ног, которые будто врастали в землю, удерживая с ней вековую, непоколебимую связь. Дерево можно срубить, но кому хочется возиться, выкорчевывая пни?

Варя оценивающе посмотрела на себя в зеркало и, после некоторых колебаний, все-таки повесила на белоснежную шею нитку бус из речного жемчуга, – подарок отца. Он был речником, ходил по Оби вплоть до своей гибели. Однажды из рейса он привёз любимой жене ожерелье из трёх ниток жемчуга. Когда женщина осталось одна, бусы пришлось распродать на содержание семьи, но одну нитку мама все-таки сохранила как память. Когда Варя подросла, бусы отошли ей, и тут-то молодухи соседки наперли, что пора выбросить из головы все буржуазные предубеждения и начинать делиться.

Да Варя и рада была делиться, – и делилась: кому на танцы сбегать, кому – на свидание, – только вот как выбросить из души память? Память сакральную, поделённую только между членами семьи. Варя чувствовала, как её украшение перестаёт быть её, обрастая чужими запахами, отпечатками чужих пальцев, а, возможно, и губ. Она не питала иллюзий насчёт морального облика своих соседок, – всем с недавних пор разрешили любить, кто как хочет.

Буржуазности в её облике не было ни на йоту, в годы великих перемен их семья рассталась со всем, что связывало с прошлой жизнью. Может быть, и не хотелось, но так было нужно, чтобы элементарно остаться в живых. Отцова мать была из купеческой семьи, но об этом, по понятным причинам, предпочитали не распространяться вслух.

«Как хорошо, что никто не может проникнуть внутрь меня! – подумалось Варе. – Я могу размышлять, глядя в зеркало, и только слегка тревожный блеск в глазах может выдать меня, но нужно работать и над этим, никого не пускать внутрь себя, может быть, даже мужа Колю, – он железнодорожник, а с них не спускают глаз, стерегут, проверяют. Даже Юрку. Эх, как тяжело таиться, всё время чего-то опасаться, но сейчас время такое. Николай тоже мне ни о чем не рассказывает, бережёт, а говорим так, редко да по мелочи: то о погоде, то о том, где достать провизию, легко говорим, с верой в будущее! Никакого пессимизма, несмотря на то, что я в очередной раз и непонятно по какой причине лишилась работы».

Причина, однако, лежала на поверхности, а корнями, конечно, уходила в её происхождение. Не оттуда ли тянется след нелепой кончины отца? В похоронке значилось: ушли в тайгу шишковать, он забрался на кедр, не удержался, сорвался вниз. Варвара своей цепкой детской памятью запомнила отца, как крепкого, ловкого человека, одной рукой вяжущего морской узел. Конечно, случайности бывают… а бывают и неслучайные случайности, но кто теперь скажет наверняка? Наверняка Варя знала лишь одно: что революция в Сибири началась задолго до 17 года, велась подрывная деятельность, сбраживались умы, подпитывались настроения, устранялись мешавшие. Убийств, совершенных из классовой зависти, в ту пору было очень много.

В глубине души Варя лелеяла странную фантазию, родом из детских мечтаний, услышанных сказок, – что отец все-таки остался жив и когда-нибудь вернётся. Ей хотелось так думать, хотя, даже если бы отец вернулся, его не оставили бы в покое, зная, что он «из тех». Поэтому легче было мечтать, что на своём суденышке он ушёл в низовье Оби и там стал предводителем какого-то туземного племени. Он ведь был очень умный и сообразительный.

– Варька, а Варька, – из-за плеча Варвары возникла белокурая голова Леси, – вот ты везучая! Ты узнай у них, может, и я на что-то сгожусь?

– Я не уверена, что и меня-то наймут, – ответила Варя, и голос её дрогнул от волнения. Она чувствовала, как спазмами крутит живот и мечтала только о том, чтобы её собеседование побыстрее закончилось.

Леся, младшая сестра Вари, была её уменьшенной копией, и это не вызывало бы удивления, если не знать, что они произошли от разных отцов. Дело в том, что мать Вари после первого брака недолго оставалась вдовствующей. Туго без кормильца, да и с её варяжской внешностью: тугой длинной косой и голубыми глазами, – ухажеры вряд ли оставили бы её в покое. Чтобы пресечь домогательства, мать Варвары дала согласие на второй брак, с украинцем по фамилии Коноваленко. У пары родилась девочка, Лэся, как кликал ее отец, и с Лесей Варвара всю жизнь прожили, как единое целое. Варя называла отца Леси своим отцом.

– Так как ты всё-таки с ним познакомилась? – не унималась Леся.

Зеркало отражало двух молодых женщин, стоявших рядышком, и, несмотря на разницу в возрасте, они были похожи, как близнецы. В какой-то момент Леся догнала Варвару, вероятно, в порыве юношеского соперничества, свойственного младшим сёстрам. Единственное различие: красота Леси была какая-то более отточенная, – гибче стан, круглее груди и бёдра. В Варваре не наблюдалось столь очерченных форм, внешность её отличалась приятной мягкостью. А в остальном, две капельки воды: то же красивое широкоскулое лицо, те же голубые глаза, тонкий нос и алый рот, та же коса пшённого цвета. Леся носила свою пышную шевелюру в виде короны, обвитой вокруг чела. Варя укладывала волосы на пробор, по последней моде делая их волнистыми с помощью горячих щипцов, а у шеи связывала в тяжеловесный узел и закрепляла массивными шпильками. Что тут начиналось после бани, когда обе русалки ходили с распущенными волосами, позволяя им высохнуть, – в этот момент лучше было бы им вообще не показываться мужчинам на глаза!

– Его мальчик подошёл купить фруктового сахара, растерялся, так как совсем не говорит по-русски, я ему помогла, сказала пару фраз на немецком, – да я уж почти всё позабывала! Подошёл он, поблагодарил, спросил, как меня зовут, потом протянул мне бумажку с адресом, пригласил позаниматься с ребёнком русским, так как они только приехали, но намерены остаться в наших краях надолго.

– Красивый? – полюбопытствовала Леся в свойственном всем юным и незамужним манере.

– Тебе-то что? У тебя вон Андрюшка есть. А у меня Николай.

– Ну, с Андрюшкой меня ещё никто не поженил, так что я пока девушка свободная, – рассмеялась Леся.

– Ой, Леська, как же у тебя всё просто в жизни! – посетовала Варя.

– А у тебя все слишком сложно, сестрица, – отозвалась Леся и чмокнула Варю в щеку. – Вот твой Николай, он хоть говорит с тобой о чем-нибудь, кроме погоды и своих паровозов?

– Паровозы – это тоже очень интересно! – парировала Варя и, напоследок пригладив локон над бровью, направилась к двери.

– Ну не каждый же день! – простонала Леся вдогонку. – Не забудь спросить про меня!

– Не забудь забрать Юру! – послышалось в ответ.

Глава 2

Варя, обдуваемая сухим, с вечерним привкусом, ветром вышла из калитки и направилась прямо по улице Горького. Можно было бы, конечно, срезать путь дворами, но ей хотелось собраться с мыслями, а оттого двигалась она очень медленно, как бы оттягивая момент встречи с пригласившим её человеком.

Она страшно смущалась, всего одновременно: незнакомого мужчины, незнакомого дома, незнакомого ребёнка, – и это несмотря на то, что ребёнок как раз был, кажется, к ней расположен. Она не знала, как себя вести, если ей предложат чаю, соглашаться ли, отказываться ли? А если соглашаться, то как пить: всё до дна или же слегка только пригубить? Кто знает, что у них там считается хорошим тоном, за границей. Избаловали они себя придумыванием всяких церемониалов и тонкостей этикета, – но ей ли, советской женщине, переживать об этом? И все-таки как же хочется понравиться! Как хочется оставить после себя тот тонко уловимый женственный флёр, который витает вокруг утонченных натур! А посему: как сидеть? Как держаться? В голове Вари роем вертелись вопросы без ответа.

Она шла, ставя ноги не слишком уверенно, и однажды даже чуть не подвернула лодыжку. Конечно, он был красив, этот немец, что уж тут скрывать: стройный, подтянутый, в добротном костюме из легкой светлой шерсти с блестящими пуговицами. Большой его затылок выделялся над крепкой шеей, обрамлённый безупречно ровно остриженными белокурыми волосами, белоснежные зубы, аккуратная и одновременно волевая челюсть. Надеть на него форму – и великолепный получился бы солдат, способный повергать противника ниц силой одного только взгляда!

Поблёк как-то рядом с ним Николай, простой, коренастый мужичок с рябыми от перенесённой в юности оспы щеками. Когда-то и он был красив, но лишь той красотою, какую даёт молодость. Тяжёлый труд рабочего очень быстро вытравливает из человека свежесть и притягательность, давая ему преимущество в виде упругих, железных мышц, – совсем как у этого Молотобойца, который на своём пьедестале вырос перед Варей в конце улицы Горького.

Прежде, чем свернуть на Красный проспект, женщина постояла немного в тени здания, разглядывая атлетическую фигуру и воспоминаниями уносясь в недалекое, но кажущееся уже таким нереальным прошлое.

Леся права, если подумать, они с Николаем за все прожитые годы были немногословны друг с другом. Варя лишь понаслышке знала историю Николаевого отца, который на покосе, когда раздавали суп, якобы обронил: «Народ, победивший самодержавие… а кормят баландой! Самих бы их там этой баландой угостить». Кого «их», где «там»? Тем не менее, нашлись в сибирской глубинке, в глухом селе свои переводчики, донесено было, куда следует, отца забрали в лагерь, мать с четырьмя детьми, – Николай был самым старшим, – выгнали из избы, забрали кормилицу-корову. Николай хорошо помнил, как рыл землянку, в которой семья перебивалась потом несколько лет, пока ни улеглись «страсти» по этому делу, как с младшими братом и сёстрами собирали и ели оброненные после жатвы пшеничные колоски.

После этого Николай словно онемел внутренне и научился молчать. Когда они познакомились в Колывани, где после ареста бабушки схоронилась семья Вари, и даже не познакомились ещё, а только встретились глазами, на каком-то молодёжном гулянии, Николай одним только взглядом сказал Варваре, что хочет сделать её своей женой. Одними только глазами позвал замуж, признался, что запала ему в душу эта тоненькая, как тростиночка, белоголовая, как цветущий ковыль, девушка.

Немногословен Николай был и когда они, уже наедине друг с другом, гуляли, – нагуливали свадьбу, как любила говорить мама. Вначале Варя мучилась, считая это признаком какого-то недоверия, но потом поняла, что ей повстречался до крайности сдержанный человек. Зато он однажды, без лишних слов, защитил её от шайки хулиганов, – ему тогда порезали плечо, и он целый месяц не мог работать. Молчалив он был и в их первую брачную ночь, но Варя уже привыкла и не допекала расспросами, тем более что любил он её со всем жаром и пылкостью, которых хочется женщине.

Десять лет они прожили вместе и ни разу не поссорились. Она родила ему сына Юру, мальчика очень смышленого, который в свои девять лет собирал сложные модели самолётов и был так же молчалив и сосредоточен, как отец, как будто в свои младые годы уже знал какую-нибудь военную тайну. Поэтому какой уж тут немец, будь он хоть тысячу раз красавец!

Варвара чувствовала стеснение только лишь оттого, что шла наниматься на работу к мужчине. Интересно, есть у него жена? – с ней общаться было бы куда проще! Сынишке на вид было лет семь-восемь, и Варя отчего-то была уверена, что они поладят. Но вот папа… женское чутьё предсказывало ей, что в таких на первый взгляд галантных и обходительных как раз и сидит самый неспокойный и изобретательный чëрт.

Глава 3

Интересно, а помнил ли сейчас хоть кто-нибудь, что улица эта называлась в изначальную бытность свою Тобизеновской? А сейчас носит имя певца русской революции Максима Горького. Все четко, ясно и понятно в этом названии: зачинщики переименования хотели отдать дань советскому писателю, придумавшему Буревестника, как будто Алёша Пешков сам из ниоткуда создал этот образ, а не позаимствовал гордо реющее в небесах творение божие, – в чем не просматривается, однако, никакой величайшей заслуги…

А Тобизеновская что же? Варвара и сама не знала, откуда есть пошло такое наименование: то ли был некто Тобизенов, причастный к строительству Новониколаевска, то ли это старое название чего-то, что вместе с названием улицы кануло в лету? И все-таки слышалось что-то таинственное, волшебное в этом Тобизеновском: маленькой, Варе представлялось, что где-то в конце этой улицы зреет сказочная ягода или цветёт Аленький цветочек, – только вот где конец этой улицы, никто и не знал. Девочка никак не могла отыскать его, этот чудный уголок, но от этого не переставала своим детским сердцем верить, что он непременно где-то существует, и там творятся самые что ни на есть волшебные дела.

Воспоминания против воли захватили Варю, понесли, но она не могла позволить себе погрузиться в них, а только лишь боязливо озиралась в поисках тех, кто мог бы ненароком прочитать её мысли. Снова это гнетущее чувство, что за ней кто-то постоянно приглядывает и что нельзя думать собственные мысли, не вызывая подозрений. Это чувство жило в ней со дня ареста бабушки. А в чем, собственно, провинилась её бабушка?

Ну да, была она непростого нрава, не из степенных старушек, да и старушкой её вряд ли можно было назвать из-за её вечно приподнятого настроения и неиссякаемой веры в лучшее. Даже когда её арестовывали, она, прихватив свой ридикюль, потрепала перепуганную Варвару за щёку и заявила, глядя в полные непонимания и отчаяния глаза внучки: «Выше нос, мы скоро встретимся!» Здесь оптимистичная бабушка проиграла чрезвычайке, и её обещание застыло в вечности.

Она была очень образованной и в высшей степени воспитанной, и её детская взбалмошность ни разу не перешагнула границ дозволенного. Она постоянно о чём-то рассказывала, придумывала небылицы, которые так нравились Варваре. Даже сплетни в её устах не выглядели злобным карающим мечом, – она всё умела превратить в забавный, а порой и назидательный анекдот. А как она считала! Эта хваткость ума относительно математических операций не передалась Варе. Казалось, бабушка была последней, кто вкусил наследие купеческой семьи: Варе оставалось лишь диву даваться, какие сложные математические вычисления бабушка играючи совершала в уме, – современным счетоводам, до смерти зависимым от листика бумаги и счётов, было чему поучиться у этой старушки.

Так они и гуляли втроём по улицам Новониколаевска: Евдокия Лукинична со своим ридикюлем, в котором помещалось удивительное количество вещиц, начиная от платков и заканчивая флакончиком нюхательной соли, который бабушка таскала с собой с завидной регулярностью, как будто каждый день собиралась падать в обморок. Знавший бабушку простой люд втайне посмеивался над её странностями. Видно, еще в юности ей внушили, что у барышень обязательно должен быть с собой такой пузырёк, и она пронесла эту уверенность через всю жизнь, хотя уж и мода на обмороки-то давным-давно прошла.

Соль резко ударяла в нос запахом лаванды – цветка, чуждого в этих краях. Бабушка и не заметила, как сама стала чужой в новой реальности, раздавившей и перетеревшей в пыль её общественный класс. Ксения, подруга детства Вари вообще происходила из элиты, из семьи инженера железных дорог, который трудился в бригаде Константина Михайловского по возведению моста через Обь.

Её дед был из дворян, воспитывался в первом кадетском корпусе, затем учился в Михайловском артиллерийском училище. По его окончании в 1853 году сразу попал на Крымскую войну, позже служил в Санкт-Петербургском арсенале. После пяти лет службы в артиллерии поступил в Михайловскую артиллерийскую академию. Но, очевидно, более военной карьеры, его увлекала другая стезя. Ещё учась в академии, он вольнослушателем посещал лекции по математике в Петербургском университете, а по окончании академии поступил в Институт Корпуса путей сообщения, закончив который поступил в распоряжение Корпуса инженеров путей сообщения.

Любовь к инженерному делу дед передал и своему сыну, Ксюшиному отцу. Историю своей семьи Ксения знала наизусть, и лишь природная скромность не позволяла ей с гордостью цитировать жизненный путь предков, хотя все основания для цитат у неё были.

Когда они втроём, словно лебёдушки, плыли по Тобизеновской, одиннадцатилетняя Варвара, нет-нет, да и просила ровесницу Ксению рассказать о её славной семье или поговорить по-немецки. Ксения прекрасно говорила на этом языке, как, впрочем, и бабушка, которой посчастливилось, по прихоти её состоятельных родителей, иметь няньку-немку. Варваре оставалось лишь догонять, слушать и всасывать в себя немецкий язык, подобно морской губке, и, в конце концов, она научилась довольно сносно на нём изъясняться.

«Как странно теперь все перевернулось: теперь я напрашиваюсь в гувернантки к иностранцам! Может быть, это неплохо, если есть спрос на русский язык, – успокаивала себя Варвара. – Да я ведь и не служанка! Я – учитель! Сейчас ведь всё совершенно по-другому называется!»

Наверное, стоит поторопиться, а не глазеть на статую Молотобойца, не думать о том, что каких-то двадцать лет назад она девочкой присутствовала вместе с бабушкой и Ксенией на торжественном освящении часовни, которая стояла на этом самом месте и, хоть и была крошечной, сердечно приняла в своих стенах всех, кто хотел с благоговением приложиться к иконе Николая Чудотворца, присланную в дар епископом Томским и Алтайским Анатолием. Надо же, как цепко сохранила в себе всё детская память! Часовня была построена на народные средства, у железнодорожного начальства был выхлопотан бесплатный провоз колоколов от места литья до нового храма, а праздновали в тот год 300-летие правления Романовых.

Варя помнила, какой торжественностью тогда было полно её маленькое сердечко, приближалось Рождество, зима стояла пышная, с морозцем, и ей так не терпелось попасть внутрь часовни, чтобы погреть свой носик. Икона была украшена еловыми ветками, с маленькими посеребрёнными шишечками, и, слегка прикоснувшись к ней губами, девочка почувствовала как будто долгожданное тёплое дыхание, которое отогрело ей щёки и заиндевевший кончик носа. Отрываться от иконы не хотелось, но сзади поддавливали, напирали люди, и бабушка предусмотрительно вывела девочек наружу.

Небо насыщенного черничного цвета высоким куполом вздымалось над головой, звёзд было не видно, вместо них падали на варежку хрупкие кристаллики снежинок, которыми Вареньке хотелось полакомиться. А Ксенечке хотелось вдеть их в ушки, словно серёжки, – совсем как у её красивой матушки.

Ходить по городу вечером никто не боялся, – от снежного покрова поднималось как будто свечение, и умиротворение разливалось в детской душе при виде этих творожных сугробов, залитых сверху черничным варением. Можно было до самой поздней ночи кататься на салазках, пока бабушка ни скомандует, что пора ложиться спать. С улицы – и сразу в тёплую постель, на бабушкину перину, в купеческие подушки, набитые лебяжьим пухом, сложённые одна на другую в виде огромной башни или десерта и накрытые полупрозрачным тягучим тюлем.

Потом им внушили, что жить так стыдно, совестно купаться в пуху, если этого пуха нет у всех, и Варя умом всё это поняла, приняла и готова была со всем этим расстаться ради всеобщего блага. Но у неё, кроме пуха, забрали сначала Ксению. Ксения держалась, рассказывая, каким-то, правда, сразу выцветшим голосом, что отца переводят на какой-то строительный объект под Салехард, а Варя не понимала, почему вдруг так далеко, но молчала об этом. «Нас перебрасывают по Оби!» – это, казалось, было единственной радостью девушки в сложившихся обстоятельствах.

– Насмотришься новых, красивых пейзажей! – поддержала Варвара.

Подруги условились писать друг другу, семья Вари не собиралась сниматься с места, а адрес Ксения знала наизусть. Но ни одного письма так и не пришло, и о причине такого молчания Варе со временем все страшнее было думать. Она вдруг стала сомневаться, а был ли вообще Салехард, было ли долгое путешествие по Оби, были ли новые пейзажи? В городе ходили слухи, что людей расстреливают без суда и следствия, расстреливают семьями, как стаи бродячих собак, вместе с детьми, в оврагах на выезде из города, а тела их топят в Оби, привязывая к ногам большие булыжники. Бабушка категорически отказывалась в это верить и Варе запрещала, – она была воспитана с верой в людей, в их доброе начало и высокое предназначение. Ну не могла она допустить мысли, что люди настолько опоскудились и потеряли человеческий облик, что хладнокровно стреляют друг друга из револьверов.

В 20-м году переименовали Тобизеновскую улицу, и ждать писем от Ксении теперь вовсе не приходилось. С какой любовью, с какой поэтикой назывались раньше улицы: Вознесенская, Покровская, Спасская. Была у них в городе и Дворцовая, и Офицерская, и Кабинетская. На Николаевском проспекте летом из открытых окон лились вполне недурные сонаты, а однажды Варя услышала Первый фортепианный концерт Чайковского и была поражена до глубины души, до немоты, до паралича всех членов: стояла и слушала клавиши и струны (кто-то исполнял дуэтом), и сердце её то танцевало, то ликовало, то плакало, то обливалось кровью в груди. Варя отчего-то была уверена, что Пётр Ильич сочинил это своё произведение, глядя на летнее, ликующее и торжествующее, небо с быстро летящими по нему белоснежными громадами облаков.

Позже она упросила бабушку сводить их в театр «Альгамбра» на концерт симфонического оркестра, который в тот вечер исполнил это произведение, и Варя впервые услышала его с участием всех инструментов. Она сидела с мокрыми от слёз щеками и, помнится, Ксения, понимающе улыбаясь, потому что испытывала тот же трепет, что и подруга, протянула ей свой носовой платок.

А потом стало тихо и мёртво на улицах, погасли звуки музыки, инструменты оказались разбиты или закинуты на чердаки. Вместо них иногда слышалась перебранка или пьяная ругань вперемешку со смачными плевками.

Потом арестовали бабушку. Варваре хотелось броситься вслед и кулаками бить в спины этих противных мужиков, которые так нагло и брезгливо хватали за локти бабушку, её бабулю, которая с рождения была подле неё, рассказывая свои добрые сказки и забавные анекдоты, которая вытащила Варю из всех детских простуд, обучала её хорошим манерам и быть приветливой даже с домашним скотом, учила вязать и рукодельничать… С которой они прошагали рядышком столько верст, с которой секретничали, с которой так много смеялись. Несмотря на всегдашнюю близость и расположение бабушки, Варя не всегда решалась взять её под локоток и только с величайшего соизволения… а тут… какие-то неотесанные мужики таскали её бабулю из стороны в сторону, перебрасывая друг другу её легкую фигурку, словно какую-то вещь, а не живого человека…

Мать зажала между своих плеч голову своей Варварки, подавляя стон, готовый вырваться из юной груди. И Варя, словно почувствовав что-то, какую-то невысказанную мольбу, осталась нема и беззвучна. «Надо жить дальше, – сказала ей впоследствии мама. – А чтобы жить дальше, нужно уметь забывать. И держать язык за зубами, даже если очень больно». Вокруг оставалось всё меньше людей, которых Варя любила и которым могла доверять. В сущности, никого, кроме мамы, да и та взяла в их отношениях какую-то прохладную ноту, чтобы не делиться сокровенным и как можно меньше знать друг о друге. Не полезно это.

В 30-м году снесли часовню Николая Чудотворца, и на ее месте водрузили мускулистую фигуру Молотобойца, кузнеца нового счастья…

Глава 4

По адресу Октябрьская 47, который дал ей немец, располагался двухэтажный каменный дом, принадлежавший Ивану Григорьевичу Ведерникову, доброму знакомому Вариной бабушки. Раньше они часто виделись, особенно на представлениях в «Альгамбре», где Иван Григорьевич, балуя, покупал им с Ксенией пирожное «Наполеон» и шукеты со сливочным кремом. Что стало с этим добрым господином после революции, Варя не знала, но очень надеялась, что ему удалось эмигрировать.

А строгий, но в то же время торжественный дом из красного кирпича остался, стоически храня память о своём бывшем хозяине. Дом молчал, и в этом молчании Варваре следовало уподобиться дому, каменной громаде, которая, блюдя память, никогда ничего не расскажет. Рука хозяина чувствовалась здесь во всём. Иван Григорьевич был человеком высокого вкуса, и постройка его была стройной, строгой и очень даже модной для того времени. Варе очень нравилась геометрия дома, не выступающие, но все же чётко очерченные линии фасада, небольшие карнизики под прямоугольными окнами, античные портики и, как некая архитектурная изюминка, небольшой балкон над главным входом, забранный кованой оградкой. Над аркой, которая вела во внутренний дворик, располагался крытый железом козырёк.