- -
- 100%
- +
— Слушай, — Косой выпрямился, утёр лицо рукавом. Глаз его блестел лихорадочно. — А если там ничего нет? Если этот перекупщик наврал?
— Тогда мы сдохнем здесь. — Горбун не стал смягчать слова. — Вопрос только — быстро или медленно. Медленно — хуже.
— Обнадеживающе, — косой кивнул. Он понял.
Они пошли дальше. Туман сгущался. Красное небо исчезло — его затянуло чем-то серым, вязким, похожим на вату. Горбун заметил, что идти стало легче: земля под ногами выровнялась, исчезли битые кирпичи и куски бетона. Теперь под подошвами был мелкий песок — серый, как пепел. И в этом пепле не росло ничего. Ни красного сорняка, ни светящегося мха, ни даже плесени. Мёртвая земля. Абсолютно стерильная. Такая бывает только в эпицентрах старых взрывов.
— Мы почти пришли, — прошептал Косой. — По карте, бункер должен быть вон за теми холмами.
Горбун посмотрел вперёд. В тумане угадывались две неровные возвышенности — не холмы даже, а просто вздутия земли, будто под ней кто-то похоронил танк или, может быть, целый склад. Никаких признаков бункера: ни люка, ни антенны, ни вентиляционной трубы. Только песок, туман и давящая тишина.
Они прошли ещё шагов двести. Горбун чувствовал, как силы уходят из каждой клетки. Ноги стали ватными. Глаза слезились от тумана — или от радиации, которая уже начала делать своё дело. Во рту был привкус крови. Он знал этот привкус. Первый признак лучевой болезни. Если они не найдут бункер в ближайшие полчаса, то не найдут уже никогда — потому что через час он начнёт блевать кишками.
— Там! — Косой ткнул пальцем вперёд.
Из тумана проступила железная крышка. Круглая, ржавая, с выбитыми буквами, которые Горбун не смог прочитать — то ли стёрлись, то ли глаза уже отказывали. Крышка была присыпана песком, но не полностью. Рядом, чуть поодаль, виднелась вентиляционная труба — погнутая, но целая. Из неё не шёл пар, не тянуло теплом. Бункер казался мёртвым.
— Открывай, — сказал Горбун, опускаясь на колени. Он больше не мог стоять.
Косой подошёл к крышке, попробовал поддеть её гнутым куском арматуры — тем самым, который Горбун носил как оружие. Крышка не поддалась. Ржавчина сожрала петли, но не настолько, чтобы открыть её голыми руками.
— Помоги, — попросил Косой.
Горбун заставил себя подняться. Вдвоём они навалились на арматуру, кряхтели, матерились, чувствуя, как песок въедается в глаза, как туман сжимает горло. Крышка поддалась со скрежетом — таким громким, что Горбуну показалось, будто этот звук слышен во всей Долине. Ржавая железка откинулась в сторону, открывая чёрный прямоугольник люка. Оттуда повеяло холодом и чем-то старым, консервным, как из погреба.
— Есть, — выдохнул Косой. — Я же говорил. тебе, олух ты неверующий. Бункер.
Они заглянули внутрь. Внизу была темнота. Ни огней, ни звуков. Лестница — железная, с проржавевшими ступенями — уходила вниз, в никуда. Горбун прислушался. Тишина. Только капли воды — или чего-то другого — падали где-то глубоко, и звук разносился по пустым коридорам.
— Спускаемся? — спросил Косой.
— Подожди, — Горбун выпрямился. Что-то было не так. Во всём этом. Слишком легко они нашли бункер. Слишком удачно. Перекупщик, который дал карту, — откуда у него такая точная информация? Почему он сам не пришёл сюда? Почему продал тайну за несколько пучков травы и старую батарейку?
Но спрашивать уже было поздно. Ноги подкашивались. Радиация жгла лёгкие. Если не сейчас, то никогда.
— Выбора нет, спускаемся, — сказал он.
Первым полез Косой. Ступени скрипели, но выдерживали. Горбун — следом, стараясь не смотреть вниз, где темнота казалась живой. Через пять ступеней он перестал видеть свои руки. Ещё через десять — почувствовал, как стены сомкнулись вокруг, влажные, шершавые, покрытые чем-то склизким. Металлический запах усилился, смешиваясь с запахом плесени с старой крови.
Они спустились. Где-то на дне, на ощупь, наткнулись на дверь — герметичную, тяжёлую, с вентилем. Косой взялся за холодный вентиль и попытался прокрутить его. Дверь не поддалась. Горбун решил помочь. Вдвоём они сдвинули её с места, и в лицо им ударил воздух — холодный, сухой, пахнущий лишь металлом и пылью. Никаких признаков, что здесь есть еда. Ничего.
— Темно, — сказал Косой. — Надо бы свет.
— Нет у нас света. Последние факелы потратили на дорогу сюда.
Они сделали несколько шагов внутрь. Пол был бетонным, ровным, без песка и мусора. Горбун вытянул руку, нашарил стену. По стене шли какие-то трубы, кабели, полки. Он провёл рукой по полке — пусто. Следующая полка — пусто. Третья — тоже.
— Здесь ничего нет, — сказал он, и голос его прозвучал глухо, как в могиле.
— Не может быть, — Косой засуетился, зашарил руками по сторонам. — Перекупщик говорил — ящики с патронами, аптечки, консервы. Их не могли вывезти, бункер засекреченный был.
— А их никто и не вывозил, — раздался голос снаружи, сверху, от люка.
Сердце Горбуна ухнуло вниз. Он замер, не дыша. Рядом затих и Косой. Наверху, у открытого люка, кто-то стоял. Двое. По теням, падающим в проём, Горбун насчитал две фигуры — мужские, широкие, в бронежилетах. Сверкнул ствол автомата. Обычного автомата, довоенного, который не клинит после каждого выстрела.
— Что, суки, — сказал первый голос — спокойный, почти ленивый, с усмешкой. — Хотели наши припасы прикарманить?
Горбун вжался в стену. Рука сама потянулась к поясу, где висела арматура. Бесполезно.
— Давай, Найджел, избавимся от мусора — продолжал первый. Акцент — не пустошный, чистый. Городской. НоМир.
— Ты уверен, Майкл? — второй голос дрогнул. Найджел. Он не предлагал отпустить — он просто боялся. Боялся стрелять в темноте, боялся, что кто-то из этих двоих может быть вооружён, боялся сделать первый шаг. Горбун слышал этот страх — он пропитывал каждое слово. — А если… если у них есть оружие? Если они не одни?
— У них ничего нет, — отрезал Майкл. — Посмотри на них. Они еле ползают. Радиация их уже сожрала изнутри. Мы делаем им одолжение.
Майкл помолчал, потом добавил, уже спокойнее:
— А скупщику заплатим ещё. Пусть продолжает ходить по селениям и травить байки про бункер. Сказки про халявные патроны и консервы. А мы будем сидеть здесь и отстреливать этот скот, пока они сами полезут к нам в руки. Рано или поздно все Прежние узнают, что в Долину соваться нельзя. А кто не узнает — тех и жалеть нечего.
— Но… — начал Найджел.
— Ты чего как баба! Стреляй давай, чёрт возьми, — оборвал его Майкл. В голосе не было злобы. Только усталое равнодушие человека, который делает это не в первый раз.
Вспышка. Очередь. Звук в бетонной коробке ударил по ушам так, что Горбун ничего не услышал — только звон, бесконечный, пронзительный звон. Тело дёрнулось само, отказываясь подчиняться. Он упал на колени. Потом на бок. Бетонный пол был холодным — удивительно холодным после всего того жара, который был снаружи.
Он повернул голову. Рядом, в двух шагах, лежал Косой. Его единственный глаз был открыт, но уже застекленел. Изо рта текла тонкая струйка крови — не красной, а чёрной, почти дегтярной. Косой не дышал.
Горбун хотел сказать что-то — проклятие, молитву, может быть, просто имя матери. Но из горла выходило только бульканье. Грудную клетку разрывало огнём. Он посмотрел вверх, туда, где в прямоугольнике люка маячили две тени. Майкл и Найджел. НоМиры. Охотники на людей.
— Чисто, — сказал Майкл. — Пошли. И закрой люк. Пусть гниют.
— А если кто найдёт? — голос Найджела снова дрогнул. Ему всё ещё было страшно, даже после того, как всё кончилось.
— Кто найдёт в Долине Обречённых? — Майкл усмехнулся. — Только такие же дураки. А мы им новую сказку сочиним. Скупщик своё дело знает.
Лязгнула крышка. Темнота стала полной — абсолютной, густой, как дёготь.
Горбун лежал на бетоне, смотрел в эту темноту и ждал. Боли почти не было. Только тепло, разливающееся по животу, — странное, обманчивое тепло. Он подумал о матери. О том номере на её щеке. О том, что так и не узнал, жива она или нет.
Может, сейчас узнает.
Он закрыл глаза.
Красное небо осталось где-то далеко, за железной крышкой. В бункере было холодно и черно. И тихо — так тихо, что Горбун слышал, как капает где-то вода. Кап. Кап. Кап.
Потом он перестал слышать и это.
Глава 4 Спарки
Во время пути до рынка Кей постоянно уходил далеко вперёд, погружённый в какие-то свои мысли, потом возвращался, матерился и подгонял медлительного брата. Так, через каких-то двадцать минут, они вышли к огромной парковке.
Когда-то здесь, до войны, десятки, а то и сотни машин стояли рядами, дожидаясь своих хозяев. Теперь от асфальта остались только островки — чёрные, потрескавшиеся, с проросшим сквозь них красным сорняком. Остальное пространство превратилось в рынок.
Он был виден издалека. Над рядами поднимался дым от жаровен, хлопали на ветру разноцветные лоскуты, служившие вывесками, слышались крики торговцев, ругань покупателей и чей-то хриплый смех. Люди текли между прилавками плотным, медленным потоком. Кто-то тащил на спине мешок с травой, кто-то нёс связку освежёванных крыс, держа их за хвосты. Двое мальчишек катили перед собой автомобильное колесо, подталкивая его ржавыми прутьями, пока торговка в засаленном платке не пригрозила оторвать им уши, если они заденут её товар.
У входа на рынок сидел безногий старик. Перед ним лежала перевёрнутая жестяная кружка, а на груди висела дощечка с криво выведенной надписью: «ОХОТНИК. ПОСТРАДАЛ ОТ МЕДВЕДЯ». Кей задержал на нём взгляд и тихо хмыкнул.
— Врёт, — сказал он. — Ноги слишком ровно отрезаны. Медведь так аккуратно не умеет.
Старик услышал, поднял голову и показал Кею средний палец.
— А язык тебе, смотрю, медведь не откусил, — ответил Кей.
Эйдан толкнул брата в спину, пока тот не решил продолжить разговор.
Столики — сколоченные из досок, старых дверей и листов железа — тянулись неровными рядами. Над каждым на скорую руку было прилажено подобие зонтика: проржавевшие каркасы, на которые худо-бедно натянули брезент, а где-то лишь простые тряпки, сшитые воедино. Тени эти навесы почти не давали, но в самые жаркие часы, когда багровое небо накалялось добела, спасали хоть как-то.
Торговцы зазывали покупателей, стараясь перекричать друг друга.
— Чистая вода! Почти не фонит!
— Сапоги! Кожа настоящая, не крысиная!
— Мазь от ожогов! Намазал — и кожа как новая! Если кожа ещё осталась!
Возле одного из прилавков женщина с красным от постоянного кашля лицом спорила с продавцом из-за банки соли. Она трясла перед ним связкой сушёной рыбы, продавец мотал головой и требовал добавить патрон. Рядом две старухи ощупывали кусок ткани, растягивая его в разные стороны и обсуждая каждую дырку так серьёзно, будто выбирали броню для похода в Долину.
В воздухе стоял специфический запах — смесь прелой травы, вонючего пота, кислого тряпья и жареного мяса, редкого и оттого особенно приятного. Однако сильнее всего пахло человеческими испражнениями, и этот запах тянулся от туалетов, вырытых позади старого ангара. Ветер время от времени менял направление, и тогда люди в ближайших рядах дружно морщились, но никто не уходил. Ко всему можно привыкнуть, особенно если больше торговать негде.
У одной из жаровен вертелась на железном пруте тушка неизвестного зверька. Хозяин уверял, что это кролик. Судя по длинному голому хвосту и четырём маленьким ушам, кролик пережил не лучшие времена. И всё же возле жаровни собралась очередь. Люди смотрели на потрескивающую корочку так, будто перед ними лежал праздничный ужин.
Прилавки с травой — высушенной, спрессованной в пучки, редко свежей, красноватой, похожей на обгоревшую морковную ботву, — чередовались с оружейными точками. Оружие здесь было самое простое: трубы, набитые гвоздями и ржавыми шурупами — выстрелишь один раз, потом полчаса перезаряжаешь; ножи, выточенные из старых напильников или рессор; изредка — самодельные арбалеты с тетивой из троса.
Один продавец демонстрировал покупателю короткое ружьё, ствол которого был обмотан проволокой.
— Надёжная вещь, — говорил он. — Сам три раза стрелял.
— И сколько раз попал?
— Один.
— А остальные два?
— Зато живой стою.
Огнестрел попадался не чаще, чем белая муха в Долине. И стоил так, что за один исправный ствол можно было купить весь прилавок Дриса Ортеги вместе со всей его травой.
Напротив оружейки, под огромным навесом из рифлёного железа, расположились столики с азартными играми. Кости из обточенных позвонков, карты, самодельные рулетки. Здесь всегда толпился народ — кого привлекала возможность разбогатеть за минуту, кого просто шум и движение.
За одним из столов двое мужчин держали третьего за плечи, пока тот орал, что кости подменили. Хозяин стола спокойно собирал выигрыш — три патрона и банку воды, — не обращая на него внимания. Чуть дальше молодая женщина с ребёнком на руках наблюдала за игрой мужа. Каждый раз, когда тот бросал кости, она закрывала глаза, будто молилась.
Ставки делали всем, чем можно: патронами, банками с водой, сушёной рыбой, иногда — услугами. Говорили, один парень прошлой зимой проиграл себя в рабство, потом месяц отбивался лопатой от новых хозяев, пока не сбежал в пустошь.
Были и другие прилавки — с одеждой, рваной, чиненой-перечиненой и пропахшей дымом; с украшениями из медной проволоки и стекляшек; с книгами — больше всего молитвенников и довоенных журналов, где на глянцевой бумаге улыбались женщины в странных платьях; со сломанной техникой — телефонами и планшетами, которые никто уже не умел чинить. Продавцы всё равно уверяли, что вещи рабочие. Просто электричества подходящего нет.
Возле прилавка с украшениями стояла рыжеволосая девушка. Она примеряла на запястье браслет из медной проволоки и спорила с торговкой о цене. Кей замедлил шаг и, забыв, что только что подгонял брата, уставился на неё. Девушка заметила его взгляд, приподняла бровь и едва заметно усмехнулась.
Эйдан ничего не сказал. Только запомнил.
Рядом продавали домашнюю утварь: кастрюли с прожжёнными доньями, кружки со сколотыми краями, самодельные светильники из банок. Между прилавками сновали дети — худые, грязные, быстрые. Один пытался стащить с доски связку сушёных кореньев, но торговец поймал его за ворот и отвесил подзатыльник. Мальчишка вывернулся, показал язык и исчез в толпе раньше, чем торговец успел схватить палку.
Где-то плакал младенец. Где-то смеялась женщина. Кто-то громко рассказывал, что видел на востоке птицу с человеческим лицом, а кто-то не менее громко требовал вернуть деньги за лекарство, после которого у него выпали последние зубы.
Рынок жил.
Жил шумно, грязно и жадно, будто всем собравшимся хотелось доказать красному небу, что они ещё не умерли.
Но самый богатый прилавок — Эйдан заметил это сразу — принадлежал мистеру Дрису Ортеге, тому самому зажиточному агроному, о таланте которого знала вся Долина. Возле его товара всегда толпились люди. Женщины перебирали пучки травы, охотники спрашивали настои от заражения, старики долго торговались из-за щепотки заварки.
Стол ломился от товара: целые горы сушёной травы — не красной, а почти зелёной, что считалось признаком высшего качества, — коренья в пакетах из старых газет, склянки с настоями, даже несколько картофелин — редкая роскошь. Картофель лежал отдельно, на куске чистой ткани, и покупатели поглядывали на него с почти религиозным почтением.
Сам Дрис Ортега сидел на складном стуле, привалившись спиной к стене, и курил короткую трубку. Роста он был среднего, коренастый — совсем как Аллан Хант, но без его сутулости. Густая чёрная борода была усеяна крошками табака, а лысеющую голову прикрывала соломенная шляпа.
Шляпа была надвинута на глаза, но, когда Ортега поднимал взгляд, его чёрные, быстрые и цепкие глаза не упускали ничего.
В тот момент, когда братья Хант подошли ближе, у прилавка уже крутилась странная компания. Четверо, нет — пятеро мужчин в длинных плащах из грубой мешковины, с капюшонами, нахлобученными на головы. Из-под капюшонов виднелись платки, завязанные узлом на подбородке — белые, но давно не стиранные, серые от пыли. Ни лиц, ни возраста не разобрать. Один, самый низкий, что-то нашёптывал Ортеге на ухо, другой перебирал товар грязными пальцами.
— Проклятые сектанты! — голос Дриса прозвучал как выстрел. Он вскочил, выбив трубку изо рта. — Убирайтесь от моего прилавка! Всех покупателей мне распугаете!
Он схватил распятие — маленькое, медное, на кожаном шнурке — и сунул его прямо в лицо ближайшему из плащеносцев.
— У меня есть Бог! Вот Он! А у вас что — пустота?
Нижний, тот что шептал, отступил на шаг. Но не испугался — просто выпрямился, и тогда стало видно, что он старше остальных. Морщинистое лицо, глубоко запавшие глаза, белая борода торчит из-под платка.
— Разве твой Бог уберёг твою семью? — спросил старик тихо, почти ласково.
Эйдан замер. Он знал эту историю — вся Долина знала. Семья Дриса Ортеги погибла от голода, когда он был молодым. Жена и две дочери просто легли однажды и не встали. Говорили, что с тех пор он клялся, что никто больше в его доме не умрёт с пустым желудком, и стал лучшим агрономом на много киллометров вокруг.
— А где был ваш Бог? — Дрис не дрогнул. Голос его стал тише, но от этого только страшнее. — Где он был, когда мои девочки просили есть? Спал? Отвернулся? Закрыл глазки, словно ничего не видел?
Старик покачал головой — медленно, словно у него болела шея.
— Он ждал. Ждал, когда вы поймёте, что молились не тем Богам. Не тем, кто живёт в золотых храмах и требует жертв. А тому, кто живёт в каждом из нас — в вашей боли, в вашей пустоте, в вашей надежде.
— Я знаю, что вам нужно! — Дрис шагнул вперёд, и сектанты невольно попятились. — Вы хотите заманить меня в свою секту и иметь выгоду с этого. Хотите мой товар. Все вы одинаковые — сначала молитва, потом «поделись с ближним». А потом приведи друзей своих, раскрой глаза им.
— Это не так, — старик не повысил голоса, и от этого его слова прозвучали убедительнее. — Нам не нужны твои блага, Дрис. Твой голос — вот что нам нужно. Твой голос, который скажет другим, что есть другой путь, кроме клейма и плуга.
— Вы его не получите, — отрезал Ортега и отвернулся, демонстративно начав перекладывать пучки травы.
— Что здесь происходит? — Кей подошёл сбоку, встал так, чтобы загородить собой проход к прилавку. Эйдан — за ним, чуть сзади, положил руку на нож.
— Шарлатаны, Кей! — Дрис махнул рукой в сторону сектантов. — Вот что это значит, ребята. Им легче говорить, чем делать. Не удивлюсь, если эта шайка скоро будет пудрить мозги вашему отцу. Аллан Хант — человек старый, одинокий, самый подходящий для них.
Кей оскалился — не зло, а скорее с удивлением.
— Наверное, вам лучше уйти, — тихо сказал Эйдан. Он смотрел на старика, пытаясь разглядеть что-то за его белой бородой и запавшими глазами. Но взгляд старика был спокойным, почти пустым — как у человека, который уже видел всё и ничего не боится.
— И побыстрее, — добавил Кей, вытащив нож на полпальца из ножен.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.