Дневник Андрея Вашневского

Эта Ксения Дмитриевна... Я ожидал увидеть изможденную вдову или, наоборот, железную фурию. А увидел нечто третье. Холодный, отлаженный механизм в образе женщины. Когда она говорила о гибели мужа, в её глазах не было слез. Была боль, да, но не та, что разрывает изнутри. А та, что была переплавлена в топливо. В топливо для того, чтобы держать эти стены, этих людей, эту иллюзию порядка.

И в этом её главная сила и главный ужас. Она не позволила горю себя уничтожить. Она заключила с ним сделку: «Ты становишься моей силой, а я делаю вид, что ты меня не съедаешь».

Саныч смотрит на неё как пёс на хозяина. Не из страха, а из признания. Он видит в ней того лидера, которого не смог спасти - её мужа. А она видит в нём инструмент. Надёжный, верный, но всё же инструмент. И я для неё — новый инструмент. Пока неясно, нужный ли. «Право оставаться в номере». Щедро. Это не предложение, это проверка. Соглашусь — признаю её власть, стану винтиком. Откажусь — стану угрозой, с которой либо заключат временный союз, либо устранят.

Она не злая. Она просто перестала быть человеком, в том старом, доапокалиптическом смысле слова. Она — функция. Функция «Выживание общины». И это куда страшнее и эффективнее, чем простая жестокость Артёма.

Двигаться куда-то дальше на своих двоих сейчас — верная смерть, да и связываться с мародёрами нет никакого желания. Я спросил, нет ли возможности получить какой-никакой транспорт, но мне отказали. Надо было попробовать. Что ж, я согласился на их условия — другой альтернативы всё равно не видел. Хотя про себя твёрдо решил, что всё равно буду искать себе колёса.

Время 20:45

После разговора с Ксенией и Санычем, сделав новую запись в дневнике, решил ещё прогуляться по поселению. Заодно и кота вывести — чувствую, скоро он мне здесь всё засрёт и обоссыт.

Пока ходил по местному рынку, увидел маленького мальчика. Он сидел на деревянном ящике, с заплаканными глазами, и сжимал порванную плюшевую игрушку.

Я подошёл и присел рядом на корточки. Мейсон у меня на руках посмотрел то на меня, то на ребёнка. Малыш поначалу испугался, но, увидев кота, на лице его проступила слабая улыбка.

Я протянул ему Мейсона, но тот вцепился в меня и не хотел уходить с тёплого места. Ребёнок начал гладить кота за ушком, и этот паршивец, словно забыв про меня, тут же замурлыкал. Предатель. Его так легко купить обычными почёсываниями.

Я спросил, как его звать и почему он плачет. Мальчика звали Гришей, а расстроился он из-за того, что порвал своего плюшевого медвежонка Мишку.

«Вот она, трагедия вселенского масштаба в понимании Гриши», — подумал я тогда.

Чтобы как-то поднять ему настроение, сказал, что если буду в городе и подвернётся случай, то поищу ему новую игрушку. Гриша посмотрел на меня и ответил, что новая ему не нужна — дорога именно эта. Я спросил почему. Оказалось, медвежонка ему подарил старший брат, который давно ушёл с группой на поиски припасов и, скорее всего, погиб. Мишка — это память. Напомнило мне Влада, который просил найти фотографии родителей.

Не долго думая, я попросил у Гриши игрушку. Он с недоумением посмотрел на меня. Я объяснил, что попробую починить её, а пока он может поиграть с Мейсоном.

Достал из своих закрамов швейный набор — без него никуда, вечно приходится подшивать одежду. Принялся зашивать распоротый живот медведя. Вышло, конечно, кривовато, но всё же лучше, чем было. Вернув игрушку Грише, я увидел его улыбку и услышал тихое «спасибо». Я забрал кота и спросил, где же его родители. Он ответил, что папа работает сантехником и чинит трубы в посёлке, а мама — на кухне в столовой.

«Так… а почему бы не попросить маму или папу зашить игрушку?» — поинтересовался я.

Он сказал, что мама бы его отругала за небрежное отношение к вещам. В общем, в его словах был смысл — вещи нужно беречь. Я попрощался с Гришей и пошёл дальше.

На прилавках рынка было много всего: книги, одежда, еда. В ходу был либо бартер, либо расчёт патронами. Из вещей ничего особо примечательного, книги в основном в плохом состоянии. Ценность представляли руководства по выживанию и техническая литература.

Пройдя через рынок, я увидел местный бар — «Пьяные Котики». Он располагался в бывшей кафешке, снаружи висела деревянная вывеска, слегка перекошенная набок. На ней крупными буквами было выведено «Пьяные Котики», и кто-то очень неумело нарисовал трёх пьяных котов. У входа толпились слегка подвыпившие мужики, обсуждающие что-то очень бурно и гогоча в голосину.

Внутри бар был обставлен по нынешним меркам довольно уютно: несколько барных стульев у стойки, столики с посетителями, и даже видавший виды бильярдный стол, за которым шла игра.

«Не все же работают с утра до ночи в этом посёлке», — мелькнуло у меня в голове.

Присев за стойку, я спросил у бармена, что тут можно выпить и много ли бывает народа. Он ответил, что в основном заходят те, кто вернулся с вылазок, — снимают стресс.

Справедливо. Мне и самому не помешало бы пропустить стаканчик после того, что было в детском санатории.

Бармен за два патрона от пистолета налил мне местной бормотухи. На вкус — та ещё дрянь, но в голове почти сразу повеселело.

«Крепкая штука», — заметил я бармену.

Как он мне сказал, её делают местные, это своего рода самогон из обрезков овощей и фруктов, которые не пошли в еду.

«Безотходное производство прям», - подумал я.

Немного поболтав с барменом, я вместе с Мейсоном направился обратно в номер. Разбрасываться патронами было жалко — валюта тут серьёзная. А вот выпивки попробовать хотелось — стресс нужно снимать, хоть и местная бормотуха на вкус была так себе.

Каково же было моё удивление, когда в номере на столе я обнаружил скромный ужин — миску похлёбки и кусок хлеба, а рядом лежала записка. В ней корявым, но разборчивым почерком было написано, чтобы я был готов с утра: завтра нам с Санычем предстоит отправиться на разведку.

29 июня 2027 года. «Ахтуба».

Время 16:20

Сегодняшний день был разведывательным. Я и Саныч отправились к порту на «глядки» — оценить обстановку без лишнего риска. Мы пробирались туда пешком, используя старые железнодорожные насыпи и развалины складов как укрытие.

Волжский порт предстал перед нами во всём своём мёртвом величии. Он был огромным кладбищем металла и бетона. Гигантские, поржавевшие портальные краны замерли в неестественных позах, словно скелеты доисторических существ. Территория была завалена горами пустых и разграбленных контейнеров, образующих узкие, тёмные каньоны. Дальше угадывались причалы, но подойти к ним ближе мы не рискнули. Воздух был густым и спёртым, пахло ржавчиной, стоячей водой и разложением.

Вдалеке, у одного из элеваторов, мы заметили несколько фигур, медленно бредущих по кругу. Черепахи. Их было штук пять-шесть. Пока мы наблюдали, из-за угла дальнего ангара выскользнула пара «спортсменов». Они не бежали, а скорее крались, странно подёргивая головами, словно принюхиваясь. Прошмыгнув между контейнерами, они скрылись из виду.

— Видишь? — тихо ткнул пальцем Саныч, показывая на два синих контейнера, стоявших чуть в стороне от основной кучи. — Смотри, замки на месте, и ржавчина на них хоть и есть, но не сквозная. Вскрывали их или нет — большой вопрос. Выглядят целее других.

Мы пролежали в засаде ещё с полчаса, отмечая пути отхода и возможные укрытия. «Спортсмены» больше не показывались. Решение было принято: завтра возвращаться с командой и инструментом.

Время 20:15

Саныч доложил Ксении Дмитриевне о результатах разведки. Та одобрила вылазку. Меня вызвали в оружейку. Дежурный, угрюмый мужик с одним глазом, молча вручил мне потрёпанный, но крепкий разгрузочный жилет с двумя подсумками для пистолетных магазинов и карманами для гранат (увы, пустыми). К нему же прилагалась рация.

— С автоматами туговато, — буркнул дежурный, — свои стволы народ бережёт. Но патроны для твоего «Макара» найдём.

Он выдал мне три обоймы. Не богатство, но уже что-то.

30 июня 2027 года. «Ахтуба».

Время 22:35

Сижу сейчас в номере, протираю ствол своего Макарова, а Мейсон, довольный, дремлет на подушке, наевшись тушёнки — моей доли с ужина. Но обо всем по порядку.

Утро началось с построения. Нас было четверо. Саныч, как всегда, выглядел собранно и грозно. На нём была поношенная камуфляжная форма, поверх — лёгкий бронежилет со стальными пластинами. За спиной — армейский рюкзак, из которого торчали кусачки, лом и переносная помпа для откачки топлива. На плече — АК-74Н с установленным коллиматорным прицелом, выглядевший как старый, но верный пёс.

Рядом стояли Илья и Игорь. Парни лет двадцати пяти, одетые попроще: плотные куртки, джинсы с самодельными наколенниками из брезента и пластика, и такие же простенькие жилеты. Илья нервно теребил свой самопал — шестизарядный револьвер огромного калибра, сварганенный, судя по всему, из водопроводных труб. Игорь, более спокойный, опирался на помповое ружьё «ТОЗ-194», ствол которого был обмотан изолентой для надёжности хвата.

— Ну что, орлы, погнали за добром, — хрипло улыбнулся Саныч, и мы двинулись к УАЗику.

Дорогу Саныч, как и в прошлый раз, скрашивал рассказами.

— Этот порт, — говорил он, крутя руль, — в первые дни был одной из точек сбора. Люди думали, что по воде уйти безопаснее. Собрали тут кучу всего: медикаменты, еду, техника. Забили несколько барж и тот самый контейнеровоз, «Волго-Дон-1204», что у второго причала. Но когда навалилась вторая волна, с этими «спортсменами», тут начался ад. Они напали на толпу. Паника, давка… Люди в панике топили друг друга, пытаясь запрыгнуть на отходящие суда. Многие так и остались там. С тех пор порт стал гиблым местом. «Кочевники» пару раз совались, но их там так потрепали, что больше не лезут. Все думают, что там уже всё чисто ободрали. Но мы-то с тобой видели — не всё.

Мы оставили УАЗ в ангаре. Илья, с бледным от напряжения лицом, остался при машине с задачей держать связь и быть готовым к быстрому отходу. Мы же втроём, соблюдая полную тишину, стали пробираться вглубь порта.

Путь к заветным контейнерам прошёл без происшествий. Черепах, мы с Санычем взяли на себя. Я подкрался сзади к одному из них и рубанул ровно по середине головы «Матильдой», вторая черепаха даже не среагировала. Второму срубил голову и поглядел как дела у Саныча. Он мужик не промах, тоже быстро разделался со своими черепахами с помощью ножа. «Спортсменов» не было видно, что меня насторожило — уж больно спокойно было.

Вот они — два синих, ржавых, но целых контейнера. Замки на них висели внушительные, но ржавые. Саныч достал из рюкзака мощные кусачки и лом. Игорь встал в охранение, а я прикрывал другую сторону.

Скрип рвущегося металла казался невероятно громким в звенящей тишине. Но вот первый замок сдался. Саныч и Игорь с усилием отодвинули тяжелую дверь. Внутри, в полумраке, лежали ящики. Саныч вскрыл один монтировкой.

— Бинго! — выдохнул он. Инструменты. Новые, в смазке. Свёрла, диски для болгарок, ключи. И — о чудо! — несколько толстенных бухт медного кабеля. Во втором контейнере обнаружились запчасти к генераторам и упаковки с болтами и гайками. Настоящее сокровище.

Мы быстро и бесшумно перетаскали добычу в ближайшее укрытие — в разбитую будку крановщика. Теперь очередь за соляркой.

Контейнеровоз «Волго-Дон-1204» стоял у причала, накренившись набок, словно уставший великан. Его борт был покрыт толстым слоем ржавчины и птичьего помёта. Трап вел на палубу. Мы поднялись, и каждый наш шаг отзывался гулким, скрипучим эхом. Казалось, всё судно вот-вот развалится под нами.

Саныч без слов указал на трубу вентиляции топливной цистерны. Игорь снова встал на страже, а я занял позицию, с которой мне был виден подход к судну и часть причала. Саныч начал работу с помпой. Тишину порвала его негромкая ругань и противный скрип старого металла.

И вот, когда в канистру зажурчала первая, долгожданная солярка, это и спасло нас.

Я первым увидел движение. Из-за груды ящиков на причале, метрах в пятидесяти, выскочил «спортсмен». Он не бежал, а припал к земле, как ящерица, и его голова резко дёрнулась в нашу сторону. Потом ещё один. И третий.

— Саныч! — тихо крикнул я. — Выходят! Трое на причале!

Саныч не прекращал качать, но его спина напряглась. Игорь, стоявший у борта, увидел их и... не выдержал. Его нервы, и без того натянутые до предела, сдали.

— А-а-а! — закричал этот идиот, почти не целясь, выстрелил из своего «ТОЗа».

Грохот выстрела в тишине порта прозвучал как взрыв бомбы. Пуля со свистом рикошетила от бетона. Эффект был мгновенным и катастрофическим.

«Спортсмены», которых было трое, не побежали. Они пронзительно, по-звериному, взвизгнули. И этот звук был подхвачен, умножен и разнесён по всей территории порта. Из-за каждого угла, из-под полуприоткрытых дверей складов, из трюмов соседних судов начали появляться они. Их было не трое. Не десять. Их была целая стая. И вместе с ними, на звук, как на дудку факира, поползли десятки черепах.

— Идиот! — рявкнул Саныч, бросая помпу и хватая свой АК. — Всем отходить к будке! Забираем добычу и к машине!

Начался ад. Мы спрыгнули с судна и короткими перебежками, отстреливаясь, стали прорываться к будке. Воздух гудел от пуль и диких криков тварей. Я выпустил по «спортсмену», который сидел на контейнере, все патроны из одного магазина. Он упал вниз, брызгая чёрной жижей, но на его место тут же пришли двое других.

Саныч работал короткими, точными очередями, укладывая одного за другим. Игорь, придя в себя, отстреливался картечью, разбрасывая стаю черепах, но их было слишком много.

Мы добежали до будки, схватили ящики и, пятясь, отстреливались, понеслись к выходу. Я и Саныч прикрывали отход, Игорь тащил самый тяжёлый ящик с кабелем.

Когда до ангара с УАЗом оставалось метров сто, мы увидели кошмарную картину. Илья отбивался от трёх «прыгунов» — особой разновидности «спортсменов», низкорослых и мускулистых, способных на огромные прыжки. Он стрелял из своего самопала, отступая к машине. Один из прыгунов был уже убит. Но пока Илья целился во второго, третий, до этого скрывавшийся на крыше ангара, камнем рухнул на него сзади.

Это было стремительно и ужасно. Тварь впилась когтистыми лапами ему в плечи, а её пасть с мелкими, острыми зубами сомкнулась на его горле. Раздался хруст, алый фонтан крови брызнул на капот УАЗа. Илья издал короткий, пузырящийся хрип и беспомощно рухнул, а тварь, не разжимая челюстей, принялась яростно дёргать головой, разрывая плоть. Илью буквально начали разрывать по кускам. Я заметил рвотные позывы у Игоря в этот момент.

— Нет! — закричал Игорь.

—Огонь! — скомандовал Саныч, его лицо исказилось яростью.

Мы с Санычем почти в упор расстреляли двух оставшихся тварей. Игорь подбежал к телу Ильи и прикладом своего ружья размозжил голову твари, которая всё ещё не отпускала свою добычу.

Бросив ящики в кузов, мы ввалились в машину. Я подобрал пистолет Ильи, убив попутно еще одну черепах, которая была уже рядом. Саныч в этот момент завёл двигатель и с визгом шин вырулил из ангара, давя по пути нескольких черепах. «Спортсмены» преследовали нас до самых окраин, но, отстреливаясь через бойницы, мы оторвались.

В кузове, залитые потом, кровью и соляркой, мы молчали. Победа, оплаченная смертью, была горькой.

Саныч, не отрывая глаз от дороги, хрипло сказал:

— Спасибо, Андрей. Ты сегодня был как швейцарские часы. Прикрыл, чёрт.

...«Прикрыл, чёрт». А сам он сегодня был как скала. Ни один мускул не дрогнул, когда того парня, Илью, разорвало на куски. Только глаза... В глазах у него была не ярость, а какая-то древняя, леденящая усталость. Как у старого волка, который уже потерял стольких из стаи, что счёт давно забыл.

Интересно, кого он там видит, когда смотрит в никуда? Свята? Или того самого пацана из порта, что не удержался и крикнул? Мы все носим своих мертвецов в рюкзаках. Только они тяжелее любого кабеля. А Саныч, похоже, тащит целое кладбище. И от этого его спокойная сила становится почти пугающей.

В то момент я лишь кивнул, глядя на убегающие в сумерках развалины порта. Этот мир не прощает ни одной ошибки. И сегодня Игорь её совершил. Илья — заплатил. А мы... мы просто продолжаем выживать. Ценой всего.

20 июля 2027 года. «Ахтуба».

Время 18:40

Сегодняшняя вылазка — район старого элеватора на Нижней Набережной, недалеко от моста Астраханский. Цель — проверить слухи о заброшенном складе МЧС в одном из ангаров. Дорога шла по Пролетарской, вернее, по тому, что от нее осталось — сплошные завалы из ржавых трамваев и осыпавшихся фасадов. Саныч вел УАЗ, объезжая самые крупные пробки, петляя через дворы, которые теперь стали основными артериями.

В группе новичок — Рома. Парень лет двадцати, щуплый, но глаза цепкие, умные. Не болтает лишнего, слушает. На разборе трофеев (нашли пару ржавых баллонов с кислородом — бесполезное говно, но для «Дачников» может что-то стоить) подошел, спросил, как я точю «Матильду». Оказалось, до всего этого он в механическом учился. Руки, растут из того места.

Леха ещё один новичок, как обычно, нервничал и уронил ящик с инструментами с таким грохотом, что мне показалось, мы разбудили пол-Волгограда. А этот, Рома, наоборот, свой АК разобрал-собрал на коленке, пока мы ждали, затихнет ли гул эха, — движения выверенные, до автоматизма. Саныч на него поглядывает с одобрением — мол, мозги есть. Посмотрим. В этом мире одних мозгов мало, нужна еще и воля, чтобы не обосраться в первый же серьезный момент. Но старт неплохой.

Обратно возвращались по улице Калинина, вдоль ЦПКиО. Парк превратился в непроходимые джунгли, откуда доносилось нечто среднее между рыком и шелестом. Лезть туда без крайней нужды — чистое самоубийство.

25 июля 2027 года. «Ахтуба».

Время 21:10

Чертовы «спортсмены». Устроили засаду на подъезде к Ворошиловскому торговому центру. Мы проверяли старые магазины на проспекте Ленина, в районе Площади Павших Борцов. Оттуда хороший обзор на Аллею Героев и на сам Волгу — идеально для наблюдения за передвижением тварей.

Возвращались обратно по улице Чуйкова. И вот на пересечении с Комсомольской, где дорогу перегораживает вечная пробка из сгоревших автобусов, они и выскочили. Трое. Из-под арки разрушенного жилого дома.

Леха паниковал, стрелял куда попало, рикошетил от ржавых корпусов. А новичок, Рома, того гляди, не растерялся. Не геройствовал, не лез напролом. Он прижался к каменному парапету, дождался, пока один из ублюдов сделает свой корявый прыжок через капот «Мерседеса», и снял его короткой, экономной очередью. Чисто. В голову и грудь. Без пафоса.

Саныч, пока мы добивали остальных, хмыкнул: «Сметливый пацан. Местность читает». И правда. Он выбрал позицию, где его не достать с флангов, и использовал препятствие как часть прицела. На фоне истерики Лехи его хладнокровие было тем заметнее. Не шумит, не выебывается, а делает. Редкое, чертовски ценное качество. Похоже, из него может выйти толк.

30 июля 2027 года. «Ахтуба».

Время 23:55

Сидели с Санычем в «Пьяных Котиках», потягивали их ядреную бормотуху и болтали о былом.

Зашел Рома, скромно сел в уголке. Позвали к себе. Разговорились за очередной стопкой. Оказалось, он из Волжского, из того самого частного сектора за стадионом «Волгоград Арена». Родители погибли в первую волну, он выжил, прячась в подвале собственного дома, пока твари не ушли глубже в город.

Я спросил, не тяжело ли ему здесь, в «Ахтубе», среди чужих развалин, когда свой дом через реку. Он посмотрел на свою кружку, потом на меня, и сказал тихо, но очень четко: «Дом — это не место, Андрей. Это люди, которые прикроют спину. Я тут свой».

Чёрт. А я-то думал, он просто молчун, который хорошо стреляет. А он, похоже, все это время искал свою стаю. Осознанно. И, кажется, нашел её в нас. В его словах была какая-то взрослая, не по годам, выстраданная уверенность. Не пафос, а констатация. Стал своим быстрее, чем я когда-либо, скитаясь по астраханским развалинам.

Вышли из бара — ночь, тихо. Стоим на крыше гостиницы, курим, смотрим на темный силуэт Волжской ГЭС, подсвеченный редкими прожекторами. Он молча ткнул пальцем в сторону Волгограда, на едва видный остов музея-панорамы «Сталинградская битва». «Там, — говорит, — раньше про войну рассказывали. А теперь она сама и есть война. Только без конца». Точно, черт возьми, точно подметил.