Гарр Ворн. Тени Нижнего города

Глава 1.

Округ назывался Вернхилл. Кто его основал — уже никто не помнил. Может, эльфы, может, гномы, может, кто-то ещё. Важно было другое: по ночам, когда магические фонари начинали мерцать, город принадлежал тем, у кого были пистолет, пуля и желание её использовать.

Меня зовут Гарр Ворн. Я детектив.

Не из тех, кто берётся за громкие дела с эльфийскими заказчиками и оплатой в золоте. Мои клиенты — те, у кого нет денег на настоящих сыщиков. Те, кто потерял кошелёк, подозревает соседа в краже крысоловки или нашёл мёртвое тело в мусорном баке и не хочет связываться с городской стражей.

Я сидел в своём офисе на третьем этаже дома на пересечении Грейвуд-авеню и Элм-корта. Кирпичная кладка, узкие окна, скрипучие половицы. Обстановка в кабинете дышала бедностью так же естественно, как я дышал воздухом. Стол с отколотым углом, стул, который шатался, даже когда на него не садились. Диван просил не трогать — из его недр, как ребра из мертвеца, торчала пружина. Пепельница давно перестала быть пепельницей: она стала скульптурой из окурков. Воздух в офисе был спёртым, смесь старой бумаги, табачного дыма и застарелой пыли, которую не выветрить никаким сквозняком.

За окном мерзко моросило. В Вернхилле всегда мерзко моросило. Магический барьер над городом сбивал облака, и они выливались на мостовые мелкой, противной изморосью, которая пробирала до костей быстрее любого ливня.

Осталось 10 минут до конца рабочего дня, если его так можно было назвать. Я подошёл к окну. Стекло запотело, и я машинально провёл по нему пальцем, оставляя полосу. Внизу, на Грейвуд-авеню, почти не было прохожих. Только хоббит под зонтиком торопился к лавке старьёвщика, да пара гномов в кожаных фартуках волокли ящик с инструментами. Дальше, у самого тупика, мусорные баки и ржавая вывеска «Ремонт обуви» — закрыт пять лет назад, а вывеска висит. В Вернхилле всё висит. Никто ничего не выбрасывает, не меняет, не чинит. Город как старая рана, которая не заживает, но и не болит уже — просто ноет, когда погода меняется.

Вернулся за стол, налил себе стакан дешёвого виски — коричневой жидкости, которую гномы делали из опилок и спирта, а продавали под видом выдержанного бурбона. Вкус был как у бензина, но он грел. А греться мне было нужно.

Последнее дело — пропавший хоббит, которого нашли через три дня в канализации с перерезанным горлом — принесло мне ровно столько, чтобы заплатить за аренду и купить пачку сигарет «Гномьи крепкие» и пару красных таблеток на случай, если придётся иметь дело с магией. Таблетки я носил в нагрудном кармане, в жестяной коробочке из-под леденцов. Коробочка была старой, с отбитой эмалью, но крышка закрывалась плотно, не гремела. Мой дед, царство ему орочье, всегда говорил: «Держи свои таблетки там, где они не стучат, Гарр. Потому что если они стучат, кто-нибудь захочет их отобрать». Деда уже нет, а коробочка осталась.

Колдовать я не умел. Не потому, что не было дара — дара нет ни у кого, хотя мой дед частенько рассказывал истории, когда магия была повсюду, даже в воздухе. Я застал его уже старым, с мутными глазами и трясущимися руками. Он сидел у камина, курил свою длинную трубку и говорил: «Вот раньше, Гарр, не нужны были эти таблетки. Раньше ты просто протягивал руку — и огонь слушался тебя. Вода текла, куда ты скажешь. Земля дрожала. А теперь… теперь всё через кристалл, через пилюлю. Жили мы в мире, полном магии, а сейчас что, объедки одни». Я тогда не понимал, о чём он. Думал, бредит. А теперь иногда ловлю себя на мысли: а вдруг он прав? Правда это или нет — неважно. Сейчас магия — это таблетки и кристаллы. Прими таблетку, направь энергию через амулет, вычерти нужную руну — получишь огонь или щит. Но для этого нужно учиться, знать символы, жесты. А я учился стрелять и выживать. Единственное, что вбил в меня дед, — заклинание берсерка, на самый крайний случай. «Когда выхода нет, Гарр, — говорил он, — когда смерть смотрит в глаза, тогда и вспомнишь». Я запомнил жесты и руны, но никогда не применял. Старик предупреждал: заклинание опасное, не для частого использования. Оно выжигает тело изнутри, если нет подготовки. Поэтому в работе я обычно обходился без магии. Если требовалось что-то магическое — читать остаточные руны или снять слабое проклятие — я звонил знакомому полуэльфу, платил ему таблеткой, и он делал всё сам. Дешёво и сердито.

На шее у меня висел амулет — медный кругляш с крошечным красным кристаллом внутри. Такие продают на каждом углу за пять монет. Говорят, он защищает от сглаза и мелких порч. Наверняка врут. Но я его не снимал — привычка. До меня дед его носил. Говорил, что это последнее, что осталось от моей матери. Мать не помнил. Она ушла, когда мне было три года — не умерла, просто ушла. С каким-то эльфом из Верхнего города. Дед плевался, когда её имя упоминали. Я не плевался. Просто надевал амулет каждое утро и старался не думать о том, что питает этот маленький красный камень.

Было время, я носил другой амулет — серебряный, с гербом города. Значок стражи. Я прослужил в четырнадцатом участке семь лет, с двадцати трёх до тридцати. Начинал патрульным в Нижнем городе, потом перевели в детективы — расследовал кражи, грабежи, иногда убийства. Работа мне нравилась. Порядок, дисциплина, расписание. И живые существа, которым нужна была помощь — орки, эльфы, гномы, хоббиты, неважно. Я был хорошим сыщиком. Может, даже слишком хорошим.

Моя беда в том, что я не умел закрывать глаза. Если я брался за дело, то копал до тех пор, пока не добирался до дна. А дно в Вернхилле — это всегда кто-то из Верхнего города. Эльф с большой фамилией, гном с цехом, орк с бригадой. Начальство не любило, когда их драгоценные «налогоплательщики» оказывались замешаны в грязных историях. Мне делали замечания. Потом выговоры. Потом сказали: «Ворн, возьми отпуск, остынь».

Я не взял отпуск. Взял бутылку.

С этим у меня тоже были проблемы. Не то чтобы я пил каждый день — но после каждого дела, которое закрывали за «недостатком улик», я чувствовал, как внутри что-то трескается. И заливал трещину виски. Сначала дешёвым, потом получше. Потом снова дешёвым, потому что денег не оставалось.

Мой напарник, Келлус Монгрейв, старый дварф с седыми висками и шрамом через всю щеку, пытался меня вразумить. «Гарр, — говорил он, — ты не можешь спасти всех. Это город. Он сожрёт тебя, если не научишься отступать». Келлус был мудрым. Он ушёл из стражи за полгода до меня — его вынудили, потому что он прикрывал меня в одной пьяной драке, где я разбил нос эльфийскому советнику. Келлусу дали пенсию и велели забыть дорогу в участок. Он открыл лавку по ремонту магических амулетов на Саут-стрит, решил пойти по стопам своего деда Грендрика Монгрейва. Мы иногда пересекались. Он всё так же качал головой, глядя на меня, и говорил: «Ты не меняешься, Гарр».

Меня уволили через полгода после ухода Келлуса. Формулировка была красивая — «за систематическое нарушение служебной дисциплины и злоупотребление алкоголем». Начальник участка, капитан Громм, гном с бородой до пояса и вечно красным носом, подписал приказ без сожаления. Я тогда наговорил ему гадостей. Он не обиделся. Сказал только: «Ворн, ты хороший сыщик, но никудышный страж. Иди в частники. Там твоя дотошность пригодится».

Так я и оказался на Грейвуд-авеню, в кабинете с отколотым столом и диваном с пружиной.

С тех пор прошло десять лет. Я раскрыл сотни дел — мелких, грязных, почти всегда неблагодарных. Ни одного громкого. Ни одного, за которое мне заплатили бы так, чтобы я мог уехать из этого города. Кое-какие знакомые у меня остались — Финн, полуэльф-информатор, о котором я уже говорил; старуха-хоббит Грета, которая держит ночлежку и знает все слухи; ещё пара типов, которые должны мне услуги. Но в основном — одиночество, виски и дождь за окном.

Иногда я ловлю себя на мысли, что скучаю по Келлусу. По тому, как мы сидели в патрульной машине, пили эрзац-кофе из термоса и обсуждали, кто из воров сегодня удачливее. По тому, как он говорил: «Гарр, отступи». А я не отступал.

За окном дождь усилился — забарабанил по карнизу, застучал в стёкла. Где-то внизу хлопнула дверь, кто-то выругался гномьим матом. Обычный день в Нижнем городе.

В дверь постучали.

Три удара. Коротких, но не нервных — скорее деловитых. Я взглянул на часы — старые, ещё довоенные, с гномьими цифрами и треснутым стеклом. Они не работали, но я их не выкидывал. Наверное, из суеверия. Когда часы показывают одно и то же время, кажется, что и жизнь остановилась. Хотя кому я вру? Здесь никогда ничего не меняется. Тот же дождь, тот же виски, те же клиенты.

— Открыто, — сказал я, не вставая.

Дверь скрипнула — старая, дубовая, с железной ручкой.

На пороге стоял гоблин невысокого роста, в замызганном пиджаке, который явно пережил уже нескольких владельцев и ни одному не подошёл. Потрёпанный портфель он прижимал к груди обеими руками; верёвка на нём была затянута крепче, чем узел на виселице.

Гоблин переступил с ноги на ногу. Большие уши нервно дёрнулись, жёлтые глаза быстро осмотрели кабинет — стол, диван, пепельницу, меня. Особенно меня.

От него тянуло мокрой шерстью, дешёвым табаком и тем кислым запахом, который появляется у существ, давно привыкших бояться, но так и не научившихся это скрывать.

Вообще гоблины в Вернхилле были везде. Они размножались как тараканы и лезли во все щели. Но этот выглядел не как уличный попрошайка, а как мелкий делец — из тех, кто арендует дешевые помещения под контору и торгует чем-то нелегальным, но не смертельным.

— Мистер Ворн? — спросил он с сильным акцентом, проглатывая половину гласных.

— Он самый. Что случилось? Крыса в подвале или сосед украл вашу газонокосилку?

Гоблин не обиделся. Он прошлёпал к столу, положил портфель, достал из него стопку бумаг. Бумаги были мятые, некоторые с пятнами — то ли кофе, то ли кровь. В нашем районе не спрашивают.

— У меня фирма, — сказал он, тыча коротким пальцем в верхний лист. — «Когтистые логистики». Возим товары по городу. Вчера из моего офиса украли документы. Все накладные за последний месяц. Без них я не могу подтвердить поставки — клиенты не заплатят, а у меня рабочие без зарплаты останутся.

— Ваше имя?

— Краг. Краг Тарк.

Я кивнул, записал на клочке бумаги: «Краг Тарк, „Когтистые логистики“».

— Почему не обратились в стражу?

Краг криво усмехнулся. В его жёлтых глазах мелькнула горечь — знакомая, я её видел у сотен таких же мелких дельцов.

— Стража не любит гоблинов. Скажут — сам потерял, сам виноват. А вы, говорят, берётесь за любое дело, если платят.

Стража вообще мало кого любила просто так. Любовь плохо укладывалась в рапорты и не приносила премий в карман.

— Платят — ключевое слово.

Он вытащил из кармана горсть монет. Мелкие, медные, но их было много. И пара серебряных сверху. Серебро я проверил на зуб — настоящее. На вкус оно было таким же, как любая честная оплата: холодным и подозрительным. Краг вздрогнул, но не сказал ни слова.

— Половина сейчас, половина когда найдёте.

Я посмотрел на деньги. Потом на бумаги. Потом на гоблина. Он был мелкий, суетливый, с запахом дешёвого табака и страха. Такие не врут — у них нет времени на враньё, они слишком заняты выживанием.

— Кто мог украсть?

— Возможно конкуренты. Или мои же работники, будь они не ладны. Я не знаю. Офис не взламывали — дверь была закрыта, замок цел. Может кто-то открыл ключом. Ключи есть у меня и у трёх моих грузчиков.

— Имена грузчиков.

Краг назвал. Я записал их на клочке бумаги — орк и два полуорка. Работают у него полгода, без нареканий. Сказал, что они обычно выпивают после смены. «Сломанная подкова» на Батчер-стрит.

— Ладно, — сказал я, забирая аванс. — Я берусь за дело. Где ваш офис?

Краг оставил адрес в Нижнем городе, рядом с бойнями. Поблагодарил, суетливо поклонился и ушёл, семеня короткими ножками. Дверь за ним закрылась не сразу — пришлось встать и подтолкнуть её.

Вернулся к столу, посмотрел на монеты. Меди было на бутылку виски, серебра — на неделю аренды и пару таблеток. Не густо, но хлеб с маслом купить можно.

За окном всё так же моросило. Я подошёл к окну, прислонился лбом к холодному стеклу. Внизу, в луже, отражался свет фонаря — тусклый, неверный. Где-то вдалеке выла сирена стражи. Потом стихла.

— Ещё одно дешёвое дело, — сказал я себе. — Лучше, чем ничего.

Я взял плащ — чёрный, потрёпанный, с подкладкой, которую прохудила моль — и вышел вон. На лестнице было темно: магическая лампа на втором этаже перегорела ещё месяц назад, хозяин не спешил менять. Я щёлкнул своим карманным фонарём — крошечный красный кристалл в жестяной оправе дал слабый свет, освещая передо мной ступени.

Дождь встретил меня на пороге. Холодный, мелкий, он лез за шиворот, стекал по спине. Я поднял воротник, закурил сигарету и направился к машине.

Она стояла в переулке за домом, под ржавым навесом, который не спасал от дождя уже лет десять. «Седой жеребец» — так я её прозвал. Старый гномий седан «Фонтей-70н» семидесятых годов выпуска. Краска облупилась, на левой двери была вмятина от прошлогодней аварии, а двигатель работал с таким надрывным кашлем, будто вот-вот отдаст концы. Но он заводился. Всегда заводился. Даже в самые холодные ночи, когда магические кристаллы в фонарях мерцали еле-еле.

Я сел за руль. Салон пах сыростью, старой кожей и табаком, въевшимся в металл за долгие годы. Где-то под сиденьем гнила забытая пачка еды, но искать её я не собирался. Некоторые тайны лучше оставлять нераскрытыми. Замок зажигания был обычный, механический — никакой магии. Я повернул ключ. Двигатель чихнул, кашлянул и зарычал.

— Давай, старичок, — сказал я, погладив приборную панель. — Ещё один раз.

Машина дрогнула и поехала.

Вернхилл за окном плыл мутной лентой. Магические фонари отбрасывали тусклые блики на мокрый асфальт, и казалось, что город кровоточит из каждой трещины. Я ехал медленно — спешить было некуда, да и «Седой жеребец» не любил ехать быстрее сорока.

На светофоре у перекрёстка Грейвуд и Фаркейн я задержался. Рядом остановился автобус — старый, дребезжащий, с тёмными окнами. Внутри угадывались силуэты: гномы с сумками, пара хоббитов, один тощий эльф, который кутался в длинный плащ и что-то бормотал себе под нос. Обычная вечерняя публика. Все они куда-то ехали. К семьям, в бары, на вокзалы. А я ехал домой.

Домой. Смешно звучит. Домом это можно было назвать с большой натяжкой.

Я свернул на Саут-стрит, потом на Брик-стрит, потом в проулок между старыми складами. Здесь город был ещё грязнее, ещё темнее. Фонари работали через один, и красные кристаллы в них мерцали, как больные глаза. Стены домов были покрыты граффити — руны, символы, иногда просто мат. Где-то на втором этаже орал магнитофон — кассетный, «Страйсер», модель 560 года — я узнал по хриплому басу, где-то дрались, где-то плакал ребёнок.

Мой квартал назывался Гнилой Угол. Официально — Вязовый переулок, но никто так не говорил. Дома здесь были старые, ещё довоенной постройки, с облупившейся штукатуркой и вечно забитыми мусоропроводами. В первом подъезде жили огры — трое братьев, которые регулярно напивались и вышибали двери. Во втором — семейство тёмных эльфов, которые орали друг на друга каждую ночь на своём гортанном языке. В третьем, моём, обитала старуха — хоббит Грета, она же хозяйка ночлежки на первом этаже, — и ещё десяток съёмщиков, которые менялись каждую неделю.

Я припарковал «Седого жеребца» у мусорных баков. Запер дверь, сунул ключ в карман и вошёл в подъезд.

Внутри пахло мочой, едой и дешёвыми магическими таблетками — кто-то на втором этаже принимал дозу, и воздух искрил синим. Лифт не работал уже года три. Я полез пешком.

Четвёртый этаж. Моя дверь — самая дальняя по коридору, с облупившейся краской и кривым номером 47. Замок был простым, механическим, с двумя поворотами ключа.

Открыл дверь, шагнул внутрь, включил свет. Красный кристалл на потолке замерцал, разгоняя темноту.

Квартира была маленькой — три комнаты, если считать кухню и прихожую. Прихожая: вешалка, сломанный зонт, пара обуви. Кухня: плита на магических кристаллах (работала через раз), раковина с вечно капающим краном, стол на двоих. Комната: кровать с панцирной сеткой, продавленным матрасом и серым одеялом; платяной шкаф, который скрипел, если его открыть; письменный стол с настольной лампой; на стенах — выцветшие карты города и старая фотография. На фотографии — я и дед. Мне пять лет, я улыбаюсь, у меня ещё нет клыков. Дед серьёзный, с трубкой. Снимок сделан до войны, когда фотографии печатали на бумаге, а не на магических пластинах.

Я скинул плащ на стул, разулся, прошёл к окну. За стеклом — всё тот же дождь. Тусклые отблески фонарей на мокрых крышах. Где-то внизу заорал пьяный огр — наверное, братья из первого подъезда снова кого-то ловили. Я задернул шторы.

Лёг на кровать. Панцирная сетка жалобно скрипнула, принимая моё тело. Голова гудела после дешёвого виски, в боку ныло от старой травмы (меня ударили ножом три года назад, в той самой драке с эльфийским советником). Я закрыл глаза.

Перед внутренним взором проплыли обрывки дня: мятые бумаги гоблина, его жёлтые глаза, стопка медных монет на столе. «Когтистые логистики». Завтра надо будет съездить в офис, поговорить с грузчиками. Ничего сложного. Плёвое дело.

Но внутри, где-то под рёбрами, шевельнулось странное предчувствие. Будто кто-то прошёлся по моей спине. Будто завтра случится что-то, что перевернёт всё. Я отогнал эту мысль. Предчувствия — удел эльфов из Верхнего города с их надменными взглядами. А я просто уставший орк в захудалой квартире.

За стеной заорали тёмные эльфы. Кто-то разбил тарелку. Хоббит на третьем этаже завыл в голос — видимо, опять приснился кошмар. Всё как всегда.

Я повернулся на бок, натянул одеяло до ушей.

Дождь барабанил по крыше, убаюкивая город.

— Завтра, — сказал я сам себе. — Всё завтра.

И провалился в тяжёлый, без сновидений, сон.

Глава 2.

Я проснулся от того, что кто-то долбил в стену. Или не в стену — в потолок, чёрт знает откуда. Соседи сверху, тёмные эльфы, орали на своём гортанном, и их голоса пробивались сквозь сон как молнии.

За окном всё ещё моросило. В Вернхилле не бывает утра без дождя. Серый свет просачивался сквозь грязные шторы, и я некоторое время просто лежал, глядя в потолок с жёлтым пятном от протечки. Тело ломило. Вчерашний виски оставил после себя знакомое чувство — будто язык облили свинцом, а голову набили мокрой ватой. За стеной надрывался магнитофон — кассетный «Страйсер».

Сел на кровати. Панцирная сетка жалобно скрипнула. Ноги сами нашли тапки — старые, драные, один на другого не похожие. Побрёл на кухню.

Холодильник оказался полупустым, как и моя жизнь. Древний гномий агрегат, который жрал магические кристаллы как лошадь овёс, гудел ровно и убаюкивающе. Я открыл дверцу. Внутри — полка с парой яиц, засохший сыр, банка солёных огурцов (открытая, недельной давности) и тарелка с курицей-гриль, да сала кусок. Я принюхался. Курица, кажется, ещё не испортилась. Или испортилась, но на голодный желудок сойдёт.

Поставил сковороду на плиту. Конфорка постепенно нагревалась. Бросил туда кусок сала, разбил яйца, нарезал курицу. Жир зашипел, запах наполнил кухню. На секунду мне показалось, что я снова молод и живу с дедом, и он сидит за столом, курит трубку и говорит: «Гарр, не жалей масла, жалей время». Дед давно умер, а я всё жарю яичницу на сале и думаю о нём.

Позавтракал я прямо у плиты, стоя. Яйца были с корочкой, курица — суховата, но жир спасал положение. Запил эрзац-кофе — коричневой бурдой, которую гномы продавали под видом «натурального заменителя». Вкус был как у подгоревшего хлеба с сахаром, но кофеин работал. Я пожевал красную таблетку — дешёвую, стимулирующую — и почувствовал, как туман в голове рассеивается. Теперь можно было работать.

Оделся я быстро. Тёмные брюки, рубашка с закатанными рукавами — грязная, но другие в стирке, поверх — плащ. Амулет на шею, коробочку с таблетками в нагрудный карман, пистолет в кобуру под мышку. Проверил обойму — полная. Ключи от «Седого жеребца» в карман.

Выходя, я услышал, как за стеной тёмные эльфы снова затеяли ссору. Кто-то разбил тарелку. Я вздохнул и закрыл дверь на два оборота.

Офис «Когтистых логистик» располагался в подвале старого мясного склада. Я припарковал машину у обочины, среди ржавых контейнеров и грязных луж. Запах здесь стоял такой, что даже привычный нюх орка подводил — кровь, формалин, дезинфекция и ещё что-то сладкое, гнилое. Кристалл на моём амулете мерцал едва заметно, будто тоже морщился.

Дверь в подвал была приоткрыта. Я спустился по бетонным ступеням, покрытым трещинами, и толкнул обитую железом дверь.

Внутри было тесно. Стол, заваленный бумагами, стул на колёсиках, несколько коробок с надписью «Осторожно, хрупкое». На стене висел календарь с изображением полуголой эльфийки — прошлогодний. В углу стоял сейф — небольшой, серый, с механическим замком. Рядом с сейфом — телефон.

Краг сидел за столом и что-то строчил в накладной. Увидев меня, он кивнул, не отрываясь от работы. На нём был тот же замызганный пиджак, что и вчера. Галстук — с пятном, похожим на кетчуп. Волосы на голове стояли дыбом, как будто он только что встал.

— А, мистер Ворн, — сказал он, не поднимая головы. — Рад видеть. Я сейчас, только допишу.

Я не мешал. Прошёлся по кабинету, рассматривая обстановку. Всё было дешёвым, потрёпанным, но функциональным. Краг явно экономил на всём.

Вдруг телефон зазвонил.

Не магический кристалл с голосом, а самый настоящий, механический телефон с диском. Такие редкость в наши дни — большинство перешли на кристаллическую связь, где красные камни передают голос на расстояние. Но гоблины, как известно, бережливы. Этот телефон работал по старинке — через медные провода и маленький красный кристалл внутри корпуса, который питал микрофон и динамик. Когда звонок проходил, кристалл слабо мерцал в полутьме, и из трубки доносился скрипучий, искажённый голос.

Краг схватил трубку. Пальцы у него дрожали, а на лбу выступила испарина — телефонный шнур мелко трясся, передавая его нервозность.

— Да пошли вы! — заорал он. — Я вам не игрушка! Накладные у меня, понятно? Я их никому не отдам! Нет, я не боюсь ваших хоббитов! Да хоть самого Советника зовите — я с вами в суд пойду!

Он бросил трубку на рычаг. Красный кристалл внутри телефона погас. Краг вытер пот со лба и тяжело задышал.

— Извините, — сказал он, стараясь улыбнуться. — Клиенты. Вечно недовольны.

— Конкуренты? — спросил я.

— А? — он вздрогнул. — Да нет, просто один заказчик… неважно. Вы зачем пришли? Осмотреть офис чтоль? Осматривайте, только не мешайте работать.

Я кивнул. Начал с двери. Замок был обычный, механический, без магии. Дешёвый, такие ставят на все подвалы в Нижнем городе. Следов взлома я не нашёл — ни царапин на скважине, ни отмычек, ни магического воздействия. Значит, либо свой, либо профессионал с ключом.

Потом я подошёл к сейфу. Серый ящик, тяжёлый, привинчен к полу. Замок — на вид простой, сувальдный. Я наклонился и присмотрелся. На дверце, вокруг замочной скважины, были заметны царапины — свежие, металлические. Кто-то пытался вскрыть сейф отмычкой. Но попытка была неумелой: царапины шли криво, глубоко, с заусенцами. Дилетант. Или тот, кому дрожащие руки мешали сильнее, чем отсутствие навыка.

Я повернулся к Крагу.

— Где ключи от сейфа?

Он оторвался от бумаг. Кивнул в сторону стола.

— Здесь в столе. Нижний ящик, под фальшивым дном.

Я подошёл к столу. Выдвинул нижний ящик — в нём лежали старые квитанции, пустые конверты, пара карандашей. Пошарил рукой, нащупал неровность. Нажал — дно приподнялось. Под ним лежали ключи. Два — один от сейфа, один от входной двери.

Взял их, поднёс к свету. На ключах не было царапин — только лёгкие потёртости от нормального использования. Вор о ключах не знал. Иначе он просто открыл бы сейф, а не взламывал замок. Значит, кто-то посторонний? Или свой, но не знал про тайник? Или знал, но не успел воспользоваться?

Положил ключи на место, закрыл ящик.

— Вы говорили, что документы лежали в сейфе?

— Именно так, — Краг кивнул. — Все накладные. Я их на ночь всегда туда убираю.

— И в тот вечер тоже?

— Ну конечно. Я сам запер сейф, когда уходил. Ключ положил в стол, как обычно.

— Кто-то ещё знал про тайник?

Он задумался.

— Никто. Я никому не говорил. Даже работягам. Они думали, что ключи я с собой ношу.

— А вы их не носили.

— Нет конечно. Боялся потерять.

Я хмыкнул. Значит, вор либо нашёл ключи случайно, но тогда почему царапины на сейфе? Либо он не знал о ключах и пытался взломать. Или… или он нашёл ключи, но всё равно попытался вскрыть сейф для отвода глаз? Но зачем?