Многогранник

– И почему он? – глухо расплылось в темноте.

– Давай я расскажу…

……………………………………………………………………………………………………………………….....

Глава первая

– Мама, смотри: какая бабочка! – перед юным Амосом Эбейссом на долю секунды возникло крохотное существо с ярко-голубыми крыльями и щепоткой блестящего порошка на них.

Широкие, голубые, как лазурь, глаза мальчика внимательно следили за перемещениями нового друга; его взлохмаченные истинно чёрные волосы беспорядочно то падали, то поднимались при каждой попытке допрыгнуть до объекта влечения; тоненькие ручки и ножки двигались быстро, умело обходя все преграды из древних деревьев с нежно-розовой листвой и насыщенными кофейными стволами, которых в этом парке было не численно много: и иссини-небесные, и млечно-жёлтые, и фиолетовые, и красные, бардовые, светло-зелёные, бирюзовые и даже неизвестная гамма цветов сочеталась в одном из них, самом, казалось бы, молодом. Всё это гармонировало с радужным газоном и несколькими реками из шоколада, где каждая струйка была на вкус совсем отличима от смежной ей, где встречались течения с нежной карамелью и маленькими конфетками, лишь запах которых навевал мечты о мирном житие средь пастбищ с ездовыми единорогами и маленькими зайчатами, где живым было всё: начиная от неведомых зверюшек с пестрыми гривами и хвостами, плавно погружавшимися в потоки счастья, а затем резко вылетающими из них на несколько метров в высоту, и заканчивая самой природой, колоритной и мыслящей о создании прекрасного в столь необычном месте как Первые врата Абисмунди.

Это одна из трёх страт крохотной, одинокой, но обитаемой планеты прокрастианцев. Найти её несложно, гораздо сложнее понять, где она находится и где родилась, но если Вы заглянете за рамки обыденности и отдадитесь потоку кипящих перемен, то путь к ней станет прозрачен, как вуаль на ветру. Что же стоит знать о Первых врата, или как говорят местные, о Лэндсдриме? Ко всему вышесказанному можно добавить пару-тройку интересных фактов: во-первых, самое важное – это то, что живут здесь лишь дети до шестнадцати лет (вместе со своими родителями). Во-вторых, до ближайшей страты, страты Краптитлэнд, добраться можно лишь по достижению данного возраста (или же из-за определенных отклонений в принятых стандартах) и исключительно через пропускной контроль, именуемый бюррой и находящийся внутри плотной, розовой, гелеобразной завесы с поразительными размерами (как принято говорить у них: от земли до неба и обратно). И в-третьих, это место кишит превращениями чудесных созданий с одной или восьмью головами, с тремя парами крыльев или с одним крупным плавником во всё тело, с чешуйками или же с пушистой сладкой ватой вместо шерсти. Большая часть существ обладает различными способностями: некоторые меняют цвет, форму, могут создавать иллюзию присутствия там, где их нет; иные извергают огонь, воду или же все возможные виды цветов, а порой даже управляют воздухом и меняют самочувствие подобных себе. Да… этот мир необычный, странный, но именно поэтому здесь каждый ребёнок может найти свой лучик счастья и стать в мгновение кем бы то ни было.

– Милый, не убегай далеко: скоро пойдём домой; папа, наверняка, уже заждался нас с его любимым яблочным пирогом! – Мелисса, мать Амоса, пыталась докричаться до своего сына, но тот был уже далеко. Он пробегал кусты за кустами, поляны за полянами, ручейки за ручейками, пока не остановился посреди цветочной клумбы и не увидел вблизи ту необычную бабочку. Она показалась ему ещё красивее, чем пару минут назад: её крылья отливали на солнце алым свечением, таким тихим и спокойным, что, смотря на него, можно было забыть обо всём на свете и утонуть в омуте своих мыслей…

– Здесь нельзя стоять. Ты же знаешь, что истоптал все амелии, непробудный мальчишка? – вдруг резко послышался за спиной Амоса чей-то тоненький голос; он повернулся и увидел девочку лет пяти: светлый золотистые волосы были прилежно уложены, яркие голубые глаза внимательно сосредоточились на нём, а тонкие губы подчеркивали некое недоумение на её лице.

– Я шёл за бабочкой.

– Видела я, как ты шёл – летел вместе с ней, вот и не подумал даже заметить, что причинил боль этим цветочкам.

– Я не хотел, я просто шёл за бабочкой, ведь она такая красивая, я раньше не видел таких!

– Конечно, не видел: это же вид Ледяная вишня, таких совсем мало у нас! – девочка, казалось, переживала и была чем-то возмущена, но сдерживала это в себе; только густые нахмуренные брови выдавали её.

– А я и не знал. Теперь она ещё красивее!

Новая знакомая хотела точно сказать что-то, но вдруг остановилась. Они оба продолжали любоваться порхающим с цветка на цветок крошечным созданием.

– Подожди, а кто ты? – неожиданно спросил Амос.

– Мишель О’Роуз. Мой папа – энтомолог: изучает всяких насекомых и жучков, – девочка спокойно подошла к нему и протянула руку.

– Амос… Амос Эбейсс, мой отец изучает какие-то бумажки, – запнувшись, произнёс он и протянул руку в ответ, решив, что это крайне важно.

– А ты смешной. Ничего не знаешь, а побежал неизвестно куда, ещё и заблудился, – с едва заметной улыбкой, сказала Мишель.

– Я не заблудился, – с полной уверенностью попытался идти наперекор ей Амос, но оглядевшись по сторонам невзначай добавил: – Но ты же… тоже знаешь отсюда выход?

– Конечно, – подтвердила лукаво девочка. – Только ты лучше сойди отсюда – не наступи на ещё нетронутые цветы, – она потихоньку помогла ему уйти с поляны. – Пойдём уж, покажу тебе дорогу, которая все же короче, чем твоя, – и указала путь, по которому они тут же отправились.

Дети шли весело: по пути встречали трёхрогих оленей, быстро скачущих по склону горы, анибиров, существ с головой и крыльями дракона, стрекозообразных воробьёв, пчёл, похожих на кучку жевательной резинки, и бабочку с ярко-голубым крыльями, временами навещавшую их. Большую часть дороги они разговаривали о чем-то несерьезном, но вот Амос неожиданно задал вопрос:

– Почему ты здесь одна? – спросил он.

– Я не одна, – мигом отозвалась Мишель. – Я с папой, но он изучает еджусов в этом лесу, – и сразу же дополнила. – К слову говоря, ты же понимаешь, что вышел за пределы парка «Для детей и их родителей»?

– Ну да, я понимаю, – но раньше он не понимал. – А почему ты не с ним? – не унимаясь продолжал мальчик.

– Он собирает пыль еджусов, которая оседает на побережье Прозрачной реки; я пока решила прогуляться: не люблю скучать.

– А кто такие «еджусы», и почему ты не любишь скучать?

Девочка остановилась и, закативши глаза, сказала:

– А почему ты таких простых вещей не знаешь и задаёшь так много вопросов? Совсем не интересуешься миром и любишь лишь нарушать правила? – мальчик застыл в ступоре, не зная, что ответить. – Вроде, семь лет тебе, а все ещё несамостоятелен, – Мишель развернулась, шагнула, точно ей сейчас придётся вести за собой колонны военных, но, опомнившись, продолжила идти спокойно и едва покачивалась в белоснежном платье.

Амос с непониманием посмотрел ей в след и все же решил догнать своего путеводителя.

– Я знаю, что много спрашиваю… Просто ты такая маленькая и так много знаешь – меня это удивило, – после недолгой ходьбы в молчании сказал он и вдруг запнулся. – Я, знаешь, не… А, впрочем, откуда ты знаешь, сколько мне лет? – спросил вновь он.

– Ах, я увидела значок Высшей школы первого этапа на твоей кофте, а на нём цифру один, что говорит о твоём зачислении на первый курс, – с заметной усталостью, но и удовольствием отвечала Мишель. – Я же говорила, что мой отец – учёный, он часто рассказывает мне познавательные вещицы.

– Да, – размышлял, ничего не замечая, Амос, – родители сказали, что после неё я смогу много знать, и меня пропустят через барьер, а потом я стану как папа: буду работать с бумажками и обзаведусь семьёй, и побываю в отпуске…

– Разве весело всю жизнь отдать тому,– в этот момент Мишель остановилась и с печалью в глазах посмотрела на мальчика, – чего хотят другие?..-и отправилась дальше. – Мне кажется это бессмысленным. Хотя, смотри, мы уже пришли, – она указала рукой на светлую поляну с несколькими деревянными столами и стульями им под цвет, где уже сидела в роптании Мелисса и прочие взрослые с их детьми. – Что ж, – заключила девочка, – тебя определённо ждут.

– Мы ещё увидимся? – взволнованно спросил Эбейсс.

– Мой папа говорит: «Если судьбою суждено, то люди встрется и не раз, а если нет, то значит это к лучшему» – так что узнаем; тем более мне скоро тоже в школу. Пока, непробудный мальчишка, – девочка улыбнулась, но тут же погрузилась в размышления.

– Пока, Мишель О'Роуз,– быстро проговорил Амос и побежал в сторону компании, где была его мать.

Глава вторая

Высокая, на вид потерянная женщина лет двадцати пяти сидела в длинном золотистом платье, украшенном кружевными узорами, и пиджаке чёрного цвета с высокоподнятым воротом, который изящно описывал остроконечную окружность около её головы и застегивался лишь на одну пуговку с эмблемой двуглавого орла; одним из главных дополнений её образа была миниатюрная шляпа-вуалетка, едва крепившаяся на тёмные, убранные в низкий пучок волосы. Услышав радостные восклицания сына, бегущего из тени древних лесов, она тотчас же бросилась ему навстречу.

– Родной мой, Амми, куда ты так далеко убежал? – обнимая и целуя его, говорила Мелисса. – Я думала, что ты ушёл до соседней полянки с карамелью, но там тебя не оказалась. Я боялась, что ты покинул парк и заблудился. Где ты был? – взволновано спросила она.

– Я… Да… Я вышел из парка. Но я просто бежал за бабочкой и не заметил этого, но там я встретил девочку; кстати, вон она… – Амос указал на гущу деревьев, но там никого уже не было. – Но где? – шёпотом произнёс мальчик, не понимая, почему она так быстро ушла.

– Милый, там никого нет. Наверное, ты просто заплутал, испугался – вот тебе и показалось, что в лесу ещё кто-то был. Не переживай, пойдём домой: папа нас уже заждался, – поцеловав Амоса в лоб, Мелисса взяла его за руку, и повела его по ровной дороге домой.

Он часто оглядывался, надеясь, что Мишель будет там, но её там не было.

С происшествия в выходной день прошло отчасти более двух месяцев, а это значило, что завтра, в девять часов утра, на Перекрестной площади Высшей школы первого этапа к числу будущих магистров прокрастианских прав и страт обитания будет причислен сын великого господина, Авраама Эбейсса, Амос. Уже с вечера шла подготовка к церемонии вступления, в честь которой глава именитого семейства приказал всему обслуживающему персоналу организовать достойный званый ужин для приезжих гостей – каждый приверженец их рода должен будет преподнести дары в знак почитания традиций мира Абисмунди. И потому теперь на кухне кипели блюда для первой трапезы, в ванной омывали юного наследника, сквозь комнаты бегали придворные, и кругом звучал оркестр. В большой зал неслись угощения, накрывались столы, комнаты становились блестящими от света ночных лавгуд (мельчайших жучков цвета сотен бриллиантов), витражные окна доставали до небес и мерцали оттенками ночи. Виновник этого торжества в скором времени будет обязан выбрать своё предназначение, но сейчас, после долгого погружения в серебряные воды, Амос уединенно сидит в гостевой и гладит фиолетово-серого кота, пытаясь осмыслить происходящее. Ему интересно, что станет с ним после ритуала присоединения, что он должен будет делать в течение всей жизни, и как его выбор повлияет на дальнейшую судьбу. Никто ранее не говорил с юным господином об этом, но все с нетерпением ждали того дня, когда мальчик назовёт члена семьи, носящего звание кандидата той или иной лиги Нравственных убеждений; все, кроме него. «Вряд ли найдётся на этой планете прокрастианец, который по доброй воле пойдёт неведомо куда и неведомо на что,» – ещё не успел закончить про себя Амос, как вдруг в комнату зашёл высокий широкоплечий мужчина.

Авраам Эбейсс имел тёмные густые бакенбарды, подвивающиеся пряди волос вокруг чёрного цилиндра и добрые ярко-голубые глаза. Он никогда не скрывал своих истинных намерений, но почему-то остальные называли его лжецом. В этом, собственно, и была суть большинства прокрастианцев: им не являлось желанным познание души ближнего, ведь для них привычнее становилось её очернение – потому некоторые его боялись, но иные все же уважали.

– Что ты делаешь, сын мой? – с глубокой нежностью в груди спросил Авраам.

– Я тут думал на счёт посвящения… – ответил мальчик, сидя на подоконнике и смотря в окно парадной, где уже собралась толпа незнакомцев.

– И что же?

– Почему раньше мне об этом не рассказывали, лишь в прошлом месяце? – Амос печально посмотрел на него и плавно отвернулся в сторону окна. Ночь была туманная.

– Некоторые вещи остаются на протяжении времени незыблемыми, их важность заключается в памяти нашей. Традиции – тому пример; миллионы лет мы храним честь семьи, соблюдая порядок проведения церемонии. Тебе стоит понять, что есть мир за стеной бюрры, он слегка отличается от нашего, да и мы в нём слегка отличаемся. Предметы, явления, которые ждут детей там, могут испугать их, ввести в недоумение, – следующие пары фраз он проговорил быстро, словно они были заучены наизусть, – поэтому советом Высших магистров было принято решение о разделении потока информации по достижению возраста. В противном случае ваша тонкая душа могла бы надломиться и не выдержать всех невзгод той тяжелой жизни, – и вздохнув, продолжил более мягко. – Мы лишь оберегаем вас, не хотим, чтобы вы повзрослели раньше времени – пусть ваше детство будет нескончаемо лучезарно и безмятежно, пусть в вас горит живое пламя… Главное – не переживай, Амос: тебе открыты все двери, – заметно немолодой, но все ещё ослепительно красивый мужчина ласково потрепал его по голове.

– Понимаешь, папа, – начал после продолжительного молчания мальчик, – это так всё странно. Ещё вчера я с ребятами бегал в Комнате фантазий, был пиратом и покорял океан, потом выходил на улицу и смотрел на лавиронов, которые протекали сквозь тонкие щели и становились вдруг похожими на морских ежей, а в том месяце мне сказали, что я должен буду сделать выбор, который полностью изменит меня и направит на «верный путь». И что, вообще, за «верный путь»? Думаете, я понимаю? Мне же всего семь лет… Вы ничего не рассказываете, но готовитесь, словно хотите меня продать на супер-странно-дорогом аукционе или принести в жертву. Зачем столько всего и такая большая толпа людей, большую часть которых я не знаю? Может, я в чем-то провинился, и все твои слова – лишь способ меня запутать? – Амос говорил взволнованно и тревожно, в ходе речи он неожиданно вскочил и встал напротив отца.

Минуту спустя, набравшись терпения, Авраам учтиво ответил.

– Милый мой мальчик, ни за что на свете мы тебя никому не отдадим: ты – наше счастье, – мужчина вновь ласково посмотрел на сына, – поэтому запомни навсегда, Амос: что бы ни происходило вокруг, где бы мы ни находились, и что бы ни показалось тебе на первый взгляд, мы с мамой всегда будем любить тебя, – мужчина едва пошатнулся, казалось, будто он вспомнил неприятную вещь. – И знай же: нет ничего сильнее любви, ты это поймёшь со временем, когда она настигнет тебя уже на ином уровне, возможно, она тебя поглотит, возможно, заставит страдать… но так и должно быть, потому что только любовь открывает в нас… людей, – Авраам выглядел болезненно к концу своей речи.

– Но папа, я не понимаю, – начал было мальчик.

– Всё будет хорошо, главное – доверься нам, доверься мне, – в глазах уже немолодого мужчины виднелась печаль.

– Но ты так и не объяснил…

– Одевайся, скоро предстоит сделать важный выбор, – Авраам, словно не услышав слова мальчика, тотчас же собирался выйти из комнаты, но вдруг застыл на пороге. – Хм, а главное ж – не путай две разные любви: к нам и к ней. А то до конца жизни не разберёшься в себе, – и тут он окончательно захлопнул дверь за собой.

– И что это все значит? – от полного непонимания спросил сам себя Амос, слегка подпрыгнувши после громкого удара.

Ещё пару минут он находился в этой комнате практически один, но вскоре решил послушаться отца и направился выбирать праздничный костюм.

Коридор, по которому шёл Амос, имел причудливый вид: на полу лежали красные ковры с золотистыми оборками и странными узорами в виде львов, сросшихся со змеями; стены имели нежно-пастельные цвета с постоянно меняющимися контурными пейзажами, а потолок был покрыт лавгудами, под которыми виднелись фиолетовые облака из ваты. Юный господин быстро дошёл до места назначения и открыл высокие белые двери, ведущие в его покои. Это оказалась просторная комната с тремя окнами, между которыми стояли длинные млечные шкафы и маленькие тумбочки им под цвет; на тех, что повыше, были изображения женских рук. Справа от выхода находилась игровая зона, где лежали всевозможные плюшевые игрушки; над ними прикреплялась извилистая полочка, похожая на лазу с экзотическими фруктами, наверху которой стояли семейные фотографии, а внизу лежали дорогие машинки и солдатики в непонятном обмундировании; чуть левее стояли стол и кресло для будущих школьных занятий, но пока там лежали лишь рисунки мальчика: если приглядеться, то на них можно было увидеть талантливые работы в виде пейзажей или семейного портрета. По другую сторону комнаты находилась широкая кровать пастельно-кремового цвета с семью подушечками разных размеров и гардеробная, в которую уже то вносили, то выносили из неё маленькие костюмы Амоса.

– Bonne journée, юный господин! – перебирая коробки, сказала уже не молодая служанка.

– Bonne journée, Мадлен, – ответил печально Амос и прошёл в гардеробную.

– Что такое случилось? Неужели конфеты закончились или игрушка сломалась? – увидев грустное выражение лица мальчика, спросила задорно Мадлен.

– Нет, я просто раздосадован жизнью, – ещё печальнее произнёс мальчик.

– Ах-ха-х, ну что Вы, какая досада может быть в Вашем возрасте? Сущие пустяки, не более. Наденьте лучше вот этот костюм: он прекрасен, – перед ними оказался действительно потрясающий костюм, выполненный на заказ знаменитым мастером Элсэу Вердолчем вручную; пиджак персикового цвета, как и брюки, был усыпан мелкими звездам (лишь одна казалась побольше, та, что находилась по левую сторону, недалеко от воротничка) и имел украшения в виде золотых запонок; белая рубашка была точно покрыта алмазным порошком.

– Ого…– с широко открытыми глазами и ртом произнёс Амос.

– Ах-ха-х, до чего же я люблю детей: у вас несравнимо чистые эмоции. А то, вон, принесла Вашему отцу костюм ядовито-зеленого цвета с чёрными наклонными полосами, так он вместо восхищения сначала просмотрел вид запонок, да однородность звёзд. Да уж! – доставая белые лакированные туфли с обувного стеллажа, бренчала Мадлен.

– Не знаю, что с ним; сегодня странный какой-то, словно подменили, – с придыханием вырвалось у Амоса.

– У взрослых такое бывает, там… Ну, в общем, не важно где, но важно то, что Вы выглядите magnifiquement, – повертев мальчика перед зеркалами и пригладив ему волосы так, что он стал похож на мини-владельца казино, выдала женщина.

– Да, теперь пойдём делать «важный выбор» … Мадлен, а ты его делала? – заинтересованно спросил Амос.

– Конечно, кто его не делал? Все проходят через это, – уверенно заявляла та.

– И ты выбрала быть у нас служанкой? – без особого подтекста спросил мальчик.

Женщина вдруг перестала собирать коробки с украшениями, приготовленными для Амоса, и села на кровать.

– Ну как тебе сказать… Я не из тех, кто мог бы выбрать что-то ещё, даже если б хотелось… а мне тогда хотелось, – лицо Мадлен резко изменилось и приняло вид какой-то тоски.

– А почему ты не могла выбирать?

– Ах, какой же ты смешной, – вдруг опомнилась она и снова стала перебирать коробки, заодно говоря с мальчиком. – Моя семья, не как твоя, мы бедны отчасти, и поэтому мои родители не смогли бы оплачивать моё обучение в каких-либо других учебных заведениях, нежели в обычном «Принятом месте», да, так оно и называется: «Принятое место» – ну а почему – сам догадывайся.

– Но ты бы могла, если б у тебя было больше денег? – все ещё не отступался Амос.

– Да как тебе сказать… По факту – да, по реальности – нет.

– Это как?

– Да просто: за нас давно все предопределили и… – она вдруг снова переменилась в лице, но на этот раз её словно что-то взволновало, что-то крайне неприятное, – и знать тебе ещё рано: много знаешь – плохо спишь, ибо знания поглотят тебя и ночью, и при свете дня, и даже в ванной комнате. А теперь ступай: время подошло, – Мадлен не дала ему произнести и слова и точно вытолкала его за дверь.

– Что-то с ней не так… что-то с ними всеми сегодня не так, – определённо заключил про себя Амос, дивясь необычному поведению служанки.

Он шёл медленно, не желая быстро оказаться в банкетном зале, думал про нынешний день, про то, какими были другие дни, неожиданно для себя вспомнил Мишель: «Хм, где она сейчас, интересно… Пусть мне тогда и не поверили, но я точно знаю, что она существует. Или нет? Странно все,» – заключил мальчик и тут же наткнулся на открытую дверь семейной библиотеки.

– Ау-у, есть кто? – спросил было он, но ему в ответ заурчала лишь сова, висевшая возле пуфиков, стола и кресел.

– Да-а, пустота… Все либо на кухне, либо уже в зале.

– Уху, – ответила сова.

– Да, Пухля, никто-то ничего не рассказывает, – расстроенно пробормотал мальчик. – Эх-х, а помнишь, как мы тут перебирали полки вместе с папой и мамой? – и с грустью огляделся вокруг. – Да, я знаю, что мне следовало бы называть его отцом, но я не понимаю: зачем все это. Хоть маму можно называть мамой, а то если все начнут маму называть как-то по-другому, то и тут придётся делать, как все. Ну что это за жизнь, когда «делаешь то, чего хотят другие» ?.. О, да, Пухля, это слова Мишель: она умная, я как-нибудь тебя с ней познакомлю, если, конечно, встречу ещё. Я ж думал, что есть только одна школа, а их оказывается много, вроде как, – Амос все это время ходил в комнате с удивительно высокими потолками, которые словно опирались на громадные шкафы с книгами, но неожиданно остановился напротив растения с беленькими цветочками. – Смотри, здесь эсперансы завяли, – указал он. – Не поливают, что ли? Вот смотрю на них и думаю: что если все веселье с родителями после этого «торжества» тоже завянет… Поэтому-то они такие странные, что боятся перестать радоваться? Да пусть не бояться: я все равно буду их смешить. Но, а вдруг скачки в Комнате фантазий, забеги на анибирах, ловля лавгуд и многое другое действительно закончатся?.. Как же будет жаль.

Закончив рассуждения, Амос отправился дальше. На пути он встречал лишь двери – то открытые, то закрытые – но не тех, кого желал бы увидеть. Дойдя до самых широких и высоких дверей в этом доме, он остановился и подумал о чем-то радостном, и, минуту помедлив, с оглушающим шумом, вошёл в зал. Кругом раздались аплодисменты.

– И вот он – виновник этого торжества! – подобно нарастающей волне, которая тотчас же разобьётся о скалы, пронёсся сквозь тело Амоса эстрадный голос неизвестного мужчины. И снова разлились аплодисменты.

Вокруг этого мужчины стояли, или быть точнее, парили в невесомости шесть круглых столов, за которыми сидели представители шести разных семей, а, значит, и представители шести разных лиг Нравственных убеждений. Мальчик было сначала запутался и не понял, как ему дойти до родителей, которые находились по другую сторону зала, но сделав три шага к ближнему столу, он увидел, что круг разомкнулся и для него просияла звёздная тропа в самом что ни на есть буквальном смысле: она точно состояла из зажжённых небесных тел, которые влекли его за собой. Амос решил отдаться воле случая. Он шёл небыстро, рассматривал пришедших гостей: они казались ему подозрительными. «За каждым столом сидит суровый мужчина, в каком-то ядовито-цветастом костюме, украшенном то печатями, то блёстками, то ещё неизвестно чем, и белой рубашке, а рядом – женщина в белом, серебристом или светло-пастельном платье (под цвет костюма) и обязательно с милой шляпкой-вуалеткой; у всех на руках надеты перчатки, но только у шести мужчин за разными столами они белого цвета – интересно. Но кто придумывал этот дресс-код? Как всегда, Элсэу Вердолч? И чем он лучше Владислава Залесскова? Тем, что не из наших мест? Странный все они, ещё и смотрят так, будто я им сейчас жизнь изменю,» – думал про себя Амос.

В тот же момент к нему из-под лавгуд, летающих высоко над головами, спустился на переливающемся водяном диске тот незнакомый мужчина.

– Итак, все мы уже друг друга поприветствовали, как и этого «героя», ха-ха, поэтому перейдём к сути моего приглашения на этот званный ужин, – быстро и громко прозвенела его речь. – Я никто иной как посыльный. С некоторыми мы встречались давно; с детьми вашими – чуть недавнее. И потому большая часть знает, в чем заключается моя непыльная работенка: я составляю, закрепляю и увековечиваю договор мира Абисмунди, или современным языком говоря, договор «Трех этапов». Сегодня этому милому мальчику придётся подписать некий пакт, подтверждающий, что он, начиная с этого момента, учиться, растёт и живёт во имя цели общей, а точнее: во имя блага каждого жившего, живущего и того, кто будет жить после вас, но не после меня, ибо ж вы знаете, что я проклят на вечное существование, – мужчина одарил зал насмешливой улыбкой. – Так вот, чтобы все было в рамках общепринятых традиций, господин Авраам должен в волю своих возможностей подтвердить, что в силах объяснить существующий закон и то, для чего эти достопочтенные лица здесь собрались, и что они значат. Вы, Авраам Эбейсс, это подтверждаете? – с язвительным пренебрежением спросил тот мужчина, стоя спиной к родителям Амоса и глядя сквозь всех пришедших.