Жила-была Катька

Что такое «уволюсь»

Мама решила, что Катя созрела для чтения, когда той исполнилось четыре года.

Папа сомневался:

– А зачем Кате так рано читать? В школу пойдёт и научится.

– До школы целых три года, за это время ребёнок столько всего упустит! – возражала мама. – Да она сама хочет, все буквы в «Весёлых картинках» знает. Да, Катя?

Катька кивнула. Ха! Да чего тут не знать, легкотня! Буква «в» – это Карандаш с пилой. Палец ко лбу приставил – думает о чём-то. «Е» – Чиполлино. У него из головы луковые пёрышки растут, как у людей волосы. Очень удобно: захотел лука – сорвал и съел. Чиполлино наступил мышке на хвост, а она ничего, не пищит. Терпит. Буква «с» – это сыр, «ё» – крокодил с глазами… В детском саду никакими такими буквами не занимались, а ждать три года очень долго.

– Я букварь у Луниных возьму и буду учить, – сказала мама.

Она принесла синюю книжку со смеющимися первоклашками на обложке и открыла на странице с алфавитом.

Катя быстро выучила остальные буквы, которых не было в «Весёлых картинках», и уверенно рисовала их в тетрадке. А как дело дошло до слогов, чтение застопорилось.

Мама хмурилась:

– Мэ да а… как будет вместе?

– Ма, – подсказывал папа Кате, но та упрямо молчала.

Маму Катина тупость раздражала, и к концу урока учительница была порядком взвинчена, а ученица – в слезах и соплях.

– В кого ты такая глупая? – сердилась мама.

Катя задумалась. Дальних родственников она не знала, а близкие – вот они, рядышком.

Если бы Катя умела рисовать так же хорошо, как настоящие художники в книжках, она изобразила бы вот этот диван, маму с букварём и себя, с опущенной головой, тёмными хвостиками и бантиками – всё как положено.

– Мэ да а что будет?

В голове у Кати прояснилось.

– Будет… ма! Будет ма!

– Молодец, не совсем тупица, – выдохнула мама.

Катя одолела слоги и вскоре бойко читала Михалкова:

Я ненавижу слово «спать»!

Я ёжусь каждый раз,

Когда я слышу: «Марш в кровать!

Уже десятый час!»

Читать стихи было очень легко, потому что она и раньше знала их наизусть.

В детский сад Катя ходить не любила, потому что не было там ничего хорошего. Мальчишки дразнились и кривлялись, как ненормальные. Стоило человеку, то есть Кате, сесть порисовать, как Серёжка Моисеев непременно подбегал и отнимал коричневый карандаш, которым она только собиралась раскрасить лошадку. Моисеев зубы скалил и кривлялся совсем как мартышка, которую Катя видела по телевизору в передаче «В мире животных», только мартышка была смешной и симпатичной. Добрая потому что. Серёжка и вещи у Кати всегда отнимал, а летом нарочно испачкал ей руку смолой, когда в садике дорожки асфальтировали. Одним словом, не за что Катьке любить и детский сад, и Серёжку.

Вот и сейчас Моисеев подпрыгивал, корчил рожи, показывал карандаш и тут же прятал за спину.

– Катька! Катька! На, на, возьми!

Он сунул карандаш в рот, как будто закурил, и запел, паясничая:

На палубе матросы

Курили папиросы.

Один не докурил,

Собаке подарил.

Катя отвернулась. Ей и в голову не пришло жаловаться воспитательнице, она отомстила сама. Взяла бумажный листок и нарисовала маленького пузатого человечка с кривыми ногами и тремя волосинками на голове. На руках у него не хватало пальцев – ерунда! Одним больше, одним меньше… Из носа у человечка текло, изо рта торчали огромные зубы, а позади болталось что-то похожее на связку сосисок. Печатными буквами Катя подписала: «Это Серёжка», чтобы потомки знали, кто увековечен на рисунке, ведь все художники так делают. Нарисуют даму в шляпе и подпишут, что это дама в шляпе, а то вдруг забудут потом.

А Серёжка даже не понял, что он и есть этот нарисованный человечек, хотя несколько раз заглядывал Кате через плечо. Где ему догадаться, если буквы «а» от буквы «б» отличить не может. Пусть терпит, раз такой дурак.

Катя сложила листочек с портретом Серёжки в несколько раз и спрятала в карман. Такие рисунки она никому не показывала, особенно воспитательнице Галине Аркадьевне. Та, в отличие от Моисеева, буквы не путала. Вдруг она прочитает и маме нажалуется? Воспитательница вообще любила жаловаться. Каждый день говорила чужим мамам: «Ваш сын облил компотом девочку», «Игорь сегодня обкакался», «Саша плевался». А Катиной маме говорила: «Ваша дочка опять ничего не ела в обед». Или: «Катя не спала весь тихий час и мешала другим деткам».

Вот чего ещё не любила Катька, так это спать. Нет, ночью она спала, конечно, а не как тот мальчик из стихотворения, а днём сна у неё ни в одном глазу не было, как говорила бабушка. Ни в одном, ни в другом. Катька точно знала, что тихий час придумала вредная Галина Аркадьевна, чтобы все спали, а она могла закрыть застеклённые двери и спокойно пить чай со Светланой Ивановной, нянечкой.

Катя закончила раскрашивать лошадку зелёным цветом, получилось замечательно.

– Галина Аркадьевна, а зелёные лошадки бывают?

– Что? А, конечно бывают, – ответила воспитательница рассеянно и уселась на малюсенький стульчик, так что коленки у неё смешно торчали.

У Галины Аркадьевны было вытянутое лицо, выпуклые глаза, как у золотой рыбки в аквариуме, ярко-красные губы и чёрный узел волос на затылке. Подошла Светлана Ивановна, и они заговорили о чём-то непонятном.

– Я так устала, – сказала Галина Аркадьевна, – сил никаких нет. Уволюсь на… – И она добавила короткое слово.

Катька навострила уши.

– И я устала, – грустно согласилась нянечка, – мать всё говорила: «Учись, старайся, не то будешь в садике горшки мыть». И вот… – Она замолчала на полуслове и сказала совсем другим голосом: – Катенька, мама пришла!

И правда, мама пришла. Катька схватила рисунок с лошадкой и побежала к дверям.

– Мам, смотри, я сама нарисовала! А вот тут ещё и подписала.

Маме понравилось, конечно, она всегда хвалила Катины рисунки, потому что сама умела рисовать только утку одним заученным движением. Это её брат в детстве научил.

Катя бросилась к своему шкафчику с наклеенной ёлочкой и начала одеваться, сама. Мама только помогла застегнуть тугие пуговицы на шубе.

Хлопнула тяжёлая дверь, и Катя с мамой очутились в садиковском дворе, дошли до высоких кованых ворот, окрашенных чёрной краской. Студёный ветер трепал Катин помпон на шапке, колол лицо снежинками.

– Мам, я хочу тебе что-то важное рассказать, – вспомнила она. – Галина Аркадьевна сказала нянечке…

– Потом, доченька, вот на остановку придём, и расскажешь.

Мама подхватила Катьку на руки, и та уткнулась лицом в пушистый воротник со смешным названием – песец.

На остановке стояло много людей, тёмных, нахохлившихся, как воробьи. Прогрохотал красный трамвай, сияя фарами и окнами, увы, проехал он в другую сторону.

– Мам, сегодня в садике Галина Аркадьевна сказала Светлане Ивановне: «Я так устала, уволюсь на…» Я всё поняла, только не поняла: что такое «уволюсь»?

Голос у Катьки был звонкий, настоящее сопрано, как говорила музыкантша в садике, и то, что сказала Галина Аркадьевна, услышали все на трамвайной остановке. И рассмеялись. Дяденька в мохнатой шапке странно хрюкнул и зашёлся: хе-хе-хе!

Лицо у мамы пошло красными пятнами. Она сказала очень спокойно:

– Воспитательница устала и хочет уйти с работы. Это называется – уволиться.

– Она пойдёт в другой садик?

– Нет, куда-нибудь в другое место. Может быть, пойдёт в магазин хлеб продавать.

Катя представила воспитательницу в белом халате и колпаке, стоящую за лотками с хлебом, и легко согласилась:

– Пусть идёт в магазин. Мы от неё тоже устали.

Только бы Галина Аркадьевна не передумала!

– Мам, а с отрезанным языком можно петь?

– Н-нет… – насторожилась мама, – а почему ты спрашиваешь, Катенька?

– Галина Аркадьевна сказала, что возьмёт ножницы и отрежет мне язык, если я буду болтать, когда все спят. Мам, она обманывает, не слушай её. Димка Стрельцов не спал. Вот отрежет Галина Аркадьевна мне язык, а кто песню про снежинку на Новый год петь станет?

Обманщицей оказалась Галина Аркадьевна, потому что не уволилась. Видно, не взяли её хлеб продавать.

Друзья

Когда-то давно Катя жила в доме у бабушки с дедушкой. Не одна, конечно, жила, а с мамой и папой. Был у деда большой дом, а в доме – печка, которая называлась голландкой. Зимой, по утрам, мама говорила: «Не вставай, доченька, холодно. Сейчас дедушка печку затопит». И Катя лежала под одеялом, смотрела, как дед, топая галошами, несёт ведро с углём и растапливает голландку.

Теперь Катя переехала в новую квартиру, просторную и пустую, где было тепло безо всякой печки. Катя кричала: «А-а-а! У-у-у!» – и эхо отскакивало от стен, оклеенных скучными обоями, которые так и просили, чтобы их украсили принцессами, кошками и цветами. Из спальни была видна дорога и домики с треугольными крышами, заколдованные. Катя ни разу не замечала, чтобы из них кто-нибудь выходил, только вечерами в окошках загорался свет.

Она бегала по комнатам и таращилась на дом напротив, на детскую площадку с горкой и высоким турником, на котором какая-то тётя выбивала хлопушкой ковёр.

У Кати были соседи, разные. Наверху жили Колотухины, и она думала, что это не фамилия, а так просто. Как их ещё назвать, если они всё время колотят в стены чем-то тяжёлым, говорят, ремонт делают. Гвозди забивают, ковры вешают и ещё что-нибудь. Наверно, у Колотухиных все стены в гвоздях.

В квартире напротив жили Лунины: мама, папа, две дочки – Марина и Юля. Марина была недосягаемо старше Кати, на целых пять лет. Она бегала в школу, и Катька отчаянно завидовала и красному портфелю, и коричневой форме с кружевным воздушным фартуком, и тому, что Маринка не ходила в детский сад. Вот бы Катьке заиметь такое же коричневое платье, такой фартук и портфель с тетрадками! Как жаль, что до школы целых три года!

– Глупая! – фыркала Маринка. – Ты после садика пришла – и гуляешь, а мне уроки делать.

Катя согласилась бы делать уроки, лишь бы не ходить в детский сад.

Ещё в доме жили неинтересные взрослые мальчишки и девчонки, а были и вполне подходящие, чтобы с ними дружить. Вот, например, Алёнка Синицына с третьего этажа, белобрысый Женька, который Колотухин, толстяк Валерка по прозвищу Пузан.

С Женькой и Валеркой не то чтобы весело. В кукол они не играют, больше бегают с пистолетами, но эти мальчишки не такие противные, как Серёжка Моисеев, поэтому Катя с ними дружит.

Однажды папа позвал Катьку и сказал: «Принимай гостей!» – и завёл в комнату Алёнку, Пузана и Женьку.

– Ведите себя хорошо, – предупредил папа, – поиграйте во что-нибудь, а я на минутку к дяде Гене на четвёртый этаж. Дверь никому не открывайте.

Сначала они поиграли с Катиными собачками, кубиками и домиком из конструктора, потом просто бегали по комнатам и кричали: «А-а-а!» Потому что их мамы не разрешали кричать, а сейчас было можно. Никто не скажет: «Что ты вопишь? Я так устала, дай посидеть в тишине».

Женька заскочил в кухню и как вкопанный остановился у белого буфета. В верхнем шкафчике вместо дверок блестели стёкла, между ними мама просунула смешную картинку с голеньким малышом, топающим по песку. Мальчик был очень маленьким и не стеснялся того, что он без трусиков.

Женька увидел картинку и обрадовался:

– Голый! Валерка, иди сюда, смотри! Хи-хи-хи!

– Дурак, – обиделась Катька, – он ещё маленький. Мама говорит, что маленьким можно.

– А что тут у вас? – спросил Женька и дёрнул дверцу нижнего шкафчика.

Внутри, на полке, лежали две коробки шоколадных конфет «Птичье молоко». Их вчера принесла Катина мама и сказала, что это нельзя брать, это для какой-то тёти Иры, которую надо отблагодарить за сырокопчёную колбасу. Катя подумала: променять конфеты на колбасу – такая глупость!

Коробки были очень красивыми, тёмно-коричневыми, у нарисованных птиц топорщились золотые пышные хвосты, но Катька знала: коробки – не главное, важно то, что скрывалось внутри.

Женька открыл картонную крышку.

– Чего лезешь без спроса? – вскинулась Катька. Ей очень не понравилось, что Колотухин хозяйничал.

– Я только посмотреть… – прошептал Женька, – только понюхать…

Шоколадные конфеты тесно лежали в коробке и так сладко пахли, что и гости, и Катька никак не могли нанюхаться.

Алёнка с видом знатока показала на конфеты, завёрнутые в серебряную и золотую фольгу:

– Вот эти самые вкусные. Папа несколько раз приносил, ему на работе давали.

– А почему они так называются, «Птичье молоко»? – спросил Валерка и сглотнул слюну.

– Потому что их из птичьего молока делают, – ответил Женька, – доят разных воробьёв и конфетки лепят на кондитерской фабрике.

Катя очутилась как будто в облаке сладкого запаха, он пьянил и заставлял думать, что конфеты для того и сделаны, чтобы есть, а не смотреть на них.

Она тряхнула головой:

– Ну всё, хватит! Дай сюда, я спрячу.

– Погоди, Кать, – заискивающе улыбнулся Женька, – давай мы возьмём по одной! Вон их как много, тётя Наташа не заметит.

– Ну да, не заметит! Мама всё замечает.

И тут Алёнка встряла:

– А мы только по одной возьмём, а потом переставим пошире. Я всегда так делаю.

Катька подумала, что это предложение дельное. Из двух коробок вытащили конфеты в бумажках, по одной каждому, развернули золотистую обёртку и стали неторопливо лакомиться, растягивая удовольствие. Сначала обгрызли тоненькие пластики тёмного шоколада, а потом принялись за нежное и потрясающе вкусное суфле. Катьке и Алёнке досталась лимонная начинка, а Пузану и Женьке – шоколадная. Когда съели, поняли, что одной конфеты не хватило даже распробовать вкус.

– А ещё? – облизнулся Женька, и Катя ответила мамиными словами:

– Попа слипнется.

Женька стал уверять, что ничего у него не слипалось, даже когда он съел целый кулёк батончиков.

Катя расставила конфеты чуть посвободнее и убрала коробки в шкафчик.

– Всё, хватит, обойдёшься.

Немного поиграли в догонялки, потом в прятки, причём Женька с Пузаном полюбили прятаться в кухне: то за шторкой, то под раковиной, то за шкафом.

– Давай ещё по одной конфете съедим или по половинке хотя бы, – прошептала Алёнка Кате на ухо. – Мальчишкам ничего говорить не будем. Валерка и так толстый, а у Женьки зуб болит, его завтра в поликлинику поведут.

Катя подумала и согласилась. Если ещё одну конфету взять, тоже незаметно будет.

– Хорошо, пойдём прятаться в кухне.

Коробка стала подозрительно лёгкой. С самыми дурными предчувствиями Катька открыла крышку и обомлела: добрая половина конфет исчезла. Вот придёт мама, заглянет в шкаф и возьмёт «Птичье молоко», чтобы посмотреть и понюхать перед тем, как отблагодарить тётю Иру, и увидит, что конфеты кто-то основательно проредил.

Мальчишки отпирались и валили друг на друга. Пузан говорил: «Это Женька», Женька возмущался: «Это Валерка!»

– Вы оба виноваты! – заплакала Катька. – Из-за вас меня мама накажет! Это конфеты для какой-то тёти Иры…

Женька с Валеркой пристыженно замолчали.

– Ты не плачь, Кать, – тронул её за руку Женька. – У нас дома ириски есть, давай мы их в коробку сложим.

Катька захлопала мокрыми ресницами.

– Ириски на «Птичье молоко» совсем не похожи.

– Ну и что, что не похожи, они тоже вкусные. Тёте Ире понравятся. Вот я могу хоть сколько ирисок съесть.

– Давай… А твоя мама разрешит?

– А я ей не скажу, принесу под рубашкой. Ты не обижаешься? Давай помиримся!

Они сцепили мизинцы и хором прочли мирилку:

Мирись, мирись, мирись!

И больше не дерись.

Если будешь драться,

Я буду кусаться.

А кусаться ни при чём,

Я ударю кирпичом.

Кирпичом нельзя —

Мы с тобой друзья!

Женька выскочил в подъезд. Вернулся он не так уж скоро, с самосвалом на верёвочке и бумажным кульком под заправленной в шорты рубашкой.

– А машина зачем?

– Понарошку. Я маме сказал, что за самосвалом пришёл.

С ирисок сняли фантики и разложили на белой кальке. Конечно, было видно: конфеты разные, а так не делают, чтобы в одной коробке лежали дешёвые карамельки и дорогие шоколадные конфеты.

Женька поморщился:

– Эх, надо, чтобы все конфеты одинаковые были. Давайте ириски положим в две коробки, а шоколадные съедим. Тётя Ира подумает, что так и надо. Может быть, она «Птичье молоко» никогда не пробовала.

– А мама тоже так подумает? – скривила губы Катька.

– Да она и коробки открывать не будет. Она что, конфет никогда не видела?

Это было разумно, и у Катьки появилась кое-какая надежда. Все шоколадные конфеты поделили на четверых и съели. Сначала с удовольствием, потом через силу, уничтожая их как врага. В коробки доложили ирисок и убрали в шкаф. И очень вовремя. Не успели гости отмыть руки и губы от шоколада, как вернулись папа с мамой. Валерка с Женькой посмотрели на Катину маму, переглянулись и засобирались домой. Алёнка тоже шмыгнула за дверь.

«Трусы несчастные, – подумала Катя, – боятся, что им влетит». Она легла на кровать, завернулась с куклой в одеяло.

«Мамочка, не вспоминай ты про эти конфеты, – умоляла про себя Катька, – невкусные они совсем. Не открывай их, ладно?» Ей стало себя очень жаль, и она захлюпала носом. Обидно. Если б не Женька, который без спроса полез в шкаф, она бы и посмотрела на эти конфеты.

Мама хлопотала в кухне. Подогрела картошку и котлеты, разложила по тарелкам.

– Катя, обедать! – позвала она.

Катьке после сладкого совсем не хотелось есть, и она страдала над своей порцией, ковыряла вилкой пюре.

– Сейчас поедим, и пойду к Колотухиным, конфеты отдам. Им и одной коробки хватит, а мы сейчас чаю с «Птичьим молоком» попьём.

Ой. Потолок, казалось, стал ниже и опустился прямо на Катьку. Она съёжилась на табуретке.

– Ты чего? Живот болит? – забеспокоилась мама. – Нет? Ну ладно, ешь быстрее. Уже всё остыло.

Она открыла дверцу шкафчика и достала коробку конфет.

– Пахнет-то как… м-м-м… – зажмурилась мама. – Умеют же делать, когда захотят.

Она сняла картонную крышку, ахнула и долго смотрела на ириски, даже взяла одну и поднесла к самым глазам.

– Вот же сволочь! – с чувством сказала мама. – Я купила у Галки «Птичку», целый рубль переплатила, а она что сделала!

– А ну-ка, Наташа, вторую коробку посмотри, – приподнялся папа, но мама и без подсказки достала из буфета «Птичье молоко». Там тоже, разумеется, оказались ириски.

– Этого не может быть… – прошептал папа.

Катьке захотелось провалиться сквозь пол. Раз – и нету её.

– Почему не может быть? Ты думаешь, Галка такая честная и её на кондитерской фабрике обманули?

– А ты открывала конфеты?

Мама ответила, что не открывала. При Галке было неудобно, а потом она убрала их в буфет и забыла.

– А я открывал, – с нажимом сказал папа, – там «Птичье молоко» было, во всяком случае, утром. Я одну попробовал.

Мама посмотрела на Катьку:

– Ты не знаешь, куда делись конфеты?

Та соврать не смогла, потому что «боженька ушко отрежет», как стращала бабушка. Катька молчала, только щёки полыхали.

– Катя?

Она всхлипнула и разразилась слезами.

– Это не я… Это Женька с Валеркой первые начали, а нам с Алёнкой мало досталось… Потом Женька сказал: «Давай ириски положим, они тоже вкусные». Ы-ы-ы-ы…

Папа захохотал.

– Ну вот, – сквозь смех сказал он, – хотела Иру Колотухину отблагодарить, считай, что уже отблагодарила!

Мама побледнела:

– Вы съели две коробки на четверых?

– Да чего там… – задыхался от смеха папа, – по десять штук каждому!

Катька замотала головой:

– Нет, мы с Алёной только пять штучек… нет, шесть или семь…

Мама закрыла коробку.

– Теперь живот заболит, сейчас дам тебе касторки. Надо Колотухиным и Русаковым сказать. Это же вредно столько конфет сразу!

Она бросила недопитый чай и ушла. А позже стало слышно через потолок, как завопил Женька.

«Видно, попа у него всё-таки слиплась», – догадалась Катька.

Маленькая и с ножками

Наступила суббота, самый любимый Катин день, потому что не надо было идти в детский сад. Воскресенье тоже хороший день, но не такой, потому что в садик идти уже завтра. Вот бы всю неделю была суббота!

Папа съел омлет, попил чай и собрался в гараж чинить машину.

– Ну и хорошо, хоть уберусь спокойно, – сказала мама, как будто папа только и делал, что мешал ей спокойно пыль вытирать.

Папа ушёл, мама спокойно пылесосила и мыла полы, а Катя в своей комнате играла с бумажной гирляндой со снеговиками, которую в Новый год вешают под потолком. Гирлянда растягивалась гармошкой, и Катя возила её по полу, сворачивала дугой.

И тут мама заглянула, уже одетая в пальто.

– Я быстренько в магазин сбегаю, куплю колбаску и пирожные. Если тётя Валя придёт, ты ей открой, а больше никому, ладно?

Тётя Валя – это мамина сестра. Она полная, громкоголосая и когда говорит, то всегда руками машет.

– Ладно, – согласилась Катька.

Она большая и самостоятельная, ведь пятый год пошёл. В розетки не полезет: знает, что они бьют током; газ открывать не станет, со спичками баловаться не будет, да их всё равно прячут высоко, в шкаф.

Мама включила телевизор и ушла. Катя забралась с ногами на диван и несколько минут прилежно смотрела «АБВГДейку», но вскоре заскучала: передача ей не нравилась, неинтересная.

Катька открыла шкаф с одеждой и вытащила новую курточку, которую мама привезла из Москвы, ярко-оранжевую, с блестящей пряжкой на пояске и нашивкой на рукаве – тигриной головой. Катька визжала от восторга, когда первый раз увидела куртку, и хотела надеть обновку в гости, ведь не зря купили. Папа говорил, что ещё холодно, пусть куртка лежит до весны, а Катька дулась и бубнила, что никогда не мёрзнет.

Мама посмотрела в окно и вдруг легко согласилась. Сказала: ладно, иди в куртке. Катька, радостная, надела курточку поверх кофты, застегнула поясок, полюбовалась на себя в зеркало.

Вышли из подъезда, и шагов через двадцать-тридцать Катька почувствовала, что мёрзнет: ветер продувал лёгкую куртку насквозь, швырял в лицо колючие снежинки.

– Холодно? – спросила мама.

– Н-нет… – неуверенно ответила Катька.

– Может, вернёмся?

Она сконфуженно кивнула. Да, папа прав, для обновки время ещё не пришло.

Катя со вздохом засунула куртку обратно в шкаф. Шмыгнула в кухню, подтащила табуретку к раковине и открыла кран. Вода была тёплой и приятной. Катя принесла куклу и устроила ей душ. Капли летели на платье и пол.

И вдруг она увидела, как из-под раковины медленно выползла маленькая букашка. Катя смотрела на неё во все глаза. Букашка была очень страшной, с короткими усами и множеством лапок. Катька завизжала, как будто её резали, скатилась с табурета и забилась в угол.

– Катя! Катя! Что такое?! Открой мне! – В дверь колотила и звонила тётя Валя, но Катька зашлась в крике и ничего не слышала. Она опомнилась, когда её подхватила на руки мама и прижала к себе.

– Что случилось, Катя?!

Катька, икая, показала пальцем на раковину.

– Т-там была такая м-маленькая и с н-ножками!

– Мокрицу увидела или таракана, – догадалась мама, села прямо в пальто на мокрый пол и заплакала. – Господи, я чуть не поседела! С улицы услышала крик, припустила бегом. Думала, что Катя порезалась и кровью исходит.

– А я чуть штаны не обмочила! – сказала тётя Валя.

Она тяжело опустилась на табурет, отдышалась и прохрипела:

– Ой, дай попить, Татка. У тебя святая вода есть? Как бы Катя заикой не осталась.

Через полчаса выяснилось, что заикой Катька не осталась. Она успокоилась и болтала безо всякого заикания, но лицо её перекосило, рот съехал в сторону со своего законного места.

Мама заметалась: что делать? Выходной, поликлиника не работает.

– Вези в больницу, Татка, – сказала тётя Валя. – А, вспомнила! На той же остановке бабка одна живёт, испуг лечит. Я к ней Жорку возила.

Катька спросила, не к бабушке ли они поедут, и мама ответила, что к бабушке, но к другой, не Катиной. Её одели и замотали лицо шарфом. Кате это не нравилось, а мама всё поправляла шарф и говорила, что так надо.

Бабка жила недалеко, всего в трёх остановках. Она пропустила маму с Катькой в тесный коридорчик, посмотрела и покачала головой: «Как же её угораздило?» Катька не видела, что делала бабка, только слышала шёпот и позвякивание над головой жестяной миски.

– Какое-то насекомое девочку напугало. Клопы есть у вас тараканы или мокрицы?

– Она была маленькая и с ножками, – осмелилась подать голос Катя.