- -
- 100%
- +
Глава 1
Навалившаяся темнота постепенно рассеивается, я открываю глаза-бусинки и смотрю на проблески голубого неба через колышущиеся над головой высоченные стебли травы. Всё яркое, пёстрое, мне никогда не приходилось видеть такого буйства красок. Встряхиваюсь, отталкиваюсь лапками от большого камня и взмываю высоко в облака.
Тишина… Я лечу над землёй, широко раскинув руки-крылья, внизу мелькают квадратики полей, извилистая полоска реки, щёточки лесов, жёлтая степь, города… Меня распирает от ощущения полного счастья, хочется кричать и петь. Рот становится острым и твёрдым, как птичий клюв, и из горла вырывается жизнерадостная трель: чиу-чиу- чиу!
И вдруг – боль. Я пугаюсь и падаю вниз, широко открыв клюв, ветер ломает мне крылья. С ужасом вижу, как стремительно приближается земля, сжимаюсь в комок от страха, ожидая удара.
– Реакция на боль есть, Анатолий Сергеевич, – прозвучал будто издалека женский голос.
– Очень хорошо, будем надеяться, что выкарабкается, – ответил приятный мужской баритон. – Второй куда меньше повезло, ни на что не реагирует…
Что-то звякнуло, зашуршало, и голоса стихли. Я осматриваюсь, кручу маленькой головкой, расправляю крылья и снова взмываю в небо. Опять вижу сверкающую на солнце ленту реки, зелёные леса и тёмные верхушки гор. Чиу-чиу-чиу! Это и есть счастье…
***– Катенька, глюкозу внутривенно.
Мягкие шаги, чьё-то чужое дыхание, тихий шелест, позвякивание металла о металл… Сон это или явь? Я чуть шевельнула головой и чувствовала какое-то неприятное ощущение в горле, будто там застрял инородный предмет. Надо открыть глаза. Надо сделать над собой усилие и открыть глаза. Мысленно сосчитала до трёх и подняла веки. В глазах стояла пелена, как от яркого солнца.
Я лежала под лёгкой простынёй на металлической, сложной конструкции кровати, с поручнями и высокими трубчатыми спинками. Правая рука была зафиксирована, от локтевого сгиба, заклеенного пластырем, тянулся тонкий провод капельницы. Из носа торчала короткая трубка, при малейшем движении вызывающая рвотные позывы. В изголовье светились мониторы и приборы неизвестного мне назначения, по обе стороны – такие же металлические кровати, только никем не занятые; маленький столик на колёсиках для инструментов. Я вздохнула: всё ясно как божий день, это больница, точнее – реанимация. До сегодняшнего дня мне везло не знать этого места.
Снова послышались мягкие шаги, я увидела молодую женщину в голубой блузе и брюках, наверно врача или медсестру.
Заметив мой осмысленный взгляд, она ахнула, выскочила из палаты и вскоре вернулась с мужчиной, симпатичным и не старым, в такой же голубой форме.
– Очнулись? – обрадованно улыбнулся он. – Прекрасно. Как себя чувствуете, беспокоит что-нибудь?
К удивлению, меня ничего не беспокоило, чувствовала я себя хорошо, как уже давно не было, мешала лишь несильная боль в ноге и рёбрах, да ещё эта трубка в носу, поэтому мотнула головой: нет.
– Меня зовут Анатолий Сергеевич, врач-реаниматолог. Сколько пальцев показываю?
Я посмотрела на его выставленные пальцы, обтянутые тонкой перчаткой:
– Три. Почему я здесь? Я больна?
Он посветил маленьким фонариком в глаза, проверяя реакцию зрачков, и сказал:
– Вы попали в ДТП. Помните?
В голове возник калейдоскоп сменяющихся картинок: люди пропускают поток машин на пешеходном переходе, какой-то мальчишка в синей майке выбегает на проезжую часть. Я охаю, внутренне сжавшись от страха, вдруг получаю толчок в спину и падаю на дорогу, растопырив руки. Вижу автомобиль, круглые от ужаса глаза водителя, его перекошенный, открытый в немом крике рот. Потом боль волной обдала тело и всё погрузилось в темноту.
– Помню… На меня наехала машина, – выдохнула я и откашлялась. Голос показался мне хрипловатым, низким, не моим.
– К счастью, она вас не задела.
– Не задела? – не поверила я. – Тогда почему я здесь?
– Вы долго были без сознания. Мы ещё понаблюдаем, сделаем обследования… Если всё будет хорошо – переведём в отделение. Жалобы есть? Что-нибудь беспокоит? – Анатолий Сергеевич бесцеремонно откинул простыню, и я зажмурилась от стыда.
– Нога болит… и вот здесь. И с голосом что-то не то.
– Что с голосом? – насторожился врач.
– Хриплый, какой-то не такой.
– Это от сухости и зонда, потом пройдёт… Вы курите?
– Боже упаси. В моём-то возрасте…
Он улыбнулся, будто я сказала что-то смешное.
– Отдыхайте… Да, вам просили передать, что с сыном всё хорошо, он жив и здоров.
Я посмотрела непонимающе:
– С каким сыном? У меня дочь… Господи, что случилось?
– Дочь? – Анатолий Сергеевич удивлённо поднял брови. – Я наверняка не так понял. Не переживайте и не волнуйтесь, с ней всё хорошо.
Они с медсестрой прошли за перегородку в конце палаты. Я тоже посмотрела в ту сторону, но ничего не увидела, лишь край трубчатой кровати и чьи-то ноги, укрытые простынёй. Значит, я здесь не одна. Медленно обвела взглядом помещение, скользнула глазами по потолку, загляделась на мониторы. Зафиксированной руке было неудобно, затекла без движения. Я пошевелила пальцами…
Удлинённые ярко-розовые ногти, какие-то выпуклые, не похожие на настоящие, с мастерски нарисованной божьей коровкой – это были не мои ногти. Да что ногти, пальцы не мои! Не узловатые, покрасневшие, а ровные и белые. Кисть тонкая, с родинкой на запястье. Господи, это галлюцинация? Ну конечно, у некоторых препаратов есть такое побочное действие.
Зажмурилась, уговаривая себя успокоиться, открыла глаза, поднесла руку к самому лицу. Божья коровка с чёрными точечками на крылышках блестела на отполированном розовом ногте.
Беззвучно подвывая и задыхаясь, я откинула простыню и увидела вместо своего тела чужую загорелую женщину с маленькой грудью и длинными ногами (на бедре красовался большой болезненный кровоподтёк), с крупными, почти мужскими ступнями.
Не может быть! Не доверяя глазам, точно слепая, я ощупала лицо и не узнала его. Закашлялась, вытянула трубку из носа и прохрипела:
– Помогите… помогите кто-нибудь…
– Что случилось? – Встревоженная медсестра заторопилась к моей койке. – Зачем зонд выдернули?
– Рука… рука…
– Затекла? – Она развязала фиксирующий бинт. – Вот так лучше.
– Рука не моя, всё не моё!
– Успокойтесь, Мила.
Почему Мила? Милой меня называл только покойный муж, для всех остальных я Люся или Людмила Павловна.
– Зеркало… у вас есть зеркало?
Медсестра скрылась за дверью и вернулась с маленьким круглым зеркальцем. Волнуясь до подрагивающих рук, я поднесла его к лицу и увидела в отражении выпуклый лоб с прилипшими прядями осветлённых волос, тёмные чужие глаза с голубоватыми кругами, крупный курносый нос, неестественно чёрные, будто приклеенные брови. Желтоватые волосы не скрывали оттопыренных ушей с большими мочками. Я чуть повернула зеркало и увидела полные губы, приоткрывающие ряд искривлённых зубов. Господи! Это не моё лицо!
Зеркало упало на простыню.
– Что-то не так? – спросила медсестра.
– Всё не так! Это не я, не мои руки, не моё тело, не моё лицо! Что вы со мной сделали?!
– Успокойтесь, прошу, у вас галлюцинация, такое бывает, – сказала медсестра и выглянула в коридор. – Анатолий Сергеевич, подойдите!
***– Назовите своё имя.
– Пантелеева Людмила Павловна.
Врач протянул руку и взял со столика чью-то историю болезни. Я проследила за ним глазами и успела ухватить начало размашисто написанной фамилии: «Панте…» Доктор бросил на медсестру испепеляющий взгляд и сунул в ей руки историю.
– Зачем вы читали чужие документы? – пожурил он меня.
– И не думала. Пантелеева – это я.
– Вы? Людмила Павловна, шестьдесят четыре года?
– Всё правильно.
– Ну вот… А я-то надеялся, что без последствий обойдётся. Вы помните тот день, когда случилось ДТП? Расскажите.
– Я пошла в магазин купить кое-что из продуктов.
…Дел у меня всегда невпроворот. Многие думают, раз пенсионерка, то лежит себе на диване и в потолок поплёвывает. Есть, конечно, и такие. Либо на диване бока отлёживают, либо на лавке у подъезда юбки просиживают, а на самом деле – сплетничают. Хотя какие сейчас юбки? Подавляющее большинство женщин, даже пожилых, носят брюки. Я не осуждает, боже упаси. Удобно – носите.
Мне сплетничать некогда. Сад отнимает много времени и сил: надо высаживать рассаду, сеять редис и морковку, подкармливать, рыхлить, поливать, пропалывать… Хлопотно, конечно, но лучше так, чем с утра до вечера на лавке спле… общаться. И зимой нахожу себе занятие. Работаю за компьютером, вышиваю крестиком, совершенствуюсь в кулинарии.
– Здравствуйте!
– Здравствуй, Люся. Куда собралась? В сад?
Ох и любопытные эти соседки!
– Нет, в магазин.
– За продуктами?
– За продуктами.
Магазин от дома недалеко, только дорогу перейти. Очень удобно. Я дождалась зелёного сигнала светофора, пересекла проезжую часть вместе с толпой пешеходов и заторопилась к стеклянным раздвижным дверям гипермаркета. На входе взяла красную пластиковую корзинку и пошла по отделам.
Так… Хлеб, яблоки (свои, садовые, ещё нескоро будут), яйца в картонной упаковке и сардины в масле. Да, ещё не забыть молоко.
Возле витрины с йогуртами ревел мальчишка лет шести-семи, прижимая к себе какой-то десерт в стаканчике. Обычное дело, дети часто выпрашивают что-нибудь у родителей, прибегая к слезам. Но мать мальчишки, молодая женщина с осветлёнными короткими волосами, упорно держала оборону.
– Положь на место, кому сказала! – рявкнула она.
Порадовавшись про себя, что моя внучка никогда не устраивает истерик в магазинах, я подхватила пакет молока и заторопилась к крайней кассе, где в очереди топталось человека четыре или пять.
– Пропустите с ребёнком! – раздался над ухом резкий голос. Ротой бы командовать с таким голоском.
Я прижалась к ленте. Мазнув по спине корзинкой, мимо протиснулась мать с мальчишкой из молочного отдела.
– А где же ребёнок? – удивилась я, ожидая увидеть грудничка на руках или в коляске.
Она подтащила зарёванного сына.
– А это кто, не ребёнок, что ли?
Я мельком глянула в наглые раскосые глаза, вперившиеся в меня из-под завитой чёлки, и отвернулась. Женщина поняла, что из очереди её выталкивать не будут, нервно и быстро выложила товар на ленту.
– Ну куп-и-и… – противно канючил мальчишка, дёргая карман её голубых брюк.
– Сейчас порвёшь! – Раздражённая мать ударила его по руке, мальчишка зашёлся в крике.
Покупатели принялись разглядывать жевательную резинку и конфеты на витрине, рекламу соков и воды под потолком – делали вид, что всё происходящее их совершенно не касается. Но вот, слава богу, молодуха расплатилась и ушла, уволакивая за руку плачущего ребёнка и награждая его подзатыльником.
По пути я зашла в аптеку, купила лекарства от давления и для пищеварения, крем от мозолей. Теперь можно идти домой.
Стоя на пешеходном переходе, я снова услышала этот ноющий голос:
– Ну ма-а-ам…
Скосила глаза и увидела нервную мать из гипермаркета. Не расстанемся мы сегодня никак! Повесив пакет с продуктами на руку, она уткнулась в смартфон и быстро-быстро тыкала пальцем с наманикюренным ногтем по экрану. Мальчишка цеплялся за сумку и кривил губы.
– Сейчас ты у меня получишь, – пообещала родительница, не отрываясь от телефона.
Дальнейшее произошло молниеносно. Мальчик дёрнулся, бросил полный ненависти взгляд на мать и двумя скачками оказался на проезжей части. Кто-то за спиной охнул, раздались крики, слившиеся в один. Я почувствовала сильный толчок и, вытянув вперёд руки, полетела на дорогу. Хлопнулся рядом пластиковый пакет, потёк по асфальту белый молочный ручеёк. Визг тормозов, перекошенное лицо водителя, пытающегося уйти от столкновения… и темнота.
Глава 2
– Это всё, что вы помните? – нахмурился врач.
– Да.
– Мила Михайловна, возьмите ещё раз зеркало и посмотритесь в него, не бойтесь. Кого вы видите?
– Я вижу не себя, если вы об этом.
– А кого же?
– Одну истеричку.
Он рассмеялся и похлопал меня по руке:
– Самокритика – дело хорошее, если в меру. Мила, я настоятельно прошу вас больше так не шутить. Кома – очень серьёзный диагноз, для многих это билет в один конец. Вам повезло, да… Но последствия бывают самыми разными, в том числе различные нарушения памяти. Если шутка затянется, то вам потребуется консультация и психиатра тоже.
Я подавленно молчала. Он принял это за знак согласия, кивнул и вышел за дверь.
Выждав минуту, я выбралась из кровати сложной конструкции, удивляясь, как легко двигается тело, что не болят суставы, беспокоившие меня много лет. Завернулась в простыню и босиком, на цыпочках двинулась к перегородке, которая притягивала меня как магнитом. Сейчас я всё узнаю.
На точно такой же кровати, окружённое мониторами, с прилепленными к груди датчиками, с широкой трубкой во рту, лежало моё тело, укрытое простынёй. Дрожащей рукой я приподняла ткань… Никакой ошибки, тело было моим.
Оглушённая и раздавленная, я по стеночке побрела обратно, перелезла через поручни кровати. Видеть саму себя в беспомощном состоянии, может даже умирающей… это ужасно. Это слов не подобрать.
В ту ночь мне было не до сна, сотни мыслей не давали покоя. Я плакала, жалея себя, настоящую, и ненавидела эту истеричку Милу, которая толкнула меня под машину. Случайно, скорее всего, но от этого ничуть не легче.
Медсестра проверила приборы и вышла за дверь. Я воспользовалась её отсутствием, чтобы ещё раз выбраться из кровати и пройти за перегородку, постоять рядом с… собой. А как ещё скажешь?
***– Доброе утро. Ну как, вы готовы? – Анатолий Сергеевич улыбался, заложив руки в карманы своей голубой блузы.
– К чему? – испугалась я и натянула простыню до подбородка.
– Как – к чему? К переводу в отделение. Сейчас вас отвезут.
Медсестра принесла большой пакет, в котором оказались бельё, майка, тонкие синтетические брючки, тапки, полотенце, средства гигиены в прозрачной косметичке, документы в пластиковой папке и старый кнопочный телефон с зарядником.
Я удивилась:
– Откуда это?
– Ваш муж принёс.
– Мой муж? – глупо спросила я. – Он умер…
Медсестра, к счастью, не расслышала последней фразы.
– Разумеется ваш, не мой же.
До сих пор мне не приходило в голову, что у этой Милы есть супруг, ребёнок, наверняка даже не один, родители, родственники, свёкры, собаки-кошки… Есть дом, где она жила, работа, детский сад, куда она водила сына; салоны красоты, где ей делали маникюры-педикюры. Я почему-то считала само собой разумеющимся, что вернусь в свою квартиру на улице Парковой.
– Одевайтесь, сейчас поднимем вас в отделение.
Я натянула трусы и лифчик с кружевами, снова изумляясь тому, как двигается по моей воле чужое тело, этим тонким рукам и ногам с ярко накрашенными ногтями. Досадливо морщась, надела обтягивающие штанишки и белую майку с надписью: «Все люди как люди, а я суперзвезда». Бросила прощальный взгляд на перегородку, за которой лежало моё несчастное тело, подключённое к ИВЛ и облепленное датчиками.
– Садитесь сюда, – медсестра указала на кресло-каталку с чёрными поручнями и подставками для ног.
– Зачем? Я могу сама идти.
– Затем, что так положено, чтобы вы не упали и не получили новых травм.
Я уселась в кресло, пристроила на коленях пакет с вещами. Мы покатили в коридор, где едва не столкнулись с девушкой, разговаривающей с врачом.
Это была Вероника, моя дочь. Я впилась взглядом в родное, такое усталое лицо, в её глаза с голубоватыми полукружиями теней.
– Вероника…
Она посмотрела в мою сторону, но, кажется, никого не увидела, таким отсутствующим и отрешённым был её взгляд.
– … состояние стабильно-тяжёлое, поддерживаем, – услышала я конец фразы.
– Можно зайти в палату? – спросила дочь и часто-часто заморгала, чтобы сдержать слёзы.
– Нет, этого нельзя.
Коридор, лестница, люди – всё поплыло перед глазами, закрывающиеся двери лифта превратились в мутное радужное пятно. Я всё ещё видела Веронику, слышала её голос.
В отделении меня с рук на руки передали постовой медсестре. Та приняла документы, мельком глянула на титульный лист истории болезни и коротко бросила:
– Чурбанова… в четвёртую палату.
Так я узнала «свою» фамилию.
Из четырёх коек занята была только одна: на подушке лежал кулёк из свёрнутой одежды, на тумбочке – коричневая косметичка и керамическая кружка с ручкой в виде фигурки лисы.
Первым делом я вытащила из пакета телефон и пластиковую папку с документами, привычно стала шарить по покрывалу рукой, разыскивая футляр для очков, которого не было, разумеется. Очки оказались не нужны: зрение у Милы было хорошим.
Её паспорт… Чурбанова Мила Михайловна, тридцати пяти лет. Зарегистрирован брак с Сергеем Васильевичем Чурбановым тридцати восьми лет. Имеет сына Степана, проживает по адресу: улица Космонавтики, дом… квартира… Полис, СНИЛС… Вот ещё свидетельство о рождении, положенное в папку, видимо на всякий случай.
Клюева Мила Михайловна. Отец – Клюев Михаил Иванович, мать – Клюева Валентина Константиновна – вот и всё, что удалось узнать о той, чьё тело я вынужденно заняла. Аккуратно сложила документы в папку и убрала в тумбочку.
Бедная моя Вероника… Я даже не могу подойти к ней, заговорить, успокоить. Она будет мучиться всё время, пока… пока что? Пока я не вернусь в своё тело.
На чужой койке затренькал-завибрировал смартфон. Я скосила глаза и увидела светящийся экран на покрывале, а рядом, на подушке, спящего ребёнка-грудничка, которого я сначала приняла за свёрток с одеждой. Младенчик в розовых ползунках, распашонке и чепчике с топорщившимися кружевами спал, зажмурив глазки и сморщив крошечное личико. Как крепко спит, даже телефон его не разбудил. Интересно, а разве можно здесь лежать с ребёнком?
Я подошла, отодвинула подальше телефон и тут заметила, что младенец – девочка, судя по розовому наряду – не дышит. Не подрагивают губки и пальчики, не шевелится животик. Коснулась ручонки и почувствовала не живую плоть, а твёрдую резину. Кукла. Но до чего похожа на настоящего младенца!
Слышала, слышала я про таких кукол. С первого взгляда и не поймёшь, что это не живое дитя, а всего лишь дорогостоящее произведение какого-нибудь мастера из интернета. Вероника говорила, что многие женщины, вышедшие из детского возраста, с ума сходят по таким куклам, покупают им одежду на все сезоны, подгузники, коляски, смеси для кормлений, ну или готовят что-то похожее на молоко из воды и белой акварельной краски. Сумасшедшие. Или занять себя больше нечем.
Я представила себя, гуляющей с куклой и готовящей для неё смеси из краски и мела, и не сдержалась, улыбнулась.
Распахнулась дверь, в палату вошла молодая женщина, годящаяся мне в дочери, одетая в белую майку и шорты, с куцым хвостиком волос на затылке. Она кивнула вместо приветствия и заговорщицким шёпотом с улыбкой спросила:
– Не плакала?
– Кто? – опешила я.
– Дочка, Сонечка.
Ну вот, посчастливилось лично познакомиться с такой заигравшейся.
Я усмехнулась:
– Нет, не плакала. Куклы не плачут.
– Куклы? А, ну да, она хорошенькая, как куколка. А я переживала – задержали на процедурах. Тебя как зовут? Меня Марина.
– Людмила Павловна, – быстро ответила я, но тут же спохватилась: – Можно просто Мила.
Соседка взяла куклу на руки, заговорила с ней, улыбаясь и сюсюкая, сняла ползунки, поменяла совершенно сухой подгузник на новый, взятый из упаковки в тумбочке. Я следила за происходящим во все глаза.
– Ты не переживай, она у меня спокойная, лишний раз и не пискнет, – подняла голову Марина. – Сейчас я её покормлю!
Она привычным движением задрала майку, высвободила из бюстгальтера грудь и сунула сосок в резиновый ротик куклы.
Это уже слишком! Мне захотелось сказать что-нибудь резкое и обидное. Что время игр с пупсами давно прошло, чтобы прекращала этот дешёвый театр, убрала куклу в пакет и родила себе настоящего ребёнка. Хотела, но вовремя прикусила язык: кто я такая, чтобы судить? Здесь, в нейротравме, не просто так оказываются. Если бы мне в голову пришла охота рассказать историю с чужим телом, то через пару недель я оказалась бы в областной психиатрической больнице с диагнозом шизофрения.
Марина «покормила» реборна и осторожно, поддерживая кукольную головку, уложила на подушку.
– Как хорошо, что Сонечка на грудном вскармливании, с бутылочками здесь возиться некогда, стерилизовать негде. А у тебя есть дети?
– Да, у меня дочь.
– Маленькая? Сколько ей?
– Для меня она всегда будет малышкой, – отшутилась я. – Как вам разрешили пронести ребёнка в отделение?
– Говори мне «ты», – улыбнулась Марина. – Понимаешь, они все здесь такие доверчивые. Я говорю, что это кукла, и они, представь, верят!.. Нет, они не сумасшедшие, конечно, просто наивные, глуповатые…
– Это врачи-то? – рассмеялась я, но Марина, кажется, не поняла иронии и стала рассказывать, как она сюда попала.
Ей жутко ей не повезло: неудачно упала во время катания с велосипеда, сильно ушиблась, в том числе и головой. В итоге – сотрясение мозга. Ребёнка девать было некуда, поэтому пришлось взять с собой.
Повисла пауза, и по выжидательному взгляду я поняла, что соседка ждёт моей истории.
– Меня сбила машина.
У Марины округлились глаза. Она быстро окинула мою фигуру и, не заметив переломанных рук, ног, вывихнутой челюсти и ран, сказала:
– Ты легко отделалась, в рубашке родилась. Знаешь каких сюда привозят после аварий?
Я опустила глаза, вспомнив своё несчастное тело с дыхательной трубкой во рту, и вздохнула. А эту истеричку Милу автомобиль, скорее всего, даже не задел.
В палату заглянула медсестра:
– Чурбанова, на анализ. Пешком сможете? Голова не кружится?
Голова у меня не кружилась, я пошла в процедурную. Сестра натянула тонкие резиновые перчатки, аккуратно и ловко взяла анализ крови, попав в вену с первого раза, а потом проводила меня в кабинет врача, женщины средних лет с холёным лицом и красивой стрижкой. Я присела в предложенное кресло, по привычке опираясь руками о подлокотники, оберегая суставы.
– Чурбанова?
– Нет… то есть да. – Как тяжело привыкнуть к чужой фамилии!
– Состояние ваше в целом удовлетворительное, повреждений костей черепа нет, – сказала врач, бегло листая историю болезни и просматривая снимки. – МРТ вам делали?.. А, вижу, делали…
Она увидела пустую графу и нацелилась ручкой.
– Место работы не записали… Где и кем работаете?
Я замешкалась всего на секунду:
– Не работаю, домохозяйка. – Работающая женщина вряд ли окажется на улице в дневное время, да ещё и с ребёнком.
Хронические болезни и операции я отмела сразу, из детских болезней назвала ветрянку, ребёнка оставила одного, поскольку он один и был вписан в паспорте в графе «дети».
В палате я застала умилительную картину: Марина играла с «дочкой», воркуя и тряся над её головой маленькой погремушкой.
– У тебя телефон звонил, – она оторвалась от куклы, покосилась в мою сторону, – Сонечку разбудил.
Телефон разразился громкой трелью, едва я протянула руку. На светящимся маленьком экранчике была лаконичная надпись – «Муж».
А кто у нас муж? Вот он и объявился, знакомься, Люся. Несколько секунд я таращилась на экран, не решаясь ответить, пока Марина не начала шипеть, что Сонечка пугается громких звуков.
– Алло.
– Привет… Как ты? – Голос «моего» супруга был глуховатым, как будто натужным и сдавленным. Я попыталась вообразить, как мог выглядеть обладатель такого голоса.
– Привет. Нормально.
– Мне сказали, что тебя перевели из реанимации. Скоро выпишут?
– Не знаю. – Меня тяготил этот разговор с незнакомым человеком, хотелось быстрее отделаться от него.
– Мы со Стёпкой собираемся к тебе в больницу. Что-нибудь привезти?
Вот тут я разволновалась до потных ладошек и стала уверять «мужа», что ни в чём не нуждаюсь, что у меня постельный режим, который нельзя нарушать, приезжать не надо. Усидеть на одном месте я не могла, шагала взад-вперёд по узкому проходу между койками.
– Как же я не приеду? – удивился Милин муж.
– Нет-нет, не сегодня, в другой раз.
Он запнулся, обескураженный отказом, скомканно попрощался и сбросил звонок. Я перевела дух. Как бы сейчас не посыпались звонки от родни и подруг!
Марина уложила куклу на подушку и внимательно наблюдала за мной.
– Мила, извини, дело это не моё, конечно, но здесь разрешены посещения. Почему ты не позволила мужу приехать? Это ведь муж звонил, да?
Я промолчала, разглядывая ногти с божьей коровкой.
– Вы поссорились?
– Нет, мы не ссорились… Это не мой муж, – невольно сорвалось у меня с языка.