Эмоции и страсти. Сборник откровенных рассказов

Глава 2. Ответ избранницы любви на посланные ей заметки от влюблённого мужчины

«Слышь, ты… Ты чем там обкурился? Или ты больной? Больной на всю голову! Тебе лечиться нужно! Я тебе когда-нибудь давала хоть малейший повод, чтобы мне такую хрень писать? Я мужа люблю! А к тебе, даже если бы не было совсем мужчин, и близко не подошла. Ты себя давно видел в зеркало? Люби лучше свою жену, и ей уделяй внимания. И все эти мысли у тебя от безделья! Тебе нужно занятие, чтобы даже думать и смотреть сны некогда было. Из всего мне понравилась только одна мысль – «забанить» тебя!

Для меня ты больше не существуешь, и я знать тебя больше не желаю! Больной! Лечи лучше свою голову!».

Глава 3. Финал безответной любви

Мужчину увезли на машине скорой помощи. Он скончался, не приходя в сознание, в реанимации. Сердце влюбленного не выдержало безответной любви.

От переживаний из-за безответной любви в сердце произошли серьёзные изменения, которые и привели к летальному исходу. Синдром разбитого сердца. Человек умирает. Человек больше страдает не столько от того, что сам перестал любить, а от того, что его вдруг больше не любят. Но он и сам хотел умереть от любви, судя по его страстным заметкам. И он умер неожиданно и вдруг – такова была сила его любви. Сам придумал объект любви, поверил в него, полюбив с безумной страстью, и умер, как мечтал, от созданной им же «божественной» любви.

А «Заметки» его стали бестселлером. Даже, по слухам, на его могиле поставили какой-то особенный памятник. Правда, какой – не знаю, поэтому врать не буду. При случае, если узнаю – обязательно напишу!

Да, стало известно, что, спустя какое-то время, им созданная Богиня Любви осознала всю трагедию смерти от безответной любви возлюбленной. В честь его «божественной любви» она на его могилке поставила МРАМОРНЫЙ ПАМЯТНИК. Его невинную любовь она изобразила улетающим белым голубем, закрепив словами: «И не забыть, и не вернуть, лишь с болью в сердце жить осталось…»

Искренне это было сказано или нет, – знает только она, эта «возлюбленная Богиня».

10. КАРЬЕРА

Это реальная история стала известна только очень узкому кругу людей, когда впервые заговорили о СПИДе, автор эту информацию узнал от лечащего врача, который являлся родственником (погиб в автомобильной катастрофе) … Все герои этой истории скончались от болезни друг за другом. Очень впечатлительным лучше не читать!

Барков Евгений Иванович окончил политехнический институт с красным дипломом.

Он быстро освоил все должности на практике и буквально рвался вверх, стремительно делая производственную карьеру.

Обладая великолепной памятью, он принял за правило независимо от своего физического и душевного состояния каждый день уделять один час на изучение инструкций и технической литературы.

Все понимали, что молодому перспективному начальнику нужно делать карьеру, и считали, что такому быстрому продвижению по служебной линии он обязан своей незаурядной технической грамотности и природной целеустремленности. Но этого в жизни, к сожалению, не всегда достаточно. Решающую роль в карьере Баркова сыграла обаятельная и довольно умная жена Инна.

Инне всегда нравились высокие спортивные парни, хотя сама была небольшого росточка. Когда учились в институте, а учились Инна и Олег в одной группе, она на него, маленького, лысоватого и рыхлого телом, не обращала внимания, но уже тогда он выделялся необычайной цепкостью в учебе и какой-то болезненной тягой к власти. В любом деле он непроизвольно выбивался в лидеры и подчинял окружающих своей воле.

Заканчивая последний год обучения в институте, Инна поняла, что так может остаться одна. Тот высокий красивый парень, с которым она дружила в институте, попользовался ею в свое удовольствие и оставил. Инна поняла, что красавчики в своем большинстве бестолковы и не пригодны для жизни. Она резко перебросилась на Баркова и в короткий срок, обработав его, женила. Барков очень радовался и гордился, что стал мужем такой красивой миниатюрной девушки. Он даже не ревновал и не вспоминал, что она встречалась с тем длинным институтским Дон Жуаном.

Счастливые молодожены, получив дипломы, вместе со своими друзьями по институту изъявили желание поехать в далекую Сибирь на крупное предприятие. Буквально через год Барков, проявив себя, стал начальником отдела, в подчинении которого находились несколько лабораторий и более тридцати штатных единиц служебного персонала. Но потом произошла какая-то стычка между главным инженером и его друзьями, и Барков по старой дружбе поддержал своих институтских друзей. В итоге, разжалованный, он занял рядовую должность.

Инна негодовала. Дома произошел серьезный разговор.

– Женя, я не понимаю! – раздраженно говорила она. – Сколько можно думать о друзьях?! У них своя жизнь, у нас с тобой – своя! Мы же с тобой решили приложить все усилия, чтобы как-то выбиться в люди. Я тебя специально оградила от всех домашних дел, лишь бы ты добивался успехов на работе. Женя, я тебя не понимаю, объясни мне, глупой женщине, зачем ты испортил отношения с главным инженером?! Это же конец твоему продвижению!.. Это… я не знаю, что!..

Барков, поджав губы и наклонив виновато голову, молчал и терпеливо ждал, когда жена выговорится и облегчит свою душу от справедливых упреков. Когда она замолчала, задыхаясь от возмущения, он встал и принялся возбужденно ходить по тесной комнате, полученной на первое время в общежитии. Он сосредоточенно раздумывал и пытался привести свои мысли в единый порядок, прежде чем убедительно высказать их умной жене.

– Инночка, моя родная! Ты же знаешь, как я тебя люблю! – с жаром говорил он. – Я сам очень сожалею, что так произошло! – здесь у него голос задрожал, и он затих, опустив потускневшие глаза, но затем, взяв себя в руки, спокойно продолжил. – Что произошло, то произошло! Это будет для меня большим уроком. Дружба дружбой, а работа – есть работа! Я, когда вижу главного инженера, вытягиваюсь в струнку и бегу к нему с докладом. – говорил, оживая, Барков. – Он здоровается со мной за руку, улыбается, и я чувствую, что доволен мной. Только я не знаю, как ему дать понять, что я сильно переживаю за свои ошибки. Я другой, верный и преданный ему!

Он замолчал и принялся задумчиво ходить по комнате. Жена ласково улыбнулась и подошла к нему. Она нежно и трогательно обняла его и, простив, поцеловала. Барков тоже радостно улыбнулся и страстно прижал ее к себе, и она, возбужденная, завибрировала низом живота и прерывисто зашептала:

– Я знаю, как!.. Я помогу тебе!.. Мой родной!.. Мой умненький!.. Люби меня!.. Люби!..

Такой случай представился довольно быстро. Праздновали профессиональный праздник в двухэтажном здании столовой, находящейся прямо на территории предприятия. Желающих – море! Барков в это время выполнял свои служебные обязанности, и Инна на торжественный вечер пошла одна.

Модельная прическа, темное облегающее платье, черные туфли на высоком тонком каблучке, большие темные глаза, загадочная улыбка, томный взгляд, – все это вкупе помогло ей произвести настоящий фурор среди всех присутствующих мужчин. Но ее интересовал только главный инженер Коркин Лев Николаевич.

Она, ловя на себе его жадные взгляды, кокетливо улыбалась и игриво сверкала большими цыганскими глазами. Коркин, опьянев, как мартовский кот, облизывался и ходил кругами вокруг разыгравшейся Инны. В разгар вечера круг до того стал узким, что он, видя всех в расплывшемся тумане, пригласил ее на танец. Инна понимала, что в такой пьяной суете всё выглядит естественно и непринужденно. Она проявила все свое мастерство, всю свою женскую интуицию и привлекательность, чтобы Коркин польстился на нее и пригласил на танец. Победоносно улыбаясь удачному клеву, она поддалась ему на встречу.

– Лев Николаевич, – зашептала Инна, – я хочу поговорить с вами о муже.

В ответ на эти слова Коркин прижал ее к себе, шаловливо провел ладонью по ягодицам и развязно сказал:

– И только это, Инночка?! А я хочу тебя! Ты меня просто сводишь с ума! Ты… ты… просто богиня, Инночка!..

Инна почувствовала твердость у низа живота. Коркин дошел до кондиции: еще мгновение, и он начнет срывать одежду, его тяжелое горячее дыхание радовало и пугало Инну. И она, обретя уверенность, приглушенно зашептала:

– Лев Николаевич, здесь неудобно разговаривать, встретимся после танца на втором этаже, я буду ждать вас там… Туда можно пройти через кухню и бытовки по задней служебной лестнице… Тут то все двери закрыты…

Музыка прекратилась, и все, шатаясь и путаясь, начали расходиться и занимать свои столы.

Инна пошла через кухню наверх. Коркин, проскочив через другую сторону зала, заторопился за ней. Он спешил по темным лабиринтам извилистых переходов и разветвленных перекрестков, едва не сбивая на своем пути пустые и непустые фляги и баки и неловко лавируя между электропечами и стоящими высокими шкафами. Он никого не встречал на своем неосвещенном пути, лишь звонкий стук каблучков впереди служил ему ориентиром.

Инна только вступила в зал на втором этаже, как Коркин, тяжело дыша, вбежал по ступенькам следом и легко подхватил ее на руки. Он, сильно возбужденный и опьяненный больше от желания, не чувствовал ее веса. Проскочив через весь зал, он положил ее спиной на стол и, расстегнув ремень, стянул свои брюки. Все произошло так быстро и решительно, что у Инны закружилась голова, и она провалилась в пустоту. Коркин, не в силах сдерживать себя, схватил Инну за оголенные бедра и подтянул к краю стола. Он вошёл в неё со всей страстью и силой. Она была мокрая и готовая к соитию. Стол скрипел, трещал и ломался под тяжестью разгорячённых тел…

Через несколько минут, приведя себя в порядок, они спустились вниз. Все были пьяные на полную катушку. Они сели за стол и начали пить шампанское.

Инна стыдливо поднимала глаза и вопросительно косилась в сторону Коркина. Довольный Коркин всё понимал без слов. Он наклонился через стол к Инне и едва слышно сказал:

– Инночка, не беспокойся, стол наладят! – он рассмеялся, потом, успокоившись, уже серьезно добавил. – Пусть Евгений Иванович готовится на должность начальника отдела, а там посмотрим… Больно уж жена у него хорошая, пускай ей спасибо скажет…

Коркин важно откинулся на спинку стула и, подмигнув, великодушно заулыбался. На душе у Инны было противно и мерзко. Она не понимала, почему так получилось. Она искренне хотела поиграть, пококетничать с Коркиным, очаровать его для дела, пустив в ход все свое женское обаяние. Она хотела поговорить с ним о своем муже, о том, как он каждый день перед сном читает инструкции, и что он очень сожалеет, что тогда поддержал своих непутевых товарищей, и теперь он, осознав свои ошибки, верен и предан… Это и многое другое хотела сказать Инна Коркину, оставшись с ним наедине. И Коркин понял Инну. Правда, немножко по-другому, но проблему семьи все-таки помог разрешить.

Инна тогда еще этого не понимала и сильно переживала. Потом, когда Коркин ушел, к ее столу подсел со своей бутылкой водки пьяный председатель профсоюза. Он, потный и болтливый, начал говорить о том, как ему стало трудно сейчас разрываться между администрацией и рабочими, это, как между двух огней, и, если бы Инночка за это его пожалела, такого несчастного и никому не нужного… Но, прочитав на ее лице полное презрение, он неожиданно замолчал и, похлопав глазами, залпом выпил стакан водки, а потом, вдруг, расплывшись в счастливой улыбке, упал лицом в тарелку с салатом и победоносно захрапел. Кто-то пытался взять недопитую бутылку, но его грубо толкнули, и тот упал под стол, успев все же с ловкостью каскадера прихватить бутылку и допить остаток водки. За это его начали швырять, волочить по полу и опять швырять, как будто мыли им грязный пол. Началась неразбериха: шум, гам, крики, стоны, звон разбитой посуды… Больше Инна ничего не помнила. Она отключилась. Кто-то еще пытался затащить ее в какую-то подсобку, но вовремя заметили подруги по работе. Они посадили ее в машину и отвезли домой, уложив совсем пьяную в постель. Потом она три дня болела, ее рвало, и она ничего не ела.

Скоро Барков стал начальником основного цеха, его карьера опять быстрыми темпами пошла в гору. Но также скоро появились и люди, которые, то ли из-за благих намерений, то ли еще из-за чего, поставили Баркова в известность.

Как-то, зайдя в свой кабинет, он на столе обнаружил запечатанный конверт, а в строке – «кому», два написанных печатными буквами слова – «сохатому Баркову». Он раскрыл конверт и, когда развернул вложенный в него лист бумаги, увидел нарисованные крупным планом ветвистые оленьи рога и больше ничего, но этого было достаточно, чтобы тревожно забилось ревнивое сердце и в душу закралось ничтожное подозрение.

Теперь, когда приходил домой после ночного дежурства, он, ненароком, заставал жену в чумовом состоянии, но говорить напрямую не решался, боясь убедиться в правдивости анонимки или, если это гнусная ложь, оказаться в неловком положении. Однако, достаточно маленького намека на супружескую неверность, чтобы в воспаленном воображении любящей половины вспыхнул настоящий пожар подлой ревности.

Барков дошел до того, что, уходя в ночь на дежурство, вставлял в щель между входной дверью и косяком спички или маленькие гвоздики. Когда рано утром приходил домой, он с горечью обнаруживал их сиротливо валяющимися на лестничной площадке. Наконец, не выдержав, Барков как-то ночью решился неожиданно вернуться домой, чтобы убедиться в верности или неверности своей жены.

В это время Коркин находился у Баркова и чувствовал себя настоящим хозяином. Инна, разрумянившись от выпитого вина, ерзала у него на коленях, под халатом никакой одежды не было, и ей, как всегда, было очень стыдно. Коркин, шаря рукой по ее голому телу, сильно возбуждался, а Инна стыдилась и краснела все больше и больше.

– Инночка, – хитро улыбаясь, сказал Коркин, – мой дружок проявляет нетерпение.

Инна поняла смысл сказанного, и ее подружка, выделяя обильную смазку, уже давно зудела. Стыдливо нащупав вздыбленную ширинку, она с трудом расстегнула тугие пуговицы, и красный взбесившийся конь вывалился наружу, выбрасывая из ноздри белую пену.

– Ой, как он взмылился, бедненький! – возбужденно воскликнула Инна, обхватывая его тонкими пальчиками. – Какой он твердый! – восхищалась она, подбираясь жарким чревом.

– Нет, не так! – чуть раздражаясь, сказал Коркин. – Я хочу по-другому… Нет-нет, не так! Вставай и иди к креслу!.. Вот так! Наклонись!.. Стой так! Теперь я сам…

Инна скинула халат, подошла к креслу и перегнулась через его спинку. Круглая аппетитная попочка заманчиво улыбалась пухленькими губками трепетной вульвы и кокетливо подмигивала темным глазком анального отверстия.

Коркин, дико волнуясь, быстро разделся и подошел к ожидающей Инне. Он пробежал пальцами по спине и страстно обхватил маленькие торчащие груди. Вздыбленный член мягко заскользил по влажной хлюпающей вульве. Коснувшись рубиновой головкой набухшего бутона, член возвращался обратно, не проникая в жаркое нутро. Инна дергала попой, пытаясь поймать скользкого озорника стонущим влагалищем, но ей это не удавалось, и Коркин, дразня, этим наслаждался.

Вот его пальцы вновь пробежали по спине и принялись мять, разводя в разные стороны, упругие ягодицы, и, когда его твердый член, скользнув по влажной вульве, вернулся назад, Коркин вдруг, чуть приподняв свой таз, коснулся мокрой головкой анального отверстия, и темный глазок, расширяясь под натиском пронырливого озорника, затрепетал от удивления.

– Ой, не туда! – запоздало вскрикнула Инна и дернулась телом…

Тем временем Барков подошел к своему дому и, волнуясь, поднялся на свой этаж. Прильнув ухом к двери, он прислушался. За дверью было тихо. Вставив ключ, он бесшумно повернул замок. В квартиру зашел с сильно бьющимся сердцем. В зале тускло горел торшер. Через щель закрытой ванной комнаты выбивался яркий свет и тут же в темном коридоре рассеивался. Из ванной доносились шум воды и неразборчивые приглушенные голоса мужчины и женщины.

Барков на цыпочках пробрался в зал и увидел на диване халат жены, из-под халата торчали чужие брюки и рубашка. Он опять вернулся к ванной и затаился. Голос жены узнал сразу, а вот, что за мужчина там был, по голосу не понял. Что делать? Устроить грандиозный скандал? Убить жену и любовника, или только жену, или только любовника? А, может быть, самому покончить с жизнью, не вынеся такого позора и такой измены? Или достойно уйти и никогда не возвращаться?.. Эти и другие мысли ураганом промчались в мозгу у потрясенного Баркова.

Послышался легкий смех Инны, и раздался глухой звук двигающегося шпингалета. Барков, не задумываясь, молниеносно проскочил обратно в зал и спрятался за штору, содрогаясь от мощных толчков собственного сердца.

В зале следом появились Инна и Коркин. Они были полностью голые.

Барков, чуть оттянув край плотной шторы, незаметно наблюдал.

Инна переложила все вещи на кресло и раздвинула диван. Коркин, свесив ноги на пол, лег спиной поперек.

– Иди, иди скорей! – нетерпеливо позвал он и поманил рукой.

Барков наблюдал и щипал себя за нос, думая, что это сон. Интересно, какие чувства испытывал он в эти минуты, видя грозного начальника и перед ним свою обнаженную жену? Может быть, ревность или отчаяние. И терзался ли он безумными порывами, призывающими к решительным действиям? Барков уже не мог вспомнить своего первоначального состояния, он, как завороженный, охваченный необъяснимым восторгом, вдруг почувствовал к Коркину странную непонятную любовь. Мелькающий сильный член, вызывая сладостные вскрики, доставлял огромное удовольствие его любимой жене, и он, этот божественный член, неудержимо притягивал к себе. Баркову вдруг самому захотелось заменить уставшую жену, и он даже ощутил реальный зуд томящегося ануса, переходящий временами в приятные приливы сладострастия. Внезапно рожденные чувства, еще полностью не осознанные, уже неистово терзали мужскую плоть неизведанными женскими желаниями…

«Что со мной? – испуганно подумал Барков, ловя себя на этих необычных странных желаниях. – Какой ужас, я никогда за собой этого не замечал! Но как красиво Он входит! Наверное, приятно чувствовать Его в себе».

Когда утомленные любовники уснули, Барков, пылая страстью, осторожно пробрался к двери и тихо вышел из квартиры.

На улице робко светало. Свежий легкий ветерок постепенно охладил разгоряченное тело.

Вскоре Барков Евгений Иванович стал заместителем главного инженера, а потом и главным инженером, когда Коркина назначили директором.

11. ПОП

Пассажирский поезд следовал строго по расписанию. Я, уступив свое нижнее место в купе волосатому священнослужителю, сразу же забрался на верхнюю полку, и тот, благодарный, суетливо завозился со своими бесчисленными сумками, сетками, пакетами. Благо, места еще было много, – мы в купе ехали вдвоем.

– Интересно, что там прихожане собрали мне в дорогу? – подумал вслух священнослужитель и начал выгружать продукты на стол. – Это булочки, это пирожочки, прянички, печенюшки… Так, а это что у нас в баночках? – он ловко принялся снимать капроновые крышки. – О-о, грибочки! А это тушенка, курочка! – он проворно оторвал и затолкал кусочек мяса в рот. – У-у, вкусно! А ты что лежишь? – вдруг обратился он ко мне, облизывая короткие толстые пальцы. – Давай спускайся! Надо закусить немножко.

– Благодарствую! Да я не ем в дороге, – отказался я.

– Ты что, давай спускайся! Видишь, сколько прихожане наложили мне. Давай, давай. Сейчас помолимся и будем есть.

Я спрыгнул вниз.

– Тебя как зовут?

– Александр!

– А я в мирской жизни просто поп. Прихожане ко мне обращаются: батюшка Иннокентий. Я протоиерей.

Поп прикрыл глаза, опустил свои пухлые руки ладонями на живот и заучено забубнил молитву перед вкушением пищи:

– Отче наш, Иже еси на небесех! Да святится имя Твое, да будет воля Твоя, яко на небеси и на земли. Хлеб наш насущный даждь нам днесь…

Тут поп вдруг замялся и добавил от себя:

– Да Бог с ним, давай, Александр налегай, больно уж кушать хочется, – со вчерашнего дня крошки не держал во рту, да тут ещё соблазн такой. Прости меня, Господи, за мою нетерпеливость и похотливость…

Батюшка, как жонглёр в цирке, ловко забрасывал в рот то курочку, то грибочки, и тут же закусывал то пирожком, то булочкой, успевая при этом всё запивать молоком, заранее раскупорив для этой цели литровую плоскодонную бутылку.

– Ну, что ты сидишь! – не прерываясь, вдруг вспомнил он обо мне. – Давай, давай, налегай! Ох, и хорошие у меня прихожане! Ой, какие женщины ко мне на исповедь приходят! – Тут он встрепенулся и виновато продолжил. – У меня же матушка три года как умерла, у неё сердце больное было, а нам так ребёночка хотелось. Не выдержала, умерла, и ребёночка не удалось спасти. Девочка была, совсем слабая, недоношенная, – поп вытер нахлынувшие слёзы, немного помолчал и продолжил. – Мы так любили друг друга, жили душа в душу. Уже три года не могу её забыть, мучаюсь, молюсь, никто её не может заменить. Вот еду к своему начальству, буду просить разрешения отпустить меня в монастырь, откажусь от мирской жизни, нет больше сил страдать. Никто мне не мил после моей Ефросиньюшки…

Поп перестал есть, погрузившись в горькие воспоминания. Я тоже перестал жевать, чувствуя себя неловко. Наступила неожиданная пауза.

– Ты даже не представляешь, как мы были близки духовно, – продолжил батюшка, – моя Ефросиния росла в семье староверов, там она получила прекрасное воспитание. А я после окончания духовного училища стажировался, набирался опыта, став помощником отца Тимофея, который служил при церкви в деревне, где и жили староверы. Мы были такие молодые и такие легкие на подъём. Ей было двадцать лет, мне в то время исполнилось двадцать три. Это была мгновенная любовь, с первого взгляда. У неё были такие чистые добрые небесные глаза, что я сразу в них утонул. Трудно было, когда я просил руки у её отца, настоящего старовера, воспитанного на ведических знаниях. Мы проходили в училище такой предмет как язычество с целью, так сказать, ознакомления, больше для общего развития, этим я его и взял, раздобрил. А, ведь, с подачи Ефросиньюшки и её отца я всерьёз задумался о ведическом мировосприятии. Здесь как-то всё просто и понятно. Когда вникаешь в заповеди языческих Богов, начинаешь чувствовать себя вольным, и твоя Душа освобождается от всех страхов. Наверное, просыпается генная память…