- -
- 100%
- +
Глава 1
М – Мотивация. Именно так, с заглавной буквы и с изрядным пиететом.
Нет, само понятие появилось давно. Если не вместе с человечеством, то сразу после. Но объектом поклонения эта самая большая «М» стала заметно позже, примерно в начале двадцатого века. Культ успеха начал свое победное шествие в Соединенных Штатах, высадился на побережье Нормандии в июне сорок четвертого вместе с бравыми вояками из-за океана и уже совсем скоро захватил чуть ли не всю Европу. И только до России добрался чуть позже, уже в девяностых.
Зато во всеоружии: к тому моменту книг по саморазвитию успели написать столько, что этой макулатурой можно было целиком заполнить чуть ли не целую библиотеку. Прожив с десяток обычных человеческих жизней, если не больше, меняться и чего-то там достигать, пожалуй, уже поздновато, так что я не слишком-то интересовался подобным чтивом. Да и содержали все эти увесистые тома, если разобраться, одну-единственную мысль, хоть и перепетую на все лады: человек может что угодно, если он мотивирован правильно и в нужном количестве.
Видимо, у меня этой самой «М» было выше крыши – раз уж удалось вернуться оттуда, откуда по официальным данным не возвращался никто. Я и в прежнем теле вряд ли смог бы провернуть подобное, а уж в этом – юном и еще не успевшем «подтянуть» все накопленные за столетия умения и способности – тем более. Две пули из нагана в лоб, одна в сердце и, полагаю, остальные четыре примерно туда же. Колдун, укравший личину Геловани, определенно не из тех, кто забывает об осторожности. И наверняка убедился, что живучий, крепкий и чрезмерно сообразительный юнец перестал дышать.
И я был мертв… сколько-то времени. Пока сознание снова не включилось. Впрочем, пока только оно: ни зрение, ни слух, ни обоняние ко мне пока не вернулись. Даже ощущение тела «загрузилось» не сразу, и я на мгновение успел подумать, что от всей моей сущности остался лишь условно-бессмертный дух, застывший посреди небытия.
Впрочем, небытие вряд ли могло оказаться настолько неудобным: я определенно не парил в пустоте, а лежал на чем-то жестком. Кажется, на полу: пальцы касались дерева. Ног я до сих пор не чувствовал, но остальное понемногу возвращалось.
Отлично, у меня снова есть спина. Плечи, шея, голова и руки… одна рука – правая. Остальные части тела то ли отказывались подчиняться, то ли и вовсе отсутствовали. Впрочем, сейчас это вряд ли что-то бы изменило: вокруг было так темно и тихо, что, даже вернись ко мне полный набор человеческих чувств, я все равно не заметил бы разницы.
Ни света, ни звуков. Когда я кое-как убедился, что снова могу дышать, тут же втянул носом воздух и почувствовал целый набор запахов: сырости, гнили, крови… кажется, крови – и почему-то ладана. Подсказок определенно не хватало, и я попытался подключить единственную доступную конечность. Сначала ощупал свое ложе внизу, потом наткнулся на стенку сбоку, скользнул по ней вверх… И снова уперся в преграду. Странная конструкция оставила мне совсем немного места. Дерево окружало со всех сторон, и, похоже, на нем не было ни петель, ни каких-то задвижек – только чуть влажные доски, разделенные тонкими стыками.
Гроб.
Мысль возникла даже чуть раньше, чем я смог дотянуться до угла над левым плечом, окончательно убедившись, что бытие сжалось до размеров деревянного ящика. Несколько мгновений я еще осмысливал случившееся, добавляя к картине духоту, сырость и теперь уже вполне объяснимый аромат ладана. Потом дернул внезапно «ожившей» второй рукой, тут же ударился локтем…
И только после этого пришла паника. Не страх, а, казалось, навсегда позабытый животный ужас. За сотни лет я успел повидать всякое и уже давно перешел со смертью на «ты», но сейчас мне угрожало кое-что пострашнее. Не быстрая гибель от взрыва снаряда или удачно выпущенной врагом пулеметной очереди, а самая настоящая пытка: раз за разом возвращать себе сознание, отключая системы организма одну за другой, пока…
Когда в гробовой в самом что ни на есть прямом смысле тишине послышался негромкий смех, я не сразу сообразил, что смеюсь сам. Истерично хихикаю, прокручивая в голове одну-единственную мысль: что может быть нелепее такого вот «воскрешения»? Не упокоиться в могиле, как и положено порядочному гражданину, а вдруг обнаружить себя бессильным и искалеченным обрубком, заколоченным в душный деревянный ящик на глубине двух метров под землей. Судьба определенно решила в очередной раз продемонстрировать, что у нее есть чувство юмора: сверхчеловеческая способность восстанавливаться после полученного урона сыграла злую шутку. Буквально вернула меня с того света, но так и не смогла подлатать до более-менее сносного состояния.
Лишь усилием воли я смог отключить страх. Пригодилось отточенное столетиями практики умение управлять собственной эндокринной системой: избавляться от боли, излишков эмоций – всего того, что мешает сосредоточиться на главном. Тело все еще напоминало кое-как собранный в кучу набор запчастей, но разум снова заработал на полную мощность, превращаясь в почти совершенную машину холодного расчета, ограниченную лишь производительной способностью.
Не знаю, как клетки работали до того, как я ожил, сколько и какой именно им понадобилось энергии, чтобы снова запустить фактически мертвый мозг, – сейчас в «спящий режим» уже не вернуться. А значит, мне придется дышать, так что лучше не тратить жалкие полтора-два кубометра воздуха на панику, вопли и прочие бессмысленные занятия. Зверь тоже едва ли поможет: на полноценный оборот банально не хватит гликогена, и я «застряну» в бесполезном промежуточном состоянии, еще и лишившись способности двигаться.
Да, тело все еще способно извлекать энергию из жиров. Вдвое, втрое, в сто раз быстрее, чем это получилось бы у обычного человека, – но и такой процесс потребует времени… и кислорода. Который закончится куда раньше, чем я перекачаю тонкую жировую прослойку юношеского организма в ресурс или ткань, чтобы «починить» хотя бы нервные волокна.
Похоже, придется работать, с чем есть: голова, плечи, спина и две руки. Как будто не сломанные, но располагающие едва ли третью от полного мышечного потенциала… Не так уж плохо, если разобраться: видимо, тело и без указки «сверху» благоразумно рассудило, что лучше двигать двумя конечностями, чем чувствовать окончательно и бесповоротно парализованные четыре.
В общем, вариантов имелось немного, так что я уперся лопатками в днище гроба, а руками изо всех сил нажал на крышку. Воздуха разом стало чуть ли не вдвое меньше, где-то в груди что-то хрустнуло, жалобно скрипнули сломанные ребра, но план все-таки сработал: раздался треск, доска выгнулась, переламываясь, и на грудь посыпались комья земли. Я кое-как подцепил щель кончиками пальцев и принялся расширять, методично вынимая куски дерева примерно напротив лица.
Грязь будто нарочно лезла в глаза и нос, но я не возражал. Похоже, после моих похорон, сколько бы часов или даже дней назад они ни случились, прошел дождь, и почва изрядно пропиталась живительной влагой. Я хватал губами тяжелые комья и тут же высасывал все, что могло принести хоть крупицу пользы. Попадись мне червяк, насекомое или какая-нибудь личинка, я без раздумий употребил бы и их.
Но воздух все-таки важнее белка. Точнее, его отсутствие убьет меня куда быстрее, чем истощение. Или отключит, что, в сущности, примерно то же самое. Так что я продолжал копать, ломая ногти и распихивая мокрые комья по бокам и вниз, туда, где остались ноги. Первые полметра дались особенно тяжело – разрытая земля уже успела слежаться под собственным весом. Однако дальше дело пошло веселее, и через пару минут я ухватился за края гроба и даже смог сесть.
И пополз вверх, вкручиваясь в почву, как червяк. Ближе к поверхности земля почти не сопротивлялась усилиям и, что куда важнее, кое-как пропускала воздух. Отведенный мне в гробу объем кислорода уже должен был закончиться, однако дышать с каждым мгновением как будто становилось проще… Или организм просто «вскрыл» очередной резерв, чтобы довести работу до конца.
И расщедрился настолько, что я сам не заметил, когда успел встать. С трудом, всего на одной ноге и опираясь спиной и локтями на стенки прорытого мною тоннеля – но все-таки я стоял, понемногу выпрямляясь.
Пока пальцев не коснулся легкий ветерок, а в жаркую и сырую тесноту могилы тонкой струйкой не потекла прохлада снаружи. Я пока еще не мог ни видеть, ни слышать ничего, кроме влажного шороха земли и собственного тяжелого дыхания, но уже чувствовал свободу, до которой осталось совсем немного. Легкие с хрипом втягивали воздух, а руки продолжали работать, расширяя дыру и понемногу вытаскивая тело наружу.
Я выползал на поверхность, как какой-нибудь зомби из фильмов ужасов. Перемазанный грязью, искалеченный, слепой, медлительный и немощный – и однозначно похожий на оживший труп. Окажись рядом с могилой впечатлительная барышня, она наверняка принялась бы голосить на всю округу… А мужчина на ее месте и вовсе мог взяться за револьвер. Вряд ли в этом мире встречались ходячие мертвецы, однако метод борьбы с упырями был отлажен уже давно.
Пуля в голову – надежнее некуда.
Но, на мое счастье, ни нервных дамочек, ни суровых кавалеров поблизости не было. До моих ушей доносилось только щебетание какой-то птицы и совсем издалека – гул автомобильного мотора. Куда бы ни забросила меня посмертная судьба, место явно оказалось в меру глухое. А время – самое подходящее для побега из гроба: то ли ночь, то ли раннее утро – для дня слишком уж прохладно.
Появись у меня хоть один рабочий глаз, я наверняка смог бы куда точнее оценить и время, и даже место, где зарыли мое бездыханное тело. Но увы, такими излишествами организм пока еще не располагал. Смерть от удушья ему уже не грозила, однако запас строительного материала и энергии целиком ушел на те части тела, которые умели копать. А чтобы пополнить запас, нужны вода и пища. Но для начала – время на отдых.
И лучше провести его в комфорте, а не по пояс в собственной могиле.
Я собрал последние силы и, упершись ладонями, вырвал нижнюю половину туловища из влажных объятий. Кое-как подтянул ноги и зачем-то даже попытался встать, но тут же завалился на бок и неуклюже ткнулся щекой в землю. Побежденную и уже совсем не страшную, уютную и мягкую.
Почти как подушка.
Глава 2
На этот раз вновь обрести сознание оказалось почти… нет, все-таки не легко и непринужденно, но уж точно получше, чем в первый раз. Теперь это скорее напоминало не рывок из густого и темного ничто, а самое обычное пробуждение. Хоть и не из приятных: тело замерзло и онемело, правая нога ниже колена как будто отсутствовала вовсе. Половина лица так и лежала на земле, а во вторую нещадно шпарило неожиданно жаркое для середины сентября солнце. Разумеется, я его не видел, но чувствовал, как свет пробивается сквозь закрытое веко, окрашивая доступное мне бытие в ярко-красный.
Хорошая новость – у меня снова появилось зрение, по меньшей мере частично. Плохая – я провалялся без сознания до самого рассвета, и кто-нибудь вполне мог увидеть мое перемазанное грязью тело у разрытой могилы.
Конечно же, если колдун со своими прихвостнями не потрудился вывезти меня куда-нибудь в лес за город.
Так или иначе, валяться у собственной могилы этаким недогнившим зомби причин уже не было, и я начал приводить себя в порядок. Для начала уселся, едва не провалившись обратно в выкопанную яму. Потом оттер грязь с лица и открыл глаз. Пока еще единственный: на месте второго до сих пор красовалось что-то бугристое и неприятное даже на ощупь. Разлеплять веки пришлось вручную – в прямом смысле. Нескольких часов сна на свежем воздухе хватило, чтобы организм кое-как починил правую сторону головы, но отходы производства покрывали ресницы толстенной засохшей коркой.
Выглядело это все наверняка отвратительно.
Солнечный луч, пробившийся сквозь ветви деревьев, резанул оживший глаз, но через несколько мгновений я привык к свету и кое-как смог разглядеть то, что меня окружало. Деревья, дорогу примерно в сотне-полутора метров и здания за ней. По большей части невысокие и деревянные, но чуть дальше просматривались и другие, заметно крупнее и с торчащими к небу кирпичными трубами. Мануфактуры или небольшие заводы – такие обычно строили на окраинах.
И в таких же местах нередко обустраивали и кладбища. Могилы вокруг выглядели неважно – расположились вокруг редкой, неупорядоченной россыпью, безо всякого намека на аллеи или хотя бы тропинки. Похоже, сюда вообще ходили нечасто. Половина надгробий и крестов заросла густой зеленой травой и кустами, а вторая и вовсе ушла в землю чуть ли не по середину.
Впрочем, чего я ожидал? Захоронения с почестями у Александро-Невской лавры?
Колдун наверняка распорядился зарыть меня подальше от центра города. И даже странно, что его приспешники озаботились полноценной могилой вместо того, чтобы по-тихому прикопать в лесу. Или вовсе выбросить тело в Неву, предварительно порубив на части в лучших петербургских традициях.
А тут все-таки кладбище – какое-никакое. Когда у меня хватило сил подняться на ноги, я даже сообразил, где именно нахожусь. В моем мире пейзаж вокруг изрядно изменился к началу двадцать первого столетия, да и в одна тысяча девятьсот девятом наверняка тоже отличался от того, что оказалось вокруг сейчас, но я все же узнал место: берег реки Смоленки. И не тот, где расположились церковь иконы Божьей Матери и большая часть могил, а противоположный.
Остров Голодай начали кое-как застраивать еще в позапрошлом веке, однако в этой его части до сих пор было весьма пустынно. Слишком уж далеко и от единственного в округе Смоленского моста, и от улиц, вдоль которых выстроились промышленные здания, рабочие бараки и редкие жилые дома. Чуть дальше расположились сразу два кладбища – армянское и лютеранское, а здесь, на берегу, традиционно хоронили тех, кому не положено было лежать рядом с добропорядочными гражданами за оградой по ту сторону реки.
Самоубийц, преступников, мертворожденных и некрещеных детей, иноверцев из небогатых семей, утопленников, уличных артистов, проституток, которые не успели выйти на пенсию и замолить грехи молодости… Ходили слухи, что где-то здесь были и могилы дворян-декабристов, но в этом я изрядно сомневался: наверняка друзья и влиятельная родня позаботились, чтобы непутевые отпрыски благородных семей не покоились посреди всякого отребья.
Вроде меня.
Ходить пока еще было тяжеловато, так что я подобрал с земли «помощника» – палку. Сучковатую, сухую, изогнутую и не слишком-то удобную, но все же достаточно крепкую, чтобы выдержать мой вес. Или кое-как закидать неровную дыру в земле: оставлять следы побега из могилы я не собирался, и возвращаться обратно – тем более.
Левая нога уже двигалась неплохо, но правая едва соглашалась сделать хотя бы несколько шагов. А вернувшаяся чувствительность и какая-никакая способность управлять собственным телом принесли с собой и боль. Пока еще не слишком сильную – организм привычно глушил рецепторы… и все же не целиком.
Даже столетия опыта, крепкие кости и сверхчеловеческая способность к регенерации тканей не сделали тело полностью неуязвимым, и я все еще нуждался в напоминании о повреждениях. И уж лучше немного помучиться, чем ненароком прозевать несовместимую с жизнью травму или потерю двух третей всей крови.
После какого-никакого сна я чувствовал себя многократно бодрее, однако ощущение наверняка было обманчивым: тело наспех подлатало нервные центры, под завязку накачалось самопальными анальгетиками, однако все это потребовало энергии, которую следовало восполнить. И чем скорее, тем лучше.
Большинство могил выглядели запущенными, но на четвертой или пятой мне повезло. Не знаю, кем при жизни был обладатель расколотой ровно посередине каменной плиты, но родственники его иногда навещали. И оставляли усопшему то пару баранок, то недорогую конфету, то еще какую-нибудь мелочь. Большая часть подношений уже давно не годилась в пищу, но кое-чем я не побрезговал.
Тесто явно лежало несколько дней: успело зачерстветь, размякнуть от дождя, снова зачерстветь и снова размякнуть – и ко всему прочему еще и покрылось плесенью. Однако и такое кушанье показалось божественным нектаром. Я будто и не пробовал ничего вкуснее… Во всяком случае, в этом мире.
После ограбления еще пары могил мне пришла в голову мысль выбраться с кладбища на берег, и я попытался спуститься к реке. Примерно половину пути удалось одолеть без приключений, но потом непослушная нога все-таки подвела: я шлепнулся, выронил костыль и съехал по траве вниз.
И там, не вставая, перевернулся на бок, зачерпнул ладонями мутной и пропахшей нечистотами воды и выпил. Проглотил все до последней капли, вместе с песком, травинками и, кажется, даже дохлой мухой. Снова зачерпнул, снова выпил, и так раз десять, не меньше. И только после этого заставил себя перестать глотать живительную влагу и кое-как умыл лицо и руки. А потом, подумав, плюхнулся в Смоленку целиком. Дно сердито зачавкало под ногами, и я утопил сначала один белый тапок, а за ним и другой, оставшись босиком.
Зато смог кое-как отмыть от грязи волосы и одежду. Конечно, похоронный костюм – рубаха на завязках и грозящие отправиться следом за тапками штаны без пояса – едва ли годился для прогулки по улице, однако за неимением лучшего его все же следовало привести в порядок.
В общем, где-то через четверть часа я выбрался на другой берег Смоленки. Замерзший, уставший даже чуть больше, чем был до водных процедур, зато хотя бы относительно чистый. К счастью, день еще только вступал в свои права, так что наблюдать за моим купанием оказалось некому. Разве что тем, кто упокоился по обе стороны реки – но все они, как и положено покойникам, уж точно не спешили болтать.
Проковыляв с полсотни метров вдоль кладбищенской ограды, я нашел лаз с парой выломанных прутьев и пробрался внутрь. У богатых склепов или мраморных ангелов еда почти не попадалась – едва ли у их благородий часто находилось время навестить покойную родню. Зато у первого же надгробия попроще я устроил себе самое настоящее пиршество: кто-то не поленился принести не только конфеты с баранками, но и несколько яиц, завернутых в кулек.
Я разжевал и проглотил их вместе со скорлупой – кальций пригодится костям, которые только-только начали срастаться. Конечности как будто понемногу приходили во вменяемое состояние, но о количестве сломанных ребер я мог только догадываться. И это не считая пальцев, дырок в черепе и…
– Мишка… Мишка, это ты, что ли?
От неожиданности я едва не подавился. Сгорбленный старичок, сидевший на лавочке около соседней могилы, в тени деревьев казался одной из кладбищенских скульптур. Неудивительно, что мой пока еще единственный исправный глаз не заметил его, пока смешная угловатая фигурка не поднялась и не заковыляла в мою сторону, опираясь на клюку.
– Ишь, стервец… Опять за свое?
– Я не Мишка, – буркнул я.
Не знаю, кем приходился старичку этот самый Михаил, но отвечать за чужие прегрешения у меня не было никакого желания. Как и разговаривать хоть с кем-то прежде, чем получится раздобыть сносную одежду. Первый же городовой или будочник непременно пожелает узнать, куда направляется подозрительного вида гражданин в похоронной рубахе. Да и гражданских тоже следует остерегаться… даже самых безобидных на первый взгляд.
Я развернулся и собрался было ретироваться, но старичок с неожиданным проворством вдруг поймал меня за плечо.
– Погоди. Погоди, сынок… Ты уж прости, что я тебя сослепу перепутал, – проговорил он. – Тут ведь толком и не разглядеть, а ростом больно на нашего Мишку, паршивца, похож.
Зрение у старичка действительно было так себе: он щурился и забавно вытягивал шею вперед, пытаясь разобрать, что именно на мне надето, но, похоже, так и не смог.
– Ну куда ты собрался? Тут, сынок, стесняться нечего. Бери, кушай, сколько душе угодно. – Старичок постучал клюкой по ближайшей могиле. – Покойным оно уже без надобности, а живому человеку на пользу.
Я не стал спорить, взял с краешка плиты очередную черствую баранку и принялся жевать, понемногу отступая. Хотя бы в тень дерева – туда, где сердобольному и словоохотливому дедуле будет сложнее распознать мое облачение.
– Физиономия-то у тебя, гляжу, вся побитая… Да и босой еще. – Старичок ткнул клюкой в землю рядом с моей ногой. – Это кто ж тебя так, родимый?
– Ограбили, – не задумываясь, соврал я. – Ночью на мосту по затылку дали. Обобрали и к реке сбросили. Видать, думали, что мертвый.
– Что ж за люди такое сделать могли? За сапоги и кошелек душегубством заниматься! – Старичок сердито нахмурился, но продолжил уже тише: – Ты ж молодой еще совсем, такого тронуть – никакой совести не иметь. Даже звери дикие и те добрее будут… Видать, совсем в Петербурге народ страха божьего без государя лишился.
– Как это – без государя? – переспросил я. – А что?..
– Крепко ж тебя стукнули, сынок, раз такое спрашиваешь. Неужто не помнишь? – Старичок покачал головой. – Третьего дня, в субботу, Александра Александровича, царя-батюшку нашего, убили.
Глава 3
– Убили?! – Я едва не подпрыгнул на месте. – Кто?.. Как?!
– Не знаю, сынок, – вздохнул старичок. – Но одно ясно, что дело там вышло темное. Александр Александрович хоть и в годах, а человек исключительного здоровья был. А значит, сам помереть ну никак не мог!
С этим я спорить не стал, однако сама по себе новость могла означать… почти что угодно. В последнее время в столице творилось слишком много всякого, разного и недоброго, так что даже внезапная кончина государя меня не слишком-то удивила.
– А Александр Александрович… он от болезни богу душу отдал? – осторожно поинтересовался я. – Или стреляли? Или?..
– Сначала говорили, что от болезни. Но где ж это видано, чтобы вот так, за один день человек сгорел, да еще и из благородных… Вот что я тебе скажу, сынок. – Старичок огляделся по сторонам и заговорщицки прошипел: – Это его колдун убил! Тот самый, про которого в газетах писали.
– Князь Сумароков?
– Да кто ж тебе точно скажет… Может, он, а может, и другой кто. – Старичок развел руками. – В газетах сейчас чего только не напишут. Всякий скворец на свой лад поет, а спроса с них никакого – вот и выделываются, кто как может… А пойдем-ка почитаем, сынок.
– Ч-что?..
– Пойдем, говорю, газету почитаем. Там как раз про все это и должно быть. – Старичок ухватил меня под локоть и потянул. – У тебя глаза помоложе моих, разберешь. Заодно и позавтракаем.
Не то чтобы мне так уж хотелось идти невесть куда, да еще и в похоронной рубахе, однако еда – нормальная, полноценная трапеза, а не украденные с могилы черствые баранки, – определенно не повредит. Как и газета, и чем свежее, тем лучше. Капитан Владимир Волков был не такой уж значительной фигурой, так что про его гибель уже наверняка сообщили все, что следует, однако смерть государя – событие масштабное. А если в деле еще и замешан колдун или очередной политический заговор, столичным писакам хватит работы до самой зимы.
Старичок потащил меня не к выходу с кладбища, а, наоборот, в самую глушь. И я уж было начал подозревать неладное, как могилы с деревьями вдруг расступились и мы вышли к храму. В этом мире церковь Смоленской иконы Божьей Матери расположилась не на привычном месте, а метров на двести дальше от реки – там, где в начале века должны были уже построить часовню блаженной Ксении Петербургской. Но почему-то не построили. То ли юродивую похоронили в другом месте, то ли ее судьба вообще сложилась иначе.
– Пойдем, сынок. – Старичок бодро застучал клюкой вдоль каменной стены. – Тут стесняться нечего – в божьем доме для всякого место найдется.
Похоже, мой спутник то ли трудился при церкви, то ли вообще обитал прямо здесь, на кладбище. Но на батюшку или монаха походил мало: рясу не носил, да и изъяснялся слишком уж просто для священнослужителя. Однако положенное православному христианину милосердие проявлял, пожалуй, даже чересчур ретиво: затолкал в какую-то комнатушку и разве что не силой заставил проглотить две тарелки супа. Холодного, жидковатого, явно сваренного день или два назад, зато неожиданно вкусного и питательного.
Настолько, что после добавки организм тут же отрапортовал, что голодная смерть нам больше не грозит и можно полноценно заняться восстановлением всего того, что поломалось в битве с лже-Геловани. Лучше всего во время крепкого сна, но и сидячий отдых тоже сойдет.
Старичок, похоже, решил то же самое. И как только я доел, с требовательным выражением протянул мне свернутую в трубку газету. «Санкт-Петербургские Ведомости» – серьезное издание. Во всяком случае, точно не из тех, кто станет печатать городские легенды, страшилки и прочие сомнительные байки.