- -
- 100%
- +
Сергей перевел прицел на край поляны и всё понял. Из леса выплыла матрешка в человеческий рост, и лесник вспомнил фразу: «Встретишь архата – убей архата, встретишь Будду – убей его». Прозвучал выстрел – Андрей попал в кабана. Сразу же нажал на спусковой крючок и Сергей.
– Ну, ты мудак! Промазал! – рассмеялся брат.
– Отчего же попал, кажись. – Лесник увидел, что гигантская матрешка исчезла.
– Как же ты попал, если верняк промазал. – Сергей посмотрел на брата. – Мазила. Я тебя в охрану не возьму. Так что занимайся своей религией.
– Так ты не против?
– Знаешь, что тебе скажу. – Андрей поставил винтовку в угол. – Пошли, спустимся. – Он достал из-за пояса пистолет. – Magnum. Пятисотка. Подарок, – похвастался брат.
Они спустились к убитому кабану. Андрей пару секунд в молчании рассматривал тушу, затем подошел к ней и выстрелил животному в глаз.
– Ты че? – удивился Сергей. – Он же мертвый.
– А контрольный? – Брат спрятал за пояс револьвер. – Вот так и в жизни. Расставишь кормушки, и какие-нибудь лошки потянутся обязательно.
Из леса вышли братки, вооруженные двуствольными обрезами.
– Так как насчет религии?
– Во-первых, уволься. Во-вторых, я в бога не верю, но спонсировать твой бред буду. Немного. А че? Прикольно. Для меня это ролевая игра. Да, собственно, любая религия в мире – есть игра на бабки. Тот же филиал для лохов, только в другом антураже и под другой вывеской.
Братки принесли столы и стулья, топоры, секачи, ножи и начали разделывать тушу.
– Вот что, Серег, пойдем побазарим насчет твоей секты.
Они вновь поднялись в домик, якобы забрать винтовки, но задержались надолго.
…
Октябрьский день застыл в сумрачной неопределенности – ни свет, ни тьма. Хмарь навеяла апатию. Серый студень из туч размазался по небосводу. Мокро и холодно. Неприятная взвесь, вместо дождя, витала хаотично в воздухе. Глеб поежился и поднял воротник. Он посмотрел на водную гладь бассейна, усыпанную желтой листвой. Хозяин даже не позаботился укрыть водоем, а про то чтобы уж слить воду и вычистить, говорить не приходилось. Труп девушки вытащили из этого бассейна.
Глеб прокрутил в голове недавнюю картину. Он вспомнил тонкую шею, бледное худое лицо. Оно когда-то было красивым, теперь же смерть завладела им. Девушке лет двадцать, не больше. Каштановые волосы волнисты, в прядях запутались осенние листья. Почти наяда, только мертвая. Да, еще одна деталь: припухшая левая щека. И всё это уже когда-то случалось. Он знал точно, поэтому не мерзкая погода была виновата в ознобе, а ощущение предопределенности.
Глебу снился один и тот же сон. Он стоит на сером лимбе, который медленно вращается вокруг собственной оси. Затем он идет к краю, делает шаг в пустоту и сон обрывается. Сейчас ему показалось, что он вновь шагнул в небытие.
Он отогнал навязчивое воспоминание, заметив появившегося Кирилла.
– Что скажешь? – спросил Глеб.
Тот, уже осмотрев бассейн и двухэтажный каменный дом, ответил:
– Нехилый домик. Что сказать? Вчера днем около полудня соседи видели ее. Она вошла через главный вход. – Кирилл указал на железные ворота, выкрашенные в терракотовый цвет. – Сейчас они закрыты. Девушка была не одна. С ней было пять человек. Тоже подростки. Парни. Девушки.
– Соседи узнали их?
– Нет. И ее тоже они выдели впервые. Скорее всего, как только было совершено преступление, компашка сбежала через задний вход. Думаю, обычные нарики устроили притон, да и найденная дурь говорит об этом. Видишь, окна открыты. – Кирилл опять указал рукой. – Ночью из них доносилась громкая музыка, свет мигал. Это и привлекло внимание жителей поселка. Сторож вошел сюда, но, к сожалению, поздно обнаружил тело. Не сразу его заметил. Ночью было.
– Интересно, как подростков пропустили на территорию поселка?
– Правильнее спросить не «как?», а «кто?».
– Кому дом принадлежит? Выяснил?
– Антонов Андрей Александрович. Местный воротила. И не принадлежит. Принадлежал. Дом сдается в аренду через третьих лиц. Если говорить коротко. Он сдал его своему брату.
– То есть реальный хозяин типа не в курсе, что у него тут происходит.
– Точно.
– О секте мертвецов слышал?
– Да, – неуверенно ответил Кирилл. – Кажется, да, припоминаю.
– Ладно, по пути расскажу. Кстати, у убитой девушки припухшая щека.
– Важная деталь?
– Возможно.
Заморосил дождь. Холодный и навязчивый, он старался проникнуть в каждую клеточку, заполнить собой любую пустоту. И если не промокнешь и не простудишься, то всё равно ничего приятного не вынесешь из серого дня.
…
– Я второй раз повторять не собирался, но видимо придется. Никаких сильных наркотиков! Ясно? – Подростки молча кивнули. – Ладно, допустим, что два года назад по неосмотрительности. Но что в этот раз пошло не так? А?! Короче, выясняйте, кто припер эту дурь и откуда. Мне не нужно тут блеять, что какой-то отморозок с улицы пришел типа так на матрешку апокалипсиса поглазеть, а заодно че-та в пакете притаранил, а вы прощелкали. Прощелкали, значит, прощелкали. Найти его и закопать. Ясно? – Подростки кивнули. – Найти, я сказал. Свободны!
Подростки ушли.
Антонов, тяжело выдохнув, пробормотал непечатное слово и закрыл глаза. Пророкам, оказывается, действительно приходилось в древние времена несладко. Один раз не досмотрел за паствой – и всё по швам разошлось.
Когда подростки, Сыч и Батон, оказались на улице запиликал мобильный телефон.
– Да, – с раздражением произнес Сыч. – Да. Понял. Там же? Пока.
– Кто?
– Этот кекс позвонил, который травку толкнул.
– Закладка там же? В кафе?
Сыч кивнул и задумался.
Он был подростком, выглядевшим старше своих лет, невысокого роста, широкий в плечах, всегда со сосредоточено-угрюмым выражением лица. У Батона наоборот, если так можно сказать, был отсутствующий вид. Не ясно, о чем он думает в данный момент и думает ли вообще. Он, высокий и худой подросток, сошел бы за геймера, программиста, то есть за работника IT сферы. Сыч и Батон составляли необычную пару, как Тарапунька и Штепсель, только прошедшие через рестайлинг.
– Думаю, после кафе заглянуть к этому кексу, – заговорил Сыч.
– Ну, да. Или в кафе его вызовем и порешим.
– Ты долбанулся? Голливудских боевиков насмотрелся?
– Не, ну а чо? – Батон шмыгнул носом. – Вот лично ты, что предлагаешь?
– Не переходи на личности.
– Ты же сам только что собирался к этому кексу. Так ведь?
– Адресок есть. – Сыч оживился: – А у тебя есть план?
– Да, и я его курю.
– А по чесноку?
– Товар мы найдем там, где обычно. Позвоним, что товар некачественный или чего-нибудь напиздим, неважно. И к нему на хату завалимся, там и…
– А если он не один будет?
– Нужно, чтобы один.
– Хм, – выдохнул Сыч. – Короче, дернули.
Они отправились в кафе за товаром. Он уже лежал в укромном месте в туалете. Никто туда – за сливной бачок – не заглядывал. Ни уборщица, ни посетители, а хозяин кафе прекрасно знал о бизнесе и пас то место, чтобы все проходило гладко, ведь с оборота ему отстегивали ежемесячно.
Сыч и Батон зашли в кафе, кивнули официантам. Сыч двигался целенаправленно в туалет, Батон оглядывался по сторонам. Ему были интересны посетители.
– Ты ж прикинь, Виктор Комов, – сказал Батон.
– И че? – не оборачиваясь, спросил Сыч.
– В уши долбишься? Виктор Комов – известный писатель. Интересно, что он здесь делает?
– Мы за товаром пришли.
Оказавшись в туалете, парочка осмотрелась. Батон нырнул в кабинку и через пару секунд воскликнул:
– Охуеть!
– Ты с дуба рухнул? Орать на весь сортир!
Батон что-то буркнул и, буквально выбежав из кабинки, прошептал Сычу:
– Ты прикинь, че я надыбал.
Товар оказался на месте. Пакетик с дрянью лежал в левой руке Батона, а правая рука сжимала пистолет с глушителем, аккуратно упакованный в целлофан. Глушитель был откручен. Сыч ловким движением выхватил оружие и, спрятав его во внутреннем кармане куртки, выпалил:
– Валим отсюда.
Проходя мимо столиков, Батон задержался. Он обратился к Виктору Комову:
– А вы автограф не дадите? Только у меня ручки нет и негде писать.
Комов поднял взгляд на подростка и, улыбнувшись, произнес:
– Не проблема. Сейчас у бармена спросим. – Виктор подошел к стойке что-то сказал бармену, тот дал визитку заведения и ручку. Виктор черкнул на обратной стороне визитки и вернулся с ней к подросткам. – Держи.
– Спасибо большое, – обрадовался Батон.
Когда парочка вышла из кафе, Сыч злобно шепнул:
– Ты точно того!
– Не, ну, а…
– Не нукай. Не запряг.
– А че, если отличный писатель…
– Я не о том. Палиться не надо.
– Да где мы палимся?! – Теперь возмутился Батон. – Где?
– Ладно, двигаем. Как говориться, Батон, шевели батонами.
– Тупая шутка.
Сыч ничего не ответил.
…
– Так что мертвецы? – спросил Кирилл, разглядывая грязные разводы на боковом стекле.
– Два года назад случилось такое же убийство. Мы вышли на Антонова. На руках оказались только косвенные улики его причастности к убийству. Вывернулся он. И вот опять.
– Погоди. – Кирилл сосредоточено посмотрел на Глеба. – Там тоже был утопленник?
– Нет, но левая щека у той девушки, её звали Юлия Скрынникова, оказалась припухшей.
– И что?
– Давай, не будем забегать вперед.
– Не понимаю, – растягивая слова, сказал Кирилл.
Глеб быстрым движением глянул на левое запястье и произнес, улыбнувшись:
– Потерпи. Скоро мы всё узнаем, и ты поймешь.
– Узнаем, конечно, я ничего не говорю. Погоди, что-то припоминаю о мертвецах. Так в чем их философия? По-моему, ответ лежит на поверхности – они простые наркоманы, только повернутые на эзотерике. Так?
– Не совсем, тут целая ширма из красивых фраз. – Глеб замолк, всматриваясь в непогоду. – Тебе действительно хочется слушать эту муть?
– Пока не приехали, валяй, грузи.
– Антонов, как ты уже понял, лидер секты. Центральной идеей этих сатанистов, больше не знаю, как еще их обозвать, является поклонение богу смерти. Обряд у них даже такой есть. Праздник мертвеца. И есть у них одно определение – внутренний мертвец, который возникает одновременно с рождением человека и развивается внутри тела. Короче, вся эта эзотерическая хрень вертится вокруг слов, что человек живет ради того, чтобы умереть, а умирает ради того, чтобы дать жизнь внутреннему мертвецу. Всё стремится к смерти.
– Так убийства, значит, по их части. Философия обязывает.
– Антонов утверждал, что как раз нет. Убийство или самоубийство – неестественный порядок вещей. Это выкидыш для внутреннего мертвеца. В случаи насильственной смерти он рождается мертвым.
– Мертвец рождается мертвым? Ты смотрел в честные глаза Антонова? – ехидно заметил Кирилл.
– Еще бы! – тем же тоном ответил Глеб.
Автомобиль свернул с главной дороги и поехал медленнее.
…
Сыч и Батон зашли в подъезд и стали подниматься. Строение было пятиэтажным без лифта. Они шагали не торопясь. Эдуард – подросток, который принес улетную дурь – жил на последнем этаже.
– Я не понимаю, чего ты привязался к этому Комову? Ну, читал я его. Есть интересные вещи, но в основном полный отстой, – заговорил Сыч.
– Об чем и базар. Ты не врубаешься.
– Чего я не врубаюсь?
Они остановились на площадке третьего этажа.
– Он великий писатель, – выдал Батон.
Сыч, фыркнув, возразил:
– Из мухи слона сделали. То есть из ничего великого писателя. Что за хрень этот рекламный слоган: «Самый влиятельный интеллектуал современности»? Чего? Я не понял. Не, я понимаю, бабло стрижет кто как может, но на хера устраивать кипишь на пустом месте.
– Ты не прав. Он жутко актуален и злободневен.
– И зачем мне это? Я эту, вашу мать, злободневность каждый день из окна своей квартиры вижу, а тут мне еще в морду из книги ею тычут. Вот чисто по-человечески спрашиваю: на-хе-ра? И насчет интеллекта. Интеллект сдриснул и ставил записку «скоро вернусь», но так и не вернулся. Ни вещей, ни продуктов. Думаешь, я не читал Комова? Читал. Некоторые вещи – скука смертная. Читаешь и на мысли себя ловишь, что надо жим глазами сделать и стойку на правом ухе!
– Да не кричи, а то какая-нибудь бабка выпялится.
– Ладно, давай-ка вниз.
Они вышли на улицу, и Сыч продолжил говорить на ту же тему:
– Так вот. В связи и по поводу. У меня вопрос давно созрел. Нафиг он прячется от всех? Интервью не дает, с читателями не встречается. Может, его не существует?
– Ну, а кого же мы в кафе видели? – растерялся Батон.
– Подстава. Лицо для обложки журнала, культурно говоря. – Сыч ненадолго замолчал. – Слышь, а может он что-то скрывает?
– Например?
– Технологию писательскую.
– Не въехал.
– Ну, не он это пишет, а группа. Литнегры? М?
– Ага. А за Донцову мопсы впрягаются. Она им элитный корм покупает на гонорары.
– Я серьезно. Есть версия, что литературный робот, ну, то есть программа для генерации текстов сочиняет для Комова, а он только шлифует текст, чтоб натурально выглядело.
Батон настолько крепко задумался, что его состояние можно было охарактеризовать компьютерным глаголом: завис.
– Знаешь, что, – выдал он после долгой паузы. – Пошли на дело.
– Согласен, нечего порожняк гонять.
Когда они поднимались, Батон заговорил, пытаясь убедить самого себя:
– Кстати, это интересно. Иметь такую машинку. Задал входящие, ну, там жанр, форму, краткое содержание, а машинка тебе херак – и готовый текст через пару минут.
– Угу, зашибись, – буркнул Сыч, остановившись на площадке пятого этажа. – Нажимай на звонок.
Батон нажал.
Эдуард не сразу открыл дверь.
– Ну, че, допрыгался? – зло произнес Сыч и приставил пистолет к переносице Эдуарда. – Че на это скажешь? Дурь твоя – дурь, в смысле дерьмо полное. И ты тоже. Дерьмо.
Эдуард, делая пару шагов назад, попытался скосить взгляд в сторону, чтобы увидеть, куда ставить ногу. Так пятясь, они прошли в квартиру. Батон прикрыл дверь. Сыч, надавив дулом на переносицу Эдика, заставил того сесть в кресло.
– Мой кореш утверждает, что Виктор Комов зашибенный писатель, а я считаю, что нет, – произнес Сыч.
– Я н-н-е читал Комова, – осторожно проговорил Эдуард. – Я к-киношку люблю смотреть. Вот про режиссеров я могу рассказать.
– Пидоры они все! – взорвался Сыч.
– П-п-почему? – Хозяин квартиры побледнел.
– По кочану. Кстати, ты знаешь, чем отличается кочан от вилка?
– Нет.
– Названия разные, а по содержанию одно и то же. Вот и Комов. У него разные произведения, разные названия, а содержание одинаковое – говенное. Вот и дурь твоя так себе. Поэтому гони бабки обратно.
– Ребят вы че? В-в-верну завтра. Сейчас я на мели.
– До завтра дожить еще надо тебе, а нам сегодня. Въезжаешь?
– Послушай, брат…
– Не брат ты мне, гнида забугорная.
– Я русский.
– А че имя не наше?
– Так э-э…
Эдик не договорил, потому что в дверь позвонили.
– Батон, проверь кого там нелегкая. – Напарник ушел. – Продолжаем. Итак, бабки. – В прихожей что-то грохнуло, словно мешок с картофелем упал. – Батон?
Эдуард попытался убрать голову из-под прицела пистолета, но Сыч ловко засадил ему рукоятью оружия по голове. Хозяин квартиры ненадолго потерял сознание, а, когда пришел в себя, заметил на полу валяющегося Сыча. Он не шевелился. Голова у Эдика раскалывалась от боли, и невозможно было сфокусировать взгляд. Последнее, что он увидел в своей жизни – палас, по нему ступали мужские ботинки. Ботинки оказались девственно новые: без морщин, трещин и складок, натуральная кожа начищена до блеска. Выше заметны чистые и тщательно выглаженные брюки. Даже удивительно, что в такую непогоду на них не было ни одной капельки грязи.
…
Следователь посмотрел на молчащий телефон, затем подошел к окну. Дождь кончился. Солнце попыталось выглянуть из-за серой пелены, но слабому лучу так и не удалось оживить сумрачный день. Глеб опустил взгляд вниз на припаркованные служебные и частные автомобили. Машины у главного входа показались брошенными. Их хозяева, кажется, никогда не вернуться. Но нет, появился человек. Сел. Уехал. Звуки улицы не доносились сквозь плотно закрытые рамы, и авто будто двигалось в пустоте.
За спиной скрипнула дверь. Глеб обернулся.
– Ну, и-и, – произнес Кирилл таким тоном, словно собирался ругнуться. – Ты, почему не сказал?
– Чего не сказал?
– Я посмотрел материалы. Юлия Скрынникова твоя родственница.
– Дальняя.
– Какая разница. Лицо ты заинтересованное, получается.
– Слушай, ты чего от меня хочешь? – с раздражением выпалил Глеб. – Считаешь, не стоит ввязываться?
– Да не о том я. Ты просто будешь предвзято относиться к расследованию.
Зазвонивший телефон не дал Глебу ответить.
– Алло. Я. Слушаю. Хорошо. – Глеб положил трубку. – Лексеич ждет.
Пока шли по коридорам управления, Кирилл поинтересовался насчет Юлии. Глеб увильнул от прямого ответа, сказав, что Юлю знал шапочно и нечего тут копать.
Они вошли в прохладное чистое помещение, залитое белым светом.
– Ну, как? – спросил следователь.
– Глеб, дело тут простое и ясное, чего уж там говорить, особо распространяться не буду, скажу только главное. То, что тебе нужно. – Речь Лексееча текла, как ручей. Каждое слово будто обтекало гладкий камешек. – В крови обнаружена синтетическая дрянь, наркотик, не могу сейчас сказать точный состав. Впервые такое вижу. Убойная штука. Тело бросили в бассейн…
– Рефлекторное утопление не исключено?
– Сердце у девушки остановилось раньше. Ее уже мертвую кинули в воду. Зачем? Не спрашивай. Скрыть улики, может. Сам понимаешь, они там все обдолбаные были, не соображали.
Глеб подошел к телу, укрытому серой тканью, и откинул край, чтобы рассмотреть лицо убитой.
– Лексеич, левая щека была припухшей.
– А ты молодец, Глеб, с языка снял. За левой щекой я нашел вот этот предмет, – произнес судмедэксперт, показывая полиэтиленовый пакет.
Кириллу подумалось вначале, что перед ним пуля, но, присмотревшись, понял:
– Матрешка?
– Самая обыкновенная матрешка сантиметра два, деревянная, фабричная дешевка. Подобный сувенир ты можешь приобрести в любом ларьке. Такую ерунду на железнодорожном вокзале продают для туристов.
Глеб взял пакет и стал рассматривать его со всех сторон.
– Никаких следов, – предупредил Лексеич. – Ну, кроме слюны.
– Кирилл, – радостно сказал Глеб, – как ты думаешь, что это?
– Матрешка, – удивился напарник. – Я читал архив.
– Нет, это внутренний мертвец.
– Чего?
Деревянная кукла символизировала мировоззрение секты. Кирилл к эзотерике был равнодушен, ну, мало ли что психам взбредет в голову. Хотя деталь важная. Обычно у большой матрешки внутри находились дочки, или сестренки. Если раскрыть маму, то младшая появлялась на свет. Это и символизировало внутреннего мертвеца. Правда, у них там все шиворот навыворот. Из малой матрешки выходила большая матрешка, что противоречило здравому смыслу. Главное, понял Кирилл, это протягивало ниточку к делу двухлетней давности.
Они вернулись в кабинет. Следователь поставил стул рядом с окном и задумался. Он не замечал, как день продолжал существовать в сумрачной неопределенности, будто застрявший между вчера и завтра.
Кирилл знал о привычке Глеба порой погружаться в себя и поэтому не мешал. Но зазвонил телефон. Сообщили, что явился Антонов. Глеб не поверил, даже когда открылась дверь, и в помещение действительно вошел Антонов.
– Здравствуйте. Здравствуйте, господа… Следователи, – произнес гость, заметив Кирилла. – Я тут заявление оставил о том, что в мой дом, который находится в коттеджном поселке, совершено проникновение.
– И ты, Антонов, конечно, не знаешь кто они?
– Отчего же, знаю. Это мой брат. Антонов. Можно? – Гость указал на свободный стул.
Теперь Глеб догадался, который из братьев решился посетить их. Андрей Александрович. Его легко можно было спутать с Сергеем Александровичем.
Глеб кивнул, проводив гостя недоумевающим взглядом. Тот сел и выдохнул:
– Я пришел сотрудничать со следствием. Во-первых, тот дом снимает мой брат Сергей. Я по-родственному ему его отдал. Во-вторых, естественно, я не несу ответственности за то, что он там неправомерное делает.
– Неправомерное?
– Да. Слухи до меня дошли. Я изначально рассчитывал на то, что Сергей там будет жить, или бывать наездами и присматривать за домом, но чужие люди… – Андрей развел картинно руками.
– Знаете, господин Антонов, это хорошо. – Глеб сел за стол. Кирилл расположился рядом. – Но мне не нравится ваша манера говорить.
– Лебезить, – поправил гость, произнеся по слогам.
– Точно.
– Ну, я еще ничего не сказал, Глеб Евгеньевич. Я не сказал, что те ребята из секты мертвецов. Да, знакомый почерк. Не поведал также, что уже как два года открестился от этих эзотерических дел. Я – бизнесмен. И мой бизнес легален. Можете проверить.
– То есть вы не при делах?
– Да. Я не при делах.
Кирилл скептически улыбнулся.
– А мне думается, вы всё заранее знали. Так ведь? – спросил Глеб.
– Откуда?
– А матрешка?
– Глеб Евгеньевич, ну, мы же взрослые люди и должны понимать, что если брат пользуется матрешкой, как сакральным символом, то это его дело. Я не поддерживаю никаким образом его в этом направлении. Я – честный человек.
Глеб не ответил. Он стал сосредоточено рассматривать Антонова, соображая как лучше его выпихнуть: выволочь просто за шкирку или еще спустить с лестницы. «Честный человек» забегал глазами, разглядывая обстановку.
– А у вас есть бумага и ручка? – спросил вдруг гость.
– Есть, – озадачено произнес Глеб, придвинув их Антонову.
Тот быстро написал какой-то адрес, дату и время.
– Что это? – удивился Кирилл.
– Место и время будущего праздника мертвеца, – равнодушно ответил гость. – Сами понимаете, слухи. Ну, в общем, у меня всё. До свидания, господа следователи. Приятно было с вами сотрудничать.
– Вот козел! – беззлобно выругался Глеб, когда дверь закрылась.
– Да нет, он не козел. Он перестраховщик. Прикрывает собственную задницу. Не хочет терять бизнес.
Глеб недоверчиво посмотрел на листок, где крупным пляшущим почерком были выведены название улицы, номер дома и квартиры и время. Адрес стоило проверить. Это нужно было сделать в первую очередь хотя бы для очистки совести.
…
Из говна конфетку сделать – звучит слишком грубо, но, по сути, так оно и было. Даже эпитеты, звучавшие в его адрес, это подтверждали. Два из них стоит привести. Первый эпитет: «самый влиятельный интеллектуал современности». И второй эпитет: «самый плодотворный писатель России». С последним можно поспорить. Если упомянуть Донцову и пишущих за нее мопсов, то по объему она обгоняла, но если говорить о качестве, то слово оставалось за читателями и их вкусами. Так что, кому Донцова, а кому и Комов. Кому свиной хрящик, а кто-то предпочитал арбузную корочку. Наконец, последнее. Это был не эпитет, а скорее вывеска: «Единственный и неповторимый Виктор Комов». С этим так же можно поспорить. Единственный? Если учесть наличие мультиверсной вселенной, то подобных писателей пруд пруди. Неповторимый? Даже в этой версии вселенной нашлись те, кто готов был повторить его неповторимый стиль. Такая вот тавтология. И у них, по правде говоря, что-то получалось, но получалось немного не так, если не сказать, что получалось как-то по-своему.
Есть такая присказка. Владимир Ильич Ульянов-Ленин и Надежда Константиновна Крупская любили играть по вечерам Бетховена в четыре руки. Получалось хреново. Но, можно было сказать: «А что вы хотите? Это такой стиль, форма искусства и форма самовыражения». Так и Виктор Комов это такая форма. Его называли трансгуманистом и постмодернистом, но он открещивался, и оказывался прав, потому что это не имело значения. Благодарная аудитория принимала его таким, каков он есть. Даже фан-клубы и фан-кружки образовывались. А в связи с последними веяниями проходили косплеи. Люди наряжались в персонажей из книг Виктора Комова, а персонажи его – типажи – яркие и запоминающиеся. Писатель не брезговал использовать знаменитостей прошлого. Появлялись на страницах сочинений и ученые, и полководцы, и аферисты разных мастей, также и знаменитые литературные герои в неожиданном свете.
В том кафе, где Комова видели Батон и Сыч, ближе к ночи начался косплей.
Но за несколько часов до этого Виктор, сидя за столиком, осмотрел заведение, будто оценивая, подходит оно для специфической вечеринки или не подходит? В сеть проник слух о том, что кафе станет местом необычной тусовки. Участвовать в ней Комов, конечно, не собирался, но интерес имелся.
Он сидел, оглядывался, к его столику подошли два подростка. Парочка оказалась необычной. Первый – худ и высок. Второй – низок и коренаст. Мелькнула мысль, довольно забавная, что перед ним стоит «новый русский» и его секьюрити. Высокий и худой – хозяин, а крепко сбитый пацан – охрана. Или наоборот. Наоборот было бы неожиданней.