- -
- 100%
- +
I
Однажды утром в апреле Луис Рохан остановился на улице Флорида и Бартоломе Митре. Накануне вечером он вернулся в Буэнос-Айрес после полуторагодичного отсутствия. Он почувствовал досаду от дурно пахнущего воздуха, от утреннего стука метлы в ноздрях, от тяжелых испарений кондитерских подвалов. Прекрасный день заставил его скучать по своей жизни там. Утро было восхитительным, с одной из тех осенних температур, которые, будучи достаточно прохладными для долгого пребывания в тени, просят солнечного света не более чем на два квартала. Узкая полоска неба, расчерченная на квадраты, напомнила ему о безбрежности утра в деревне, о ранних прогулках в кустах, где не было слышно шума, а только трение, во влажном и резком воздухе грибков и гнилых стволов.
Вдруг он почувствовал, что его схватили за руку.
– Здравствуй, Рохан! Откуда он, черт возьми, взялся? Я не видел его больше восьми лет… Восемь, нет; четыре или пять, откуда мне знать… Откуда он взялся?
Остановивший его мужчина был мальчиком преклонных лет, удивительно толстым и с очень узким лбом, с которым он был так же дружелюбен, как и с почтальоном; но мальчик, будучи веселого нрава, почувствовал себя обязанным сжать его руку, полный ласкового удивления.
–Из Эль Кампо, —сказал Рохан. Я здесь уже пять лет…– В Пампе, да? Я не знаю, кто мне сказал…
– Нет, в Сан-Луисе… А вы?
– Ну. То есть средне… Все тоньше и тоньше, – добавил он, смеясь, как смеется толстяк, когда знает, что шутит над худым. Но вы, – продолжал он, – скажите мне: что вы там делаете? Ранчо, не так ли? Не знаю, кто мне сказал… Ты единственный, кто думает о том, чтобы уехать жить в деревню! Вы всегда были странным, это правда… А чем вы сами зарабатываете на жизнь?
– Иногда.
– А он умеет пахать?
– Немного.
– А вы сами пашете?
– Иногда…
– Как замечательно… И ради чего?
Тучный мальчик был счастлив, очень счастлив, несмотря на пытку шеи, которая делала его зажатым, на брюки, которые под жилетом опоясывали его до груди, удушая его. Он был очень рад возможности пообщаться с незнакомым мужчиной, который не обижался на его смех.
– Да, на днях я читал нечто подобное… -Асторга, а? Толстого, а? Как хорошо!…
И все же это был хороший мальчик, который говорил с ним, что заставило Рохана снова задуматься о том, какую дозу цивилизационной коррупции нужно принять, чтобы сделать из честного мальчика такого скептического имбецила.
Волей случая Хуарес перешел к более интересной теме, за три минуты сообщив Рохану множество вещей, о которых он и не мечтал узнать.
Рохан слышал его, как человек, отвлекшись, слышит отдаленную болтовню рабочих на ферме. Вдруг Хуарес заметил, что взгляд его друга устремлен на него, и, умолкнув, посмотрел в ответ.
По противоположному тротуару шли две траурные девушки. Они шли с той твердой гармонией шага, которую приобретают сестры, их тела были выпрямлены, а головы серьезны и решительны. Они прошли мимо, не глядя, устремив глаза вперед. Рохан проследил за ними взглядом.
– Это Элизальде, – сказал Хуарес, спускаясь на улицу, чтобы уйти с дороги и лучше пообщаться. Давно я их не видел! Вы их знаете?
– Немного…
– Они не видели. Они симпатичные девушки, особенно самая высокая. Она самая младшая. Они живут в Сан-Фернандо… Они очень бедные.
– Я думал, у них есть состояние?
– Да, когда-то давно. Отец был довольно обеспеченным. Хотя с поездом, на котором они ехали… Он все заложил. Он умер около года назад.
Рохан не мог не заметить:
– Слышно…
Тучный мальчик разразился смехом, разразился смехом, как женщина.
– Не так уж плохо, не будь таким плохим! -Мы должны перестать быть бедными, друг Рохан! Не всем нам повезло унаследовать фермы… даже если нам придется пахать, – добавил он со смехом, держа Рохана за лацканы с ласковой уверенностью.
Таким образом, он обратил внимание на костюм последнего.
– Вы же не работаете в этой одежде… Почему бы вам не прийти в сапогах?
Но Рохан был сыт по горло превосходным маленьким животным и шел один.
Хуарес не знал, что Рохан слишком хорошо знал девушек де Элизальде. После десятилетней дружбы с домом Эгле, самая младшая, стала его девушкой. Он безмерно любил ее. И вот они здесь: она и ее сестра, гуляющая со своей девичьей красотой, и он, тоже холостяк, работающий в поле в двухстах лье от Буэнос-Айреса. Эгле!… Имя было повторено низким голосом, с легкостью человека, который уже не раз произносил это слово в разном настроении. Но, хотя эти два хорошо знакомых слога отчетливо напомнили ему любовные сцены, в которых он произносил их с величайшим желанием, он обнаружил, что от былой страсти у него не осталось ничего, кроме привязанности к этому имени, и ничего больше. И она пробормотала его, ощущая лишь при звуке его неясную сладость речи, которую когда-то так сильно выражала, подобно идиотам, которые, устремив на него глаза, часами повторяют: "Мамаша!
– Как я любил ее! – говорил он себе, тщетно стараясь быть тронутым. Он вспоминал обстоятельства, при которых чувствовал себя счастливее всего; он видел себя, видел ее, видел ее рот, ее выражение лица – но все это с излишней прозаичностью, стараясь запомнить сцену сильнее, чем свои ощущения, как человек, который пытается зафиксировать свое внимание на какой-нибудь вещи, чтобы потом рассказать о ней другу.
Он все время шел и думал о ней, когда ему вдруг пришло в голову пойти и увидеть ее.
Почему бы и нет? Хотя после расставания он так и не вернулся в дом Эгле, это было вызвано причинами, настолько характерными для них двоих, что он не находил в этом никакого неудобства. Ему было особенно любопытно увидеть, что она будет делать, когда они посмотрят друг другу в глаза… И он снова вызвал любящий взгляд Эгле, он долго держал его перед своим, бесполезно пытаясь пережить счастье тех мгновений. От Хуареса он знал, что они живут в Сан-Фернандо; выяснить, где именно, стоило бы совсем недорого.
На следующий день, в три часа, он был на Ретиро. Теперь, когда он приближался к ней, когда он собирался увидеть ее в течение часа, он чувствовал волнение. Он мысленно предвкушал ее появление, сюрприз, первые слова, двусмысленную ситуацию… Он приходил в себя и глубоко вздыхал, чтобы вернуть себе полное равновесие. Но через некоторое время процесс – на этот раз ретроспективный – начинался снова; и вот, прильнув глазами к окну, в то время как фермы, усадьбы и сторожки последовательно оказывались под его взглядом, он возвращался в прошлое.
II
Рохан познакомился с семьей Элизальде, когда ему было двадцать лет. Он только что прекратил свои занятия инженерным делом, в самом начале, правда, но не по этой причине, к неудовольствию отца, который с заднего двора ранчо спокойно сказал ему, что, поскольку он хочет быть свободным, нет ничего справедливее, чем жить на свой счет и на свой страх и риск. Рохан, в свою очередь, счел размышления отца весьма разумными и вскоре после этого сумел устроиться на работу чертежником в Министерство общественных работ. Очень бедно, но зато бесплатно. На этой любопытной свободе его отец предался постоянным размышлениям, которые отсутствие амбиций у умного сына вызывает у невежественного, трудолюбивого и экономного отца. Наконец-то он сжал неразрешимую проблему в еще более неразрешимую формулу: "Как насчет такого отца, как я…". И он больше не заботился о своем сыне.
У него все получалось, потому что он не заботился о себе. Через год он познакомился с Лолой и Мерседес Элизальде, и явная симпатия семьи заставила его часто посещать дни приема гостей, а затем и интимные обеды.
Несомненно, на приветливый прием матери, как вздох возможного счастья, повлияла грядущая удача некоего молодого друга; но если не считать этой близко знакомой детали, хозяйка дома почитала Рохана – a de Rohán, как говорила Мерседес.
Мерседес поспешно шла ему навстречу, принимая его с глубоким почтением других веков, как и подобает отпрыску столь знатного рода. Иногда она говорила с ним в третьем лице, не обращаясь к нему. Ей было семнадцать лет. Она была очень красива, довольно стройна лицом. Ее длинные, мрачные глаза придавали ее лицу, когда она была рассеянна от неудобства, выражение древнего страдания, болезненная усталость которого осталась на ее лице, выражение, свойственное гораздо более старшему возрасту и обычное для умных девушек, развившихся очень рано.
Ее нервы убивали ее. В детстве ей снилось, что птица клевала ее руки. Она никогда не могла вспомнить этот сон, не переживая прежних мучений и не пряча руки. Когда ей было пятнадцать лет, она взяла за привычку ложиться спать одетой, после еды. В час дня она вставала, в доме было тихо. Она шла в гостиную, скучающе ходила по ней, играла на пианино, на мгновение выключая звук, рассматривала одну за другой картины, подолгу задерживаясь перед ними, как будто никогда не видела их раньше; а через час снова ложилась в постель, еще более скучая.
Когда она нервничала, ее мучением были руки; она не знала, что с ними делать. Рохан смеялся, когда замечал это, а Мерседес корчила ему ужасные рожицы, которые возмущение ее матери никак не могло сдержать. Чем больше Рохан смеялся над ней, тем больше Мерседес преувеличивала, хотя прекрасно понимала, что выглядит красной и смешной.
Во время второго или третьего визита Рохана дама с ласковой неосторожностью спросила его, происходит ли он от герцогов Роханских из Франции. Рохан, который в этот момент внимательно рассматривал свои ногти, ответил:
– Нет, мадам; мой дед был сапожником. И он поднял голову, спокойно глядя на даму. Семья обменялась быстрыми взглядами между собой, готовясь надменно защищать касту от агрессивного парня. Но вскоре им пришлось убедиться, что Рохан, похоже, обладает более чем достаточным благоразумием – возможно, несколько презрительным – чтобы нападать таким образом.
Лоле было двадцать два года, когда Рохан познакомился с ней. Она была довольно толстой, близорукой и такой белой, что ее руки всегда казались холодными. Она была неинтеллигентна, но настолько уравновешенна, что редко ошибалась. Она очень хорошо одевалась, обладая врожденным чувством вкуса. Это ускользало от Мерседес, слишком резкой в своих пристрастиях, что наполняло ее братской завистью.
Лола не отличалась быстротой ума и не любила душевного флирта, в который так любила бросаться ее сестра. Это не мешало ей улыбаться, когда она это слышала, но делала она это спокойно, как будто вздыхала на ходу.
Поскольку она обладала всей заботой и бдительной мудростью матери, она питала пристрастие к Эгле, которой было девять лет, даже если та была младше. Она ухаживала за ней с аккуратностью старшей сестры, незамужней и разумной, что смешило ее мать. Ребенок ел рядом с ней, ища поддержки в ее глазах, когда не мог определиться. Каждое утро Лола наряжала ее в школу. Сидя на низком стуле, когда ребенок стоял между ее бедер, она без устали наблюдала за различными эффектами лент, с пристальным вниманием женщины, внимательно рассматривающей ткань.
Робан почти не знал своего отца. Он редко встречался с ним, даже за столом. Это был невысокий, худой человек с бледным цветом лица и грубыми манерами. Казалось, он не испытывал особой симпатии к Рохану.
У матери под видимой беззаботностью ее добродушной тучной небрежности скрывалась разумная, крестьянская, расчетливая натура истеричных дочерей.
III
Несомненно, учитывая манеру поведения Мерседес, из двух сестер именно с Мерседес Рохан чувствовал себя наиболее непринужденно. Действительно, Мерседес и Рохан сердечно любили друг друга. Никто из них не пытался найти более правдоподобную причину своей привязанности. Однако однажды они зашли слишком далеко.
– Что бы вы ответили, мисс Мерседес, если бы я однажды сказал вам, что люблю вас?
– А если бы Владыка Рохана был уверен, что я люблю его, что бы он мне сказал?
После чего они смеялись, как и положено. Но поскольку, кроме этих моментов чрезмерной близости, Рохан не был абсолютно влюблен в нее, все так и осталось. Мать иногда смотрела на мальчика, удивляясь его упрямству. Если бы все действительно знали, что Рохан – всего лишь их друг, он вполне мог бы понять, почему они так свободно открыли ему свой дом. Рохан прекрасно понимал это; но поскольку он мало рассчитывал на свое сердце и ничего – на грядущую удачу, двусмысленная ситуация его вполне устраивала.
Что касается маленькой Эгле, то его отношения с ней ограничивались очень малым: полминуты разговора в среду днем, когда ребенок возвращался из школы со служанкой. Рохан неизбежно встречал их на Пьедрас, между Викторией и Альсиной. Он переходил тротуар, и Эгле останавливался. Поначалу Рохан довольствовался тем, что спрашивал ее, как дела дома, и посылал ей сувениры. Однажды вечером Мерседес в течение двух часов досаждала ему намеками на какие-то встречи, которые он назначал на улице. Он только сейчас понял, что она имела в виду его встречи с Эгле. В следующую среду, когда он нашел ее, он вспомнил эту шутку и серьезно сказал этому существу, что ему очень хочется поцеловать свою невесту Эгле. С тех пор Мерседес решила, что Рохан будет целовать Эгле всякий раз, когда встретит ее на улице, как и положено завоевателю.
– Твои обычные завоевания лучше, не так ли, Рохан? -спросила Мерседес с ласковой томностью.
– Иногда.
– Ты такой красавчик!
– Это меня радует, потому что мы решили с Эгле, что поцелуи, которые я ей дарю, не для нее.....
– О, нет! Если причина в этом, вы можете обойтись без них, мой друг! -презрительно вклинилась Мерседес.
Вскоре после этого Рохан забыл об этом, и когда он встретил Эгле, то пошел по его следу, довольствуясь чаще всего тем, что посылал изрезанному существу серьезное приветствие своей шляпой.
IV
Именно в таких обстоятельствах Рохан получил письмо из-за границы. Его отец, устав от отсутствия стремлений у сына, решил отправить его на пару лет в Европу. "Я думаю, что ты вернешься еще более бесполезным; но я буду утешаться тем, что сделал для тебя все, что мог.
Рохану путешествие казалось прекрасным. С него было достаточно планов, лотов, колоний и цветных чернил. Кроме того, уже два месяца его беспокоил желудок. Наследник по материнской линии, обладатель замечательной дозы невропатий, его пищеварение до сих пор оставалось в порядке. Правда, его собственная желудочная толерантность была чрезмерной, поскольку не было ни "бисмарка", ни икры, достаточно острой для его поздних ночей.
Как и все мальчики, он боялся ослабеть, если не восполнит шесть или восемь часов ночи – иногда только разговоры – ужасной едой. В ту ночь ему снились кошмары, а наутро он проснулся с горячим лбом и горьким ртом, но очень довольный тем, что восстановил утраченные силы. Затем он отказался от ужинов, но его желудок, давно избитый, все еще был плох.
Поэтому путешествие в Европу она восприняла, с точки зрения ее пищеварения, как одно из многих необычных средств, которыми балуются диспептики, но которые ничего не требуют от них самих. Это не помешало ей накануне путешествия отведать у Элизальде все то, что хозяйка дома способна предложить здоровому и знатному гостю, и тем более заботливо тому, у кого нежный желудок.
– Немного этого, Рохан; оно очень легкое. -Предполагаю, что нет, мадам. Я полагаю, что нет, мадам. Спасибо.
– Но только чуть-чуть, не больше! Ты не можешь ничего с ним сделать!
– Мне будет больно, мадам....
– Неважно! Попробуйте немного.
Рохан ел, и ласковые предложения продолжались, ибо нет на свете хозяйки, которой можно было бы объяснить, что у человека болит живот или что не совсем вежливо требовать паршивого вечера в благодарность за поданную еду. Дама, обслуживающая свой стол, никогда не найдет другой причины для отказа от блюда, кроме застенчивости гостя. На последнем лежит роковая обязанность льстить даме за честь, которую она ему оказывает, и отсюда ужасный ответ, который дама Элизальде только что дала Рохану: -Неважно, если ей будет больно.....
Рохан, раздраженный, ел, не сопротивляясь больше, и через два часа в желудке у него сжался неизбежный кулак. Его вялость усилилась, а пианино Мерседес не помогало ему взбодриться. Мерседес играла хорошо, особенно сентиментальные вещи. Это было одно из явлений, которое больше всего беспокоило Рохана. Он заметил, что Мерседес не чувствует музыку – например, Шопена. И все же она играла ее прекрасно. Рохан удивлялся, как она может так хорошо чувствовать музыку, отдавая дань уважения мужчинам и не чувствуя ее сама; и он пришел к выводу, что если бы Шопена, вместо того чтобы считать его меланхоликом, считали легкомысленным, молодая женщина играла бы совсем по-другому.
Ночь завершилась.
– Что ты там делаешь, Рохан? -повернулся к исполнителю.
– Ничего.
– Ничего? Правда?
– Ничего. Ты хочешь, чтобы я что-нибудь сделал?
– Да, иди на балкон. Там сегодня ужасно.
– У тебя болит живот, Рохан? -сказала мать.
– Немного, мадам…
– Это ничего. Я иногда чувствую себя так… Но ты должна больше заботиться о себе. Ты очень неопрятная!
Рохана, который все еще чувствовал, как толстый палец матери насильно запихивает ему еду в горло, этот совет несказанно позабавил. Он вытащил стул на балкон и сел.
Внутри они некоторое время разговаривали, и после минутного молчания зазвучал голос Лолы, в то время как ее сестра аккомпанировала ей на фортепиано. Голос Лолы не был выразительным, и все же он был в меру подходящим. Но, как и все, что она делала, ее мелодии имели законную соблазнительность для Рохана: голос честной девушки, которая не пытается театрализоваться, и по этой самой причине полон очарования.
V
Тем временем маленькая Эгле вышла на балкон. Рохан, покоренный красотой ночи, притянул ее к себе и стал рассеянно гладить по волосам. Мало-помалу Эгле приблизилась к его другу, и вскоре, когда Рохан посмотрел вниз, он увидел, что голубые глаза Эгле смотрят на него с выражением глубокого изучения, – или, вернее, которое, начавшись как изучение, теперь было ничем иным, как глубоким созерцанием.
Существо, заметив, что за ним наблюдают, отвернулось. Рохан остановил ласкающую его руку, и Эгле прижалась к нему ближе.
– Ты уезжаешь? -спросил он.
– Да, завтра, – ответил Рохан, играя теперь с шеей Эгле.
– Он уезжает? -повторила девочка через мгновение.
– Да, моя девушка, да, – ответил наконец Рохан, немного удивленный. Он заметил что-то необычное в своем маленьком друге. Существо снова посмотрело на него, но тут же отвело глаза. Мгновение спустя она снова подняла их, расширенные.
– Ты любишь меня? -спросил Эгле, его голос был напряженным.
– Я очень люблю тебя, Эгле....
Она смотрела на него всю дорогу с недоверчивой мукой. Затем она добавила, отвернувшись, с каким-то болезненным, давно приобретенным убеждением:
– Я его очень люблю…
Рохан притянул ее ближе к себе и нежно поцеловал:
– Эгле…
– Я буду любить его всегда, – продолжала Эгле, почти плача. Она обняла Рохана за шею и прижалась к нему. Рохан, гораздо более тронутый, чем он мог бы подумать, спросил ее очень низким голосом:
– А когда ты вырастешь, будешь ли ты любить меня?
Существо покачивало головой туда-сюда, как это делают уже сформировавшиеся женщины, когда вопрос уже несет в себе мучительный ответ:
– Да, да…!
– А ты выйдешь за меня замуж?
Эгле ничего не ответила, но с трепетом прижала свое лицо к его лицу. Ее неподвижные глаза, полные слез, говорили высокой луне о том непревзойденном блаженстве, которое никогда, никогда не наступит. Она больше ничего не говорила, все время обнимая его и прижимаясь к нему своей влажной щекой.
Рохан не знал, что делать, что сказать девочке? Он чувствовал себя немного нелепо. Пока, наконец, голос Мерседес не позвал его внутрь. Музыка закончилась, и было непростительно, чтобы воспитанный человек, как полагали в Рохане, должен был уделять такое мелочное внимание своим друзьям, которые хотели его отвлечь.
– Нет, я все слышала. Очень хорошо, Лола… Очень жаль, что когда я вернусь, я больше не услышу этого.
– Почему?
– Потому что вы будете женаты.
– Ты так думаешь? -Мерседес вскочила на ноги. Только не с этим, это слишком неформально для Лолы. Я бы хотела… – Ты не передашь мне его, Лола?
Рохан заметил:
– Если бы я был так же уверен, что проживу сто лет, как я уверен, что найду ее незамужней.
Мерседес прищурилась, и очень медленно:
– Мистер Рохан кажется мне…
– Что?
– Эй! -Ты собираешься сказать: "Мои волосы покрыты снегом"?
Мать пожала плечами от безостановочного бреда и пошла в дом.
Лола с дивана, где она жмурила глаза, уже сонные, продолжила:
"Год отсутствия в твоих прекрасных глазах…
– Какие? -спросил Рохан.
– И она настойчиво посмотрела на него, подняв глаза от пуфа, с одной из тех ироничных улыбок, которые заставляют нас задуматься, не потеряли ли мы раньше, задолго до этого, какой-то повод, который больше не будет нам предоставлен.
Наконец, посерьезнев, Рохан удалился. Эгле очень прямо прислонилась спиной к хвосту рояля. Рохан наклонился и поднял ее подбородок.
– Прощай, Эгле.
– Прощай…
– Ты хочешь поцеловать меня? -сказал он с уверенной улыбкой человека, который знает, как контролировать ситуацию.
Но существо смотрело в его глаза так безутешно, что Рохан устыдился своей улыбки и не поцеловал ее.
VI
Путешествие Рохана продолжалось восемь лет. После долгого периода монмартрских идиллий – и в мансардах, для большего характера, по примеру всех американских мальчиков, которые уезжают в Париж в очень юном возрасте – он посвятил себя тому, чтобы хорошо узнать живопись. Он посещал музеи и мастерские с преувеличенным усердием человека, который пытается таким образом убедить себя в любви, которую он не очень-то и чувствует; он прочитал все, что только можно было прочитать об искусстве, и после трех лет этой бурной эрудиции одна книга или другая заставили его взглянуть на вещи по-другому, и он поступил в мастерскую фотогравюры, с целью сделать себя честно полезным. Первое, что он сделал, это купил синюю блузку, а второе – гордо ходил в ней. Затем последовали два месяца ученичества. Он научился вещам, ценным для рабочего, но совершенно ненужным для него. Он купил полный фотогравировальный станок, чтобы работать на нем в дальнейшем, хотя прекрасно понимал, что все это чудовищное надувательство. Пока, наконец, снедаемый отвращением к ежедневной софистике, он не бросил все это.
Его отец, весьма восхищенный этим лихорадочным стремлением к призванию, свойственным тем, у кого не хватает сил следовать тому, что они действительно чувствуют, ждал.
Но тем временем желудок его сына, который столько лет оставлял его в покое, снова начал самостоятельно переваривать пищу. После диспепсии пришли неврастенические состояния, а с ними и отчаянная навязчивая потребность чувствовать. И микробы, и ужас перед туберкулезом. Это были тяжелые три года, когда не нужно было делать абсолютно ничего – думать – это не работа для неврастеника, – которые Рохан переваривал так же болезненно, как и свой кефир.
VII
Однако однажды, выходя из дома, он зашел в булочную и купил хлеб за пять центов, который съел до последней крошки. В течение недели он выпивал всего три чашки йогурта в день. Но после долгих раздумий он наконец подсчитал их, рассуждая следующим образом:
Любое расстройство поврежденного желудка поддается режиму, соответствующему характеру этих расстройств: диета, молоко, висмут, бикарбонат. Я испробовал все и не почувствовал ни малейшего облегчения. Если бы мой желудок был действительно болен, то после месяца сурового режима я неизменно чувствовал бы себя лучше; немного, может быть, но лучше. И вот, пожалуйста, один глоток воды причиняет мне такую же боль, как и полноценный прием пищи. Что абсурдно нелогично. Тогда у меня ничего нет в желудке.
Так и случилось. Кроме неприятных ощущений от обжорства, он ничего не почувствовал от своего хлеба, и со следующего дня он исцелился, причем с убеждением, что больше никогда не позволит своему желудку беспокоить себя.
Здоровый теперь, он больше не думал о фальшивой эрудиции и синих рабочих блузках. Он многое видел ясно, по той простой причине, что отдал дань своим зонтикам, а также потому, что был, прежде всего, на восемь лет старше. Он не искал больше призвания и уже начинал ощущать свое собственное, которое заключалось в глубокой и болезненной искренности с самим собой. Но у него тоже не было настроения ни на что, и через некоторое время он вернулся.