Чертовски неправильный мужчина

А вдруг кто-то захочет поговорить? Начнет делиться своими бедами? Никто в этих стенах не был готов взвалить на себя чужие проблемы. У каждого своих хватало.

Туалет, как и главный зал, содержали в чистоте, но потрескавшаяся плитка выдавала его возраст.

Между чистым старым и грязным новым я бы выбрала первое без раздумий.

В голове всплыли рассуждения Карверов о «благодарности» – противные, словно прокисшее вино.

Наверняка они одобрили бы такой подход.

Я плеснула водой в лицо, пытаясь смыть остатки сна, но тщетно.

Каждую ночь я слышала вопли других в ночи… и сама не заметила, как тоже начала кричать во сне. Воспоминания и кошмары прошлой ночи облепили меня липкой пленкой, не желая отпускать.

Надеюсь, я не кричала слишком громко. Рядом спала женщина с двумя малышами.

В зеркале отразилось мое изможденное лицо. Я вздохнула, ощущая ледяную пустоту внутри. Неужели так будет всегда?

– С таким настроем далеко не уедешь, Анастасия, – прошипела я себе сквозь зубы.

Сжав челюсти, я перекинула сумку через плечо и, прихрамывая, вышла из туалета, готовясь к очередному дню борьбы за свое существование.

У стойки администратора мне удалось выдавить первую – и, вероятно, последнюю – улыбку за сегодня.

– Ана, дорогая, как твое утро? – Монтана сияла, будто искренне была рада меня видеть, будто я не обуза, а желанный гость.

Три года я приходила сюда, и все это время она работала в приюте. Всегда в приподнятом настроении, всегда с улыбкой.

Когда-нибудь я спрошу, как ей удается сохранять позитивный настрой в этом море страданий.

– Замечательно, – ответила я, и голос даже прозвучал почти бодро. Противостоять такому заряду позитива было невозможно.

Когда-нибудь я тоже стану для кого-то солнцем, пробивающимся сквозь тучи.

Опять это слово.

– Сегодня мне невероятно повезло! – темно-рыжие кудри девушки раскачивались в такт ее словам, будто приветствуя меня. – Ты не поверишь, но в Sonic[4] положили лишний буррито. Может, возьмешь его? – она невинно улыбнулась, будто это случайность, а не привычная уловка.

– Благослови тебя Господь, – вырвалось у меня, и я тут же смутилась собственного визгливого тона.

Так мы играли каждый раз. Она делала вид, что еду дали по ошибке, а я притворялась, будто верю. И, наверное, должна была испытывать больше угрызений совести – вряд ли ей платили столько, чтобы раздавать еду даром.

Но, как я уже говорила… мы все тут отчаявшиеся.

– Ты ангел во плоти, Монтана Тэтчер, – прошептала я, бережно принимая сверток, словно он был отлит из чистого золота. Придется растянуть удовольствие: вчерашний ужин состоял из куска хлеба с арахисовой пастой… калории от которого я сожгла за первые десять минут танцевального класса.

Желудок сводило от голода так сильно, что, думаю, если наброситься на еду сразу, все может выйти обратно.

С другой стороны, как бы ни болел живот… боль в ноге всегда была сильнее.

– Хорошего дня, солнышко, – Монтана улыбнулась, и лучики морщинок разбежались от уголков ее карих глаз. – У меня есть предчувствие, что сегодня у тебя будет хороший день.

– У меня сегодня выступление, – неожиданно выпалила я, сама не понимая, зачем делюсь этим. Но так хотелось, чтобы хоть кто-то знал – после долгих лет в тени из-за травмы я снова получила главную роль.

– В Sonic, кажется, что-то знали, – подмигнула она, а я стиснула зубы, чтобы не расплакаться.

Рыдать из-за забегаловки – последнее дело.

– Наверное, – ответила я удивительно спокойно и тут же выскользнула за дверь, жадно разворачивая буррито. Первый же укус обжег язык, но это того стоило.

Буррито все еще оставалось чертовски горячим.

Я наслаждалась каждым кусочком, пока шла к автобусной остановке. Даже последующая тяжесть в желудке не могла испортить удовольствие.

Танцевальная студия встретила меня знакомым ароматом – смесью запахов пота и новых пуантов. Что бы ни происходило в моей жизни, это место, эти запахи…

Все это.

Оставалось моей единственной константой.

Нога пульсировала в такт сердцу, напоминая о словах врача, прозвучавших несколько месяцев назад… Но здесь, среди зеркал и станков, боль отступала на второй план.

Сегодня будет долгая репетиция, и никакая боль не заставит меня остановиться.

Я подошла к станку, прикусила губу и начала разминку. Движения выходили автоматически – настолько они врезались в память за годы практики.

Если бы только… Черт, как же больно!

Утренний класс больше походил на настоящую пытку.

– Анастасия, mon dieu[5], что это за безобразие? – рявкнула Мадам Леклерк, от раздражения ее акцент усилился, а глаза округлились, как у совы. – Ты похожа на теленка. Что с осанкой? Опускайся ниже!

Трость обожгла ногу, но я не упала – лишь потому, что вцепилась в станок так, что даже костяшки побелели. Ее взгляд прожигал насквозь, и в тот момент я готова была провалиться сквозь землю.

– Простите, Мадам, – пробормотала я, заставляя себя опуститься еще ниже.

Пока я делала плие, она не сводила с меня глаз, будто испытывая на прочность. Секунды тянулись, как часы, но я держалась. Когда казалось, что вот-вот рухну, Мадам наконец фыркнула и двинулась к следующей жертве.

Я мгновенно выпрямилась, как только она отвернулась. По щеке предательски скатилась слеза – нога горела огнем.

– Ана, ты в порядке? – тихо спросила Клара, которая стояла рядом со мной у станка. – Выглядишь немного… бледной.

– Все хорошо, – поспешно ответила я. Клара мне нравилась настолько, насколько вообще можно испытывать симпатию к человеку. Но друзьями мы не были. Она казалась такой яркой, сияющей, безупречной. Я слышала, что у нее крепкая семья и любящий парень.

Казалось, таким, как она, не место рядом с такими, как я.

Никому не место.

– У меня в сумке есть обезболивающее, – предложила Клара. – Или что-то покрепче, если нужно, – она игриво подмигнула.

– Спасибо, но я уже выпила. Таблетку, имею в виду, – поспешно добавила я. Как бы мне ни была симпатична Клара, я никому не доверяла. Последнее, что мне нужно, – чтобы кто-нибудь донес Мадам или другим преподавателям, что я появляюсь на занятиях под сильными болеутоляющими. Я мысленно добавила в список отложенных до лучших времен мечт еще одну вещь – когда-нибудь научиться доверять людям.

– Ладно, – она слегка поморщилась. – Но если что – я рядом.

Я улыбнулась, стараясь, чтобы это выглядело естественно. Не хотелось ранить ее чувства.

А затем снова сосредоточилась на разминке.

До травмы общие утренние классы были для меня лишь этапом подготовки к новому дню. Вся труппа собиралась вместе и оттачивала свои навыки, не фокусируясь на хореографии конкретного балета. Именно утром я могла отключить голову и отдаться музыке.

Прошли годы, но я до сих пор тоскую по тем временам, когда могла позволить себе такую роскошь, как забыть о тревогах.

Теперь тревога стала моим вечным спутником.

Мадам Леклерк бросила на меня холодный осуждающий взгляд, и я тут же опустилась в плие. Ни в коем случае нельзя дать ей повод усомниться в моей готовности исполнить партию.

– Плечи назад, подбородок выше! – резко скомандовала она. – Плие, плие, деми-плие и подъем, снова деми-плие и подъем, теперь гранд-плие. Держать!

Мышцы дрожали от напряжения, но я продолжала следовать ее указаниям.

– Тандю в сторону, потом купе, в полную ногу! Гранд батман, выше, выше!

Мои мышцы дрожали, пока я выполняла ее указания.

Ее взгляд скользил по залу, выискивая малейшие ошибки, и чаще всего останавливался именно на мне.

Я стиснула зубы и заставила себя двигаться усерднее. Каждое движение отзывалось резкой болью в ноге.

После разминки у станка мы перешли к выполнению экзерсиса[6] на середине. Каждый прыжок давался с трудом, но я продолжала делать все настолько самоотверженно, будто от этого зависела моя жизнь. Напряжение и давление рвали меня на части.

Но я не могла остановиться. Ни за что. Никогда. Не тогда, когда я так близка к исполнению своей мечты – солировать на сцене. В танцах я находила утешение и, танцуя, я чувствовала себя… свободной.

Музыка нарастала, обволакивая со всех сторон, а я растворялась в танце, двигаясь на автомате, игнорируя боль в ноге. Балансировала на грани между экстазом и агонией, будто шла по натянутому канату.

Сотни глаз следили за мной, но я не замечала никого – для меня существовали только яркий луч прожектора, чарующая мелодия оркестра и всепоглощающее желание продолжать танцевать. Я танцевала с отчаянием, граничащим с безумием. Для меня не было большего удовольствия – адреналин, который струился по венам каждый раз, когда я выходила на сцену, был в сотни раз лучше любого удовольствия. Никакая боль не казалась слишком сильной, никакая жертва – чрезмерной.

Единственное настоящее мгновение блаженства, доступное мне в этой жизни.

Танцы.

Я танцевала, пока мышцы не начинали ныть от напряжения, а дыхание – сбиваться. Танцевала, убегая от ужасов этого мира, концентрировалась лишь на музыке и хореографии.

В прыжке через всю сцену я наконец смогла сполна насладиться зрительской любовью.

Здесь… я не была нищей. Не была бездомной. Не была дочерью отца-алкоголика и матери, которая меня бросила.

На сцене я становилась совершенством. Той, кем восхищались. Кем-то, достойным уважения.

Чем-то большим.

Я была безрассудна, но парила в воздухе, чувствуя лишь одно: я жива.

И пусть однажды это напряжение может убить меня…

Сейчас я танцевала.

Примечания