- -
- 100%
- +
Но тут в мысли коммерсанта опять ворвался звук едущего автомобиля. Не «Форда-Т».
«Развелось вас тут, – недовольно подумал Саммерс. – Нашли себе Бродвей».
Между тем, это и вправду было необычно: дорога, точнее, то, что называлось здесь дорогой, вела в тупик. Автомобилей в бедных домах не водилось, срезать путь было невозможно – а это значило, что шофер, попавший в эти края, или сбился с дороги, или… намеренно ехал именно сюда?
Снаружи раздался скрип тормозов, хлопнула дверца и в сарай ворвался двадцатидвухлетний Майкл Фрейшнер – бывший управляющий компаньонов.
– Алло, шеф! – закричал он, отдуваясь и выражая восторг всей своей толстой мордой. – Вы не поверите! Свободен! Волен, как ветер!
С этими словами он налетел пузом на сломанный велосипед. Велосипед зацепился за старое одеяло, лежавшее на полке. Одеяло развернулось, шлепнуло Микки по шляпе, уронило вместе со шляпой связку железных кольев и вывалило корзину с луковицами так и не посаженных тюльпанов.
Луковицы запрыгали по полу, но Саммерс стоял с опущенными руками. Неизвестно, сколько бы он простоял так, если бы руль велосипеда, который Мики Фрейшнер безуспешно пристраивал на более удачное место, не боднул бывшего коммерсанта сзади.
– Старая болтливая кляча, – скручивая одеяло, возмутился Джейк. – Просил же говорить, где я, только в случае необходимости!
Он оглядел сарай в поисках веревки, нашел ее в ящике под верстаком и стал привязывать одеяло на раму велосипеда.
– Вы думаете, что? – мальчишка сиял, как начищенный медный чайник. – Уволился из «Сервиса». Ушел. Сбежал!
Он выпрямился, эффектно, как в кинематографе, устроив локоть на одеяле и хвастливо отставив ногу. Хрустнула раздавленная луковица.
– Ты ушел? – поинтересовался Джейк. – Или это он тебя ушел?
– Я что, дурак? – усмехнулся Микки. – Стану я ждать, пока старый хрен меня вышвырнет! Говоря по совести, шеф, я не желаю работать на Форда. Я и при Халло-то еле терпел. Все вас ждал, пока вы приедете.
– Погоди-погоди, что ты сказал, Халло? – остановил его бывший коммерсант.
Новости, как обычно, лились из мальчишки водопадом.
– А Халло, – Фрейшнер оперся задом о верстак, триумфально сложив на груди руки, – товарищ Халло умотал в СССР. Хочет строить новую жизнь. Он уже успел оценить своего обожаемого Форда, вот и решил: надо ехать в Россию.
– В Россию, в Россию… – задумчиво повторил Саммерс.
Гробу оставались мелочи: ручки и обивка. Дело одного дня.
Он сделал Микки знак выйти, запер сарай и положил ключ на место.
– Ну-ну. А что, товарищ Халло решил ехать в Россию до того, как Форд выкинул его вон или после?
– Да какая разница, – махнул рукой тот. – Если честно, шеф, мы оба чувствовали: дело пахнет керосином. Халло сказал, пропащая у нас страна, совсем пропащая.
– Ну да, ну да, – пробормотал Саммерс.
– Чего – ну да? – вскричал Микки. – Шеф! Да что с вами? Я говорю, вот он я! Давайте сюда ваши дела!
Саммерс невесело усмехнулся.
– Дела, говоришь? Продай этого красавца, – он кивнул в сторону «Линкольна». – Как можешь дороже. Пятнадцать процентов – твои.
– Это-то заметано, – Фрейшнер уважительно оглядел остатки былой роскоши. – Давайте все. Ну, чего там у вас – бумаги, сделки…
– Да какие там сделки, – Саммерс бросил равнодушный взгляд на желтый «Додж» Микки, припаркованный прямо в луже, и направился к дому миссис Смит.
Молодой человек даже рот раскрыл.
– Мистер Саммерс?
– А? – кисло сказал мистер Саммерс.
– Так, выходит, у вас нет никаких дел?
Бывший коммерсант ничего не ответил.
– А, понимаю, – Микки рассмеялся и потряс пальцем. – Понимаю, шеф, не дурак. Вы что-то такое обдумываете?
При этом он повертел пальцами, почти в точности повторяя жест бывшего шефа.
Но Саммерс только махнул рукой и вошел в дом. Нужно было повидаться с миссис Смит.
2 марта, вечер
Вилла «Мигли»
В библиотеке было сыровато. Камин только затопили.
Д.Э. Саммерс сидел в кресле и вертел в руках кочергу. Микки Фрейшнер болтал без умолку и остановить его можно было разве что хорошим ударом по башке.
– …Вы же сами всегда говорили: не бывает безвыходных. Жив, здоров, руки-ноги на месте, а? Так ведь? Нет, я понимаю, понимаю. Все так быстро изменилось. Вы переживаете. Это нормально.
Джейк закрыл лицо ладонями и промычал:
– …кастратофически слонжа.
– Слонжа? Ложа? Все сложено? – не понял бывший управляющий.
Он устроился в кресле напротив, приложив к уху оранжево-белую раковину Conus magus. Память о Каире. «Дело тетушки Кеннел», как назвал эту историю Дюк.
Саммерс со вздохом выпрямил спину.
– Понять бы, куда оно сложено. Как сложено. Зачем сложено. Как сложить все таким образом, чтобы Форд и тут не смог мне навредить?
– Дался вам этот Форд! – воскликнул молодой человек, вернул раковину на каминную полку и поправил свой щегольский желтый галстук. – Шеф! У меня от него зубы болят! У вас какой-то запор от этого Форда. Забудьте вы его к свиньям собачьим!
– Ага, – промямлил Джейк. – Если бы. По обе стороны Атлантики нет ни одного поставщика чего угодно, крупного или мелкого, с которым я мог бы теперь работать.
Микки взял у него пачку писем, которые все до единого содержали отказ, и просто отправил их в камин.
Саммерс машинально обозрел клетчатые бриджи бывшего управляющего, заметил скипидарное пятно на его толстом заду, подумал, что надо бы все-таки пойти переодеться, и никуда не пошел.
– А вы смотрите на вещи проще, – Микки плюхнулся в соседнее кресло и теперь ковырял зубочисткой в зубах. – Обойдитесь без поставщиков. Не станет же Генри бегать за каждым гражданином. Это невозможно!
– Обслуживание частных лиц? – произнес Саммерс после некоторого молчания.
Микки пожал плечами.
– Выходит, так.
– Предлагаешь пойти в коммивояжеры? – Саммерс подумал. – В сущности, что мне остается… Хотел бы я посмотреть, кто рискнет меня нанять.
– Вот еще. Пусть сами к вами приходят.
– Выгул собак? – бывший коммерсант засмеялся.
Микки прогудел что-то неразборчивое, смял модный чуб, сообразив, что задачка сложнее, чем он думал сначала, и стал соображать. Соображал Фрейшнер долго и, наконец, произнес:
– Эх, тинктура катеху. Ничего не придумывается, шеф.
Саммерс открыл рот сказать, что как раз обдумывал эту свежую мысль, но тут вошла мисс Дэрроу.
Она сказала:
– Детектив, сэр.
– А? – хором переспросили оба.
– Ваша головоломка, мистер Саммерс. Вы столько лет говорили, что любые обстоятельства во что-то да складываются. Ваши обстоятельства складываются в одно: частный детектив.
В библиотеке повисла тишина. Бывший коммерсант медленно оглядел полки, на которых пылились книги о Нате Пинкертоне – сокровище мисс Дэрроу, и издал нервный смешок.
Сказать ему не дали. В «Мигли» началась перепалка. Мисс Дэрроу и Микки заговорили хором. Что «я всегда знала, сэр!» и «у вас прямо-таки природная склонность». И что почти пятнадцать лет рекламных акций стоят опыта констебля, решившего открыть частную лавочку, как оно обычно у сыщиков и бывает – это все знают. И что работа на шарлатанов, мошенников и прохиндеев дает такие преимущества, какие полиции и не снились. И что основатель сыскной полиции в Париже Видок в молодости был беглым каторжником. И что мистер Форд будет почище любого мошенника.
И что книги о Пинкертоне были написаны в качестве рекламы сыскного бюро. Ре-кла-мы! И что-то про Ника Картера. И еще что-то, и еще что-то.
Саммерс отбивался. Говорил, что оба начитались романов. Убеждал, что шеф детективного бюро правильно не принял его в свое время. Твердил, что и сам бы себя не принял. Что у него нет опыта. Призывал рассуждать здраво и трезво. И, наконец, вздохнул, поняв, что будет так разоряться до утра.
– Ну, хорошо, пусть, – сказал он. – Можно открыть офис и сидеть там в надежде, что кто-нибудь придет. А если повезет, разыскивать пропавших пекинесов, следить за гулящими женами и расследовать кражи велосипедов. Вы вообще тут все представляете, что такое на самом деле карьера сыщика?
– Это верно, сэр, – заметила мисс Дэрроу. – Вам нужно настоящее дело. Дело, которое заставит о вас заговорить.
– Этого еще не хватало.
– Форд ничего не сможет вам сделать, сэр. Люди не любят распространяться, что пользуются услугами детектива.
– Мисс Дэрроу, миленькая, – Саммерс прижал руки к груди, – будем реалистами. Во-первых, кому я нужен. И во-вторых, даже, подвернись мне сколько-нибудь серьезное дело, меня грохнут в первый же день.
– У вас будут помощники, – возразила на это экономка.
– Ну, – жуя зубочистку, подтвердил Микки.
– Тоже мне, Боб Руланд. [Боб Руланд – преданный помощник знаменитого детектива Ната Пинкертона]
Бывший коммерсант оглядел своего бывшего управляющего. Потом залпом выпил чай в своей чашке. Сделав это, он, во-первых, обнаружил, что обжег язык, а во-вторых, сказал:
– Тридцать пять лет я гонялся за своими фанабериями. Дайте мне хоть теперь начать жить по-человечески! Я хочу стать нормальным человеком!
И он ушел в свою комнату.
Глава 2, в которой Д.Э. Саммерса не узнать
Маллоу вернулся домой через четверо суток в компании профессора Найтли. Д.Э. Самерса нигде не было. Он не спустился, чтобы посмотреть, кто пришел, не высунулся с лестницы, не крикнул из библиотеки.
Дверь в библиотеку была распахнута, граммофон стонал «Кто теперь жалеет?», но внутри было пусто. В гостиной, как убедились Дюк с профессором, тоже не было ни души. Маллоу пожал плечами и пошел в кухню, спросить экономку.
И тут понял, что кухня преобразилась.
Сверкали, как новые, краны. Трубы были покрашены замечательной голубой краской. Сияла печь – с кастрюлями и всем, что на ней стояло, до последнего ковшика. Светился неземным светом кофейник. Окно тоже блестело и мисс Дэрроу как раз собралась уносить ведро и тряпку. Компаньон вешал занавески.
– Мистер Саммерс говорит, физический труд помогает ему думать, – сказала мисс Дэрроу.
М.Р. Маллоу покивал.
– Сэр, – позвал он как можно непринужденнее.
Джейк долго не отвечал. У него был не очень большой опыт в вешаньи занавесок. Наконец, он слез с табуретки.
– Отказали, – сказал он и вытер со лба пот. – Отказали везде.
– Ну, и черт с ними, – беспечно отозвался Дюк. – Я получил гонорар, сэр. Деньги небольшие, но настоящие. К ноябрю обязался написать вторую часть.
Джейк присвистнул.
– Так ты теперь у нас настоящий писатель! Ну, поздравляю.
Он обозрел свою работу.
– Нет, правда, поздравляю. Очень за тебя рад. Это ведь и есть твое дело. К тому же, деньги за то, что любишь, пусть даже и небольшие – это победа, сэр. Настоящая.
Дюк улыбнулся, стесняясь.
– На бензин хватит. У нас есть с вами время. Что-нибудь придумаем!
Он хлопнул компаньона по спине.
– Как твои гробы?
– Готово, – коротко сказал Джейк.
Что-то в его голосе напомнило о гире, пущенной когда-то в механика.
Когда-то? Но ведь это было совсем недавно! Всего лишь… всего лишь… только полтора года прошло!
Надо же.
– А я есть хочу, – Маллоу принюхался, стараясь, чтобы вышло натурально. Вышло фальшиво, хоть и было чистой правдой. – Жареная рыба? Отлично. Не очень-то разбежишься с теперешними ценами в этом ихнем вагоне-ресторане. Идемте обедать, сэр?
Все трое пошли в гостиную. Пока мисс Дэрроу накрывала на стол, выяснилось, что профессора Найтли Дюк встретил на станции в Нью-Йорке, что профессор как раз вернулся из Вены, где был на конференции, где читал лекцию о воздействии йода на жизненные функции человека.
– Применение этого вещества, – профессор сиял от радости, – показывает удивительные результаты. Приходило ли вам в голову, мой мальчик, что простой йод, введенный в гипотоламус человека, способен сделать абсолютно здорового человека из безнадежного идиота? И наоборот!
Маллоу ткнул вилкой в кусок трески.
– Подумаешь, фокус, – жуя, сказал он. – Я вам без всякого йода сделаю идиота из нормального человека за пять минут. Джейк – за три. А вам, уважаемый мистер Найтли, понадобится не меньше получаса, но зато эффект! Эффект будет фантастическим.
Профессор погладил свою бороду.
– Чем же именно я достигну такого эффекта?
– Не скромничайте, профессор. Человек, которого можно убедить, что эрзац-кофе способен заменить настоящий; что русская икра – сорок долларов маленькая баночка – действительно приехала из России, а не из Бостона, где ловкие ребята слепили ее из трески и желатина; что вишневый сок из порошка получают, разводя водой высушенные вишни; личность, которая радуется, как дитя от того, что в журнале написано, что маргарин лучше масла – такой человек наверняка готовый кретин. Ему уже никакой йод не поможет.
– Вы преувеличиваете, мой мальчик. И как вы стали консервативны! Подумайте, как поменяется уровень жизни! Дешевые товары окажут большую услугу бедным. Они смогут покупать синтетическую еду, дешевую одежду, недорогую мебель. Разве это не хорошо?
Но Дюк махнул рукой.
– Да все теперь только и будут покупать эти ваши дешевые товары. Скоро и хорошего кофе-то не увидишь. И простая табуретка окажется роскошью. Куда катится мир!
Профессор промокнул рот салфеткой. Он был в настроении. К тому же, жареная треска мисс Дэрроу сама по себе делала жизнь гораздо более сносной.
– Вы просто устали, Дюк, и от того не в духе, – произнес он. – На наших глазах наука совершает гигантские шаги, о которых раньше нельзя было и помыслить! Ведь, может быть, совсем скоро мы увидим гомункулуса – человека, рожденного научным способом! Уже сейчас проводятся опыты по пересадке головы! И очень возможно, что еще при нашей с вами жизни человек получит шанс стать бессмертным! Жизнеобеспечение организма будет поддерживаться специальными препаратами. Это вполне реально, молодые люди, более, чем!
Повисла пауза.
– Ну да, ну да, – со вздохом пробормотал Д.Э. Саммерс.
– Чего «ну да«? – Дюк возмущенно бросил вилку. – Да кому он оно нужно, это ваше бессмертие? Вы что, с ума посходили? Да тогда жизнь не будет стоить ломаного гроша! Эй! Ты оглох, что ли?
Но Джейк смотрел в пространство. Пришлось пнуть его под столом.
– Да она и так гроша не стоит… – пробормотал Д.Э. Саммерс. – Профессор, а сможет наука усыпить – на долгий срок, без вреда? Чтобы пережить, э-э-э, может быть, выиграть время?
– Ты что выигрывать собрался? – зашипел, как кот, Маллоу. – Идиот! Тебе и так тридцать четыре, сколько осталось-то! Подумаешь, Форд! Подумаешь, отказали!
– Вот и подумай, – спокойно сказал его компаньон. – Мне уже тридцать четыре. И мне теперь везде будут отказывать. Подумай над этим хорошенько.
– Молодые люди, я думаю, нам не повредит немножко взбодриться, – быстро сказал профессор Найтли.
Он раскрыл портфель и оттуда появилась тяжелая черная бутылка в форме шара с золотым крестом на этикетке. Потом квадратная зеленая с головой кабана. Потом пузатая коричневая с гномом. Потом опять зеленая, со всадником.
– Разумеется, все это – чисто медицинские средства, – сказал профессор.
– Разумеется, – с готовностью согласились компаньоны.
– Настойки, микстуры, бальзамы. Разумеется, в чисто лечебных целях,
– Ну, разумеется! – хором подтвердили компаньоны.
Найтли взял черную бутылку.
– Знаменитый венгерский бальзам «Уникум»! Весьма приятный. А это «Шварцхог» – горькая настойка из Германии. Дивный букет. Лесные травы – очень, знаете ли, придает сил.
Не выпуская бутылки, он приглашающим жестом указал на другую, с гномом.
– «Вюрцельпетер» – прекрасный яблочный аромат! Поразительно повышает тонус! А это «Сироп де Пикон» – отменная микстура из апельсинов! Карамель, хина и горечавка – божественный вкус, господа, просто божественный!
Пробка выстрелила, как резиновая пулька из игрушечного пистолета. Профессорский нос приник к горлышку.
Мисс Дэрроу, которая как раз собиралась что-то сказать, так этого и не сделала, а повернулась и пошла. Маллоу вскочил.
– Мисс Дэрроу! Мисс Дэрроу! – уговаривал он. – Ну что вы, милая мисс Дэрроу! Мы просто не успели! Профессор приехал издалека и должен же похвастаться! Разумеется, мы ждем не дождемся, когда же вы предложите ваше медицинское средство!
Экономка «Мигли», видите ли, тоже имела в своем шкафчике лечебный бальзам. Собственный, на клюкве и дикой вишне. Каковое средство (совершенно законно, поскольку разливалось в аптечные бутылки!) употреблялось в качестве «лечебной настойки».
С момента введения сухого закона шесть лет назад жители города жестоко страдали от простуды, прострела, ломоты в суставах, всевозможных нарушений пищеварения – короче говоря, без горьких настоек и бальзамов Блинвиллю грозила трагедия.
Пять-шесть рюмочек каждого медицинского средства по очереди разогрели профессора.
– А знаете ли, молодые люди, что я почти разгадал одно преступление? – Найтли громко поставил рюмку. – Кровь стынет от этого ужаса. Волосы шевелятся на голове!
Он указал на свою облысевшую голову.
– Я уже сказал вам, что австрийская столица в панике?
– Какое дело? – спросил Маллоу, смеясь.
Тогда Найтли полез во внутренний карман своего пиджака и извлек оттуда потрепанную записную книжку. Из книжки он бережно вынул несколько газетных вырезок.
В округе Марияхильф, – говорилось там, – опять видели леопарда.
Слово «опять» было подчеркнуто химическим карандашом.
– «Опять», – сказал Найтли. – «Опять», молодые люди! Я прошу вас это запомнить. Далее.
…Хищника удалось испугать выстрелами из пистолета. Все попытки поимки оказались тщетными. Животное скрылось.
Кроме того.
…На Штефанплац, Грабен, нашли растерзанную собачку. Пожилая особа опознала по ошейнику своего пекинеса и упала в обморок.
И, наконец:
…В зоологическом саду Шенбрунн отрицают пропажу животного. Полиция считает, что животное сбежало из частного зверинца. Владелец хищника будет найден и привлечен к ответственности.
– Но слушайте дальше, – профессор поднял палец. – Тут же, рядом, в рубрике «Происшествия» появилось вот это.
Он полез за пазуху. На сей раз на свет появилась целая газета.
– «В полицию округа Марияхильф, – прочел Найтли, – обратился господин С., отец пропавшей неделю назад семнадцатилетней мадемуазель Д. Девушка сказала отцу, что отправляется к подруге и не вернулась. Подруга, фрейлейн П., дочь близких друзей семьи, говорит, что ждала ее в кофейне Ландтмана на Рингштрассе, чтобы пойти в театр с общими друзьями, но не дождалась. Пропавшая описывается как «стройная, достаточно рослая, волосы светлые, черты лица правильные, особые приметы отсутствуют».
Маллоу молчал.
– Так, – равнодушно сказал Саммерс.
– Я обратил внимание, – продолжал профессор, – что эта заметка уже третья. Если верить газетам, за прошедший месяц бесследно исчезли три барышни. Все, как одна, рослые особы со светлыми волосами.
– И что? – лениво спросил Джейк.
Профессор откинулся на спинку стула. Нос у него покраснел, глаза блестели, и вообще он пришел в крайнее воодушевление.
– А вот что, мой мальчик. Вот, знаете ли, что. Приходилось ли вам слышать об атлантах? Сверхрасе, породившей, по некоторым предположениям, европейскую цивилизацию?
Саммерс скорчил рожу.
– Розенкрейцеры? – усмехнулся Маллоу.
– Именно! – обрадовался профессор. – Именно розенкрейцеры! Семь эпох эволюции человека. Семь рас-прародительниц [Согласно одной из теорий розенкцрейцеров – адептов Блаватской, существует семь эпох развития цивилизации: полярная, гиперборейская, лемурийская, атлантическая, арийская – и затем будущие шестая и седьмая эпохи]. Как вам известно, как раз сейчас мы проходим так называемую арийскую эпоху.
Саммерс неохотно засмеялся.
– Бесноватые поклонники мадам Пи-Эйч?
– Они самые, – подтвердил Найтли. – Значит, кое-какое представление об атлантах у вас есть. Это хорошо. Теперь слушайте. В Вене мне случилось присутствовать на лекции некоего доктора Сойки. Это довольно известный человек в городе, профессор психиатрии, доктор физиологии, о нем было много разговоров. Но дело не в этом. Дело в том, что этот человек – поклонник мадам Блаватской.
Найтли наклонился над столом.
– Герр Сойка уделяет особенное внимание даме с леопардами, – понизив голос, сказал он вполголоса и налил себе еще медицинского средства.
– Какой даме? – переспросил Маллоу.
– Ну, дама с леопардами – метафизическая фигура. Мой ученый коллега цитировал «Дверь в стене» Уэллса так, как пастор – Библию. Кроме этого, он указал на, – профессор прокашлялся, – богиню Бастет.
– Что? – удивился Саммерс.
– Я тоже не ждал получить такое напоминание о нашем египетском деле, – Найтли развел руками. – Этот человек приводил в качестве доказательства своей теории могущественных женщин-кошек. Богинь и полубогинь, которые так часто встречаются в мифологии. По его мнению, богиня с телом женщины и головой кошки, устойчиво присутствует в культах разных народов. Ergo, не повод ли это устранить любые сомнения в нашем происхождении? Происхождении европейской расы от полулюдей-полубогов, которых древние греки называли героями. Джейк, вы, может быть, помните некоторые обломки барельефа в находках Вандерера? На них как раз находились изображения Бастет в виде женщины с двумя леопардами. Помните? Прекрасно. Эту же женщину – или очень на нее похожую – упоминает в своем рассказе Уэллс. Дама с леопардами. Сверхженщина. Воплощение женского начала. Богиня-мать, понимаете?
– Нет, – Саммерс пожал плечами.
Профессор прокашлялся, вынул из-за воротника салфетку и положил вилку. Затем встал.
– Боюсь, господа, мне самому придется прочесть вам небольшую лекцию.
Он прошелся по комнате.
– Итак, в своих лекциях мадам Блаватская не раз называла праматерь европейской расы: скандинавскую Фригг, жену Одина – повелителя мира. Мать богов, сидящую на золотом троне. Подобную всепитающей Земле матери всего сущего. Мадам Пи-Эйч уподобляет Фригг всем богиням: она есть германская Фрея и славянская Адити. Она есть Изида и Диана одновременно, ибо она также есть Хольда – могущественная охотница. Она же и Деметра – покровительница земледелия, которую римляне называли Церерой. Она Луна. В ней воплощается сама природа. И тут Сойка особо отмечает следующий факт: эпос описывает Фригг как высокую светловолосую даму, чью повозку влекут кошки.
Он сделал паузу.
– Кошки, господа. Вы чувствуете?
Саммерс ничего не сказал.
– Так и Уэллс был поклонником мадам Пи-Эйч? – поинтересовался Маллоу.
– Да, мой мальчик, он был ее почитателем. И вот вам еще одно имя: Уильям Стид, – профессор потянул себя за бороду. – Филантроп, известный журналист, едва не получил Нобелевскую премию. Издатель журнала «Обозрение обозрений». Очень интересная личность. Сторонник социальных реформ. Именно вокруг его журнала образовался некий кружок реформаторов – в который входил и Уэллс. Именно там вместе со Стидом они начали интересоваться оккультизмом, фотографировать духов и тому подобное. Кроме того, есть еще одно обстоятельство. Стид был одержим идеей греховности. Понимаете? Похоже, эта одержимость и вызвала у него интерес к трудам мадам Блаватской. Европейская раса вырождается и все такое прочее. Эту идею и унаследовал от него Уэллс в своем произведении.
– И что? – кисло спросил Саммерс.
Профессор помолчал.
– Удивительно, – пробормотал он. – Такой незаурядный человек – и такое мракобесие! Однако, при всем этом Уильям Стид погиб на «Титанике» как настоящий мужчина. [Во время спасательной операции на «Титанике» пассажиры-мужчины старались уступить место в шлюпке женщинам и детям. Уильям Стид остался на тонущем корабле.]
– И что? – опять спросил Джейк.
– Теперь будьте внимательны, – профессор поднял палец. – Сойка отмечает следующие факты. Устами своего маленького героя Уэллс называет даму в пурпурном платье матерью. Сойка же настаивает, что эта дама поразительно напоминает Кибелу – великую мать богов, как ее называют в Малой Азии. Которая, в свою очередь, обнаруживает очевидное сходство с греческой Артемидой – божественной охотницей и покровительницей домашнего очага. Римляне звали ее Дианой. Вам, конечно, неизвестно, что постоянный спутник Дианы – кот? Далее. Золотоволосая Диана оборачивается кошкой, чтобы ускользнуть от преследующего ее Тифона. Ну, а в Египте ей соответствует уже знакомая вам Баст, или Бастет – женщина с головой кошки, покровительница семейного очага.
Профессор налил себе сельтерской из сифона и долго пил. Компаньоны ждали.
– Далее, – Найтли прошелся по комнате. – У язычников существует дианический культ – поклонение Матери Всего Сущего. Эту особу изображают высокой, сильной, хорошо сложенной белокурой женщиной. Так, например, греко-римская Селена – одно из многих божеств этого пантеона… впрочем, этого должно хватить.