- -
- 100%
- +
– Да, придется, – коммерсант наклонился к нему так, что их лица едва не соприкасались, и произнес вполголоса: – Зато вас никто не возьмет. Найметесь простым рабочим на консервную фабрику, вылетите через месяц, год проищете другое место, отсидите за бродяжничество и так до глубокой старости, пока вас не выкинут уже отовсюду. Вы станете немощны.
Халло квакнул.
– А профсоюз не поможет, – коммерсант зевнул. – Потому что и там вы мутите воду своими митингами. Придется вам откинуть копыта под забором. Ну, как?
Халло неразборчиво буркнул и отвернулся.
– А? – переспросил коммерсант.
И, подождав, добавил:
– Я вижу, относительно вашего непосредственного начальства вы уже усвоили. Я рад, мистер Халло. Масонов и мировой заговор я вам прощу. Это ваше проклятье. К тому же, оно мне выгодно. Теперь вот что.
Саммерс оперся о деревянные перила.
– Мистер Халло, я уезжаю. Мне хочется верить, что пока меня не будет, вы не выведете мистера Фрейшнера из себя. Я уповаю, что он не займется придумыванием необычных и жестоких наказаний за саботаж, как это делается на «Форд Мотор». Я питаю надежды, что вашими трудами нигде не произойдет революции. И я рассчитываю, что в мое отсутствие вас самого не зашибет какой-нибудь еще борец за мировую справедливость.
С этими словами коммерсант нагнулся, поднял гирю и вручил ее механику.
– Уберите это в свою комнату. Устроили здесь склад.
А потом пошел не то дождь, не то снег. К обеду он превратился в бурю, дорогу замело ко всем чертям. Саммерс взял книгу и устроился в библиотеке. Время от времени он вставал и ходил из угла в угол. Он маялся.
Час проходил за часом. К полуночи сырые хлопья повалили сплошной стеной, застилая все и на лету превращаясь в воду. Ветер хлестал по стеклам ветками деревьев. Было совершенно темно, тихо – только где-то у соседей буксовал мотор, с пола сквозняк шевелил шторы, но пламя камина и зеленая лампа делали комнату уютным убежищем.
Внизу хлопнула дверь. С трубкой в зубах, в халате Саммерс вышел в коридор и съехал по перилам в гостиную.
Но это был не Маллоу.
– Заглохла, – сообщила доктор Бэнкс. – Ужасная чепуха. Забыла про лужу.
Ее твидовый жакет и шляпа потемнели от влаги, с юбки текло, коричневые ботинки – по лодыжки в глиняной каше. Губы доктора были бледными, нос – красным, перчатки – грязными, и тут к гадалке не ходи – в грязь шлепнулась, пока пешком бежала; словом, было ясно, что доктор потеряла черт знает, сколько времени, пытаясь решить проблему сама.
– Совсем свихнулись с этой вашей независимостью, – сказал Саммерс. – Знаете же, что из этой чертовой ямы без буксира не выбраться. Зачем было дурака валять?
Лужа, о которой шла речь, была местной достопримечательностью, известной под именем Блинвилльского каньона. Она появилась в незапамятные времена, когда еще не автомобилисты, но фермеры проклинали чертову яму, погоняя своих кляч на рынок. Мистер Саммерс встречался с ней значительно чаще доктора Бэнкс потому, что она находилась в каких-то двухстах футах от его дома. Он знал, о чем говорил.
– Придержите ваш язык, – отрезала доктор. – Вы, как я вижу, без машины? Нельзя ли попросить вас позвонить мистеру Халло, чтобы отбуксировать мой авто?
Но мистер Халло, которого разбудили телефонным звонком, брюзгливо сообщил, что не видит причин, чтобы дело не могло подождать до утра. Только полоумный мог решиться украсть консервную банку пятнадцатилетней давности, которую глупая баба уделала, как бог черепаху. К тому же, если бы кому сдуру захотелось возиться с жестянкой в луже, так этот благородный человек имел право на вознаграждение. Тем более, что если бы вору удалось ускользнуть незамеченным, Халло готов съесть свои носки.
Утром, клятвенно заверил механик, «Форд» доктора не только будет отбуксирован к ее дому, но и исправлен в лучшем виде.
Затем он прибавил несколько темпераментных эпитетов касательно состояния автомобиля доктора и отключился.
– Ржавый якорь тебе в… – коммерсант, все еще стоявший с трубкой в руке, придержал язык. – Ну, в общем, да. Он прав. Завтра будете развлекать местное общество.
– Это же ваш персонал! – возмутилась доктор Бэнкс.
– Мой. И что?
– Позвоните ему еще раз!
– И что?
– Распорядитесь, чтобы…
Доктор тоже умолкла. Лицо коммерсанта самым недвусмысленным образом свидетельствовало: дело безнадежно.
– Нечего было отказываться менять ваши ржавые потроха, – буркнул он.
Он повесил трубку, прошелся туда-сюда, побарабанил пальцами по подоконнику.
– Дождался удобного момента, старый осьминог. Теперь ваша песенка спета. Попались в его щупальца.
От возмущения доктор лишилась дара речи.
– Послушайте, – выговорила она, наконец, – но так нельзя!
– Можно, – отмахнулся коммерсант. – Халло лучший механик в штате. А может, и в Америке.
– Это не причина позволять ему так себя вести! Вы просто его распустили.
– Почему это распустили? – обиделся коммерсант. – Я бы и сам на его месте сказал то же самое.
– Вот именно. Делаете, что хотите, позволяете себе выходки, и удивляетесь, что ваши служащие ведут себя хамски.
– Я? Удивляюсь? Еще чего. Халло всегда таким был.
– У меня слов нет.
– Вот и слава богу.
– Да сделайте же что – нибудь!
– А что мне с ним сделать? Могу оштрафовать. Будет вам от этого легче? Нет? Больше ничего не могу. Хотя стоп, – Саммерс уселся в кресло. – Могу натравить на него вас.
– С какой целью?
– Не знаю, – коммерсант любовался потолком. – Вы такая изобретательная – придумаете что-нибудь. Можете выпороть его тоже. Скажете, что я вас вызвал для… м-м-м… вот, знаю: что Форд распорядился ввести новые меры трудовой дисциплины. Можем даже на машинке напечатать бумагу. У нас есть с клеймом «Форд Мотор». Что? Мне перестать паясничать? Ну, и звоните ему сами.
Доктор Бэнкс помолчала.
– Очень жаль, что вы так плохо бросили в него гирей.
– Что делать, все-таки шестнадцать фунтов, – Саммерс со вздохом встал, приблизился к полкам, запустил руку за книги и вынул плоскую бутылку. – Ерунда, разберемся.
В бутылке плескался виски.
– Я не буду пить, – сказала доктор.
– Как знаете, – Саммерс звякнул рюмками, ставя их на стол. – Ладно, ладно. Сейчас вызову вам мотор.
Он просил соединить с «Элькок Такси» шесть раз, но там, похоже, попросту никого не было.
Коммерсант тупо смотрел на телефонный аппарат. Двенадцать лет трижды в год он писал рекламные воззвания для таксомоторов Элькока, но ни разу в жизни не пользовался этими моторами сам.
– Собственно говоря, что вы хотели ночью? – пробормотал он, не глядя на доктора. – Времени – без четверти час. Здесь вам не Детройт.
Он помолчал некоторое время, затем пожал плечами.
– Ну, идемте. Покажу вашу комнату.
Взгляд доктора стал взглядом принцессы, которой оттоптал подол свинопас.
– Благодарю, – отрезала она. – Я здесь не…
И ахнула: коммерсант потащил ее за локоть.
– Что вы себе позволяете! – но Саммерс быстро вел ее по коридору. – Отпустите меня! Куда вы меня тащите!
– В гостевую спальню. Вы, надеюсь, не в библиотеке намерены раздеваться?
И прежде, чем доктор Бэнкс успела достойно ответить, распахнул дверь своей комнаты, втащил туда доктора и спустя пять минут выволок ее в коридор с халатом наперевес. Затем они задержались у бельевого шкафа – Саммерс искал полотенце. Потом прошли (вернее, пробежали) еще немного, пока, наконец, он не отпер дверь в дальнем конце коридора.
Гостевая спальня была когда-то комнатой мистера Мацумаги. Все, что осталось от секретаря страхового общества – ширма с красивыми японками, между которыми цвела сакура и летали ласточки.
– Приводите себя в порядок, я буду в библиотеке, – распорядился коммерсант.
– Мистер Саммерс!
– Что?
– Я не буду с вами пить.
– Могу выйти, раз вам так противно. Пойду к себе. Будете пить одна.
– Да кто вам дал право!
– Доктор, не тяните резину. Мне еще нужно затопить вам камин.
– Нет.
– Что – «нет»?
– Не нужно.
– Я говорю, камин.
– Мне ничего от вас не нужно.
– Слушайте, мне равно вставать! – обозлился коммерсант. – Надевайте халат и бегом в библиотеку. В другой раз будете выделываться.
Доктор загородила ему дорогу.
– Нет, это вы послушайте. Как вы смеете разговаривать со мной в таком тоне?!
– А что, по-вашему, я должен делать? – рявкнул он. – Слушать, как вы несете чепуху? Выкинуть вас топать пешком, ночью, в виде мокрой курицы, когда до вашего дома около часа ходу? Может, вас уговаривать, стоя на коленях? Имейте совесть, через пять часов Халло будет здесь! Я уезжаю первым поездом!
– Хорошо, – сказала, сжав губы, доктор. – Пожалуйста, позовите мисс Дэрроу и…
Но коммерсант уже удрал.
– Мисс Дэрроу уехала кого-то крестить, – сообщил он из коридора. – Надеюсь, что она соврала и ударилась на самом деле в загул.
Доктор мрачно взглянула на стенные часы: без девяти минут час ночи. По полу тянуло сквозняком и она почувствовала, что готова щелкать зубами: затопить здесь и самом деле было необходимо. Она задвинула щеколду на двери. Повернулась в поисках зеркала. Зеркала не было.
Тогда доктор решительно прошла к шкафу и распахнула дверцы.
Откуда ей было знать, что Найтли как-то испытывал здесь свою новую жидкость для мытья зеркал, позволяющую ворсинкам с тряпки остаться на тряпке, а не на зеркале, и по рассеянности схватил распылитель для мгновенной чистки ржавчины? Двое джентльменов сами еще не знали об этом.
Поняв, что придется обойтись без зеркала, доктор Бэнкс потрогала прическу и пришла к неутешительным выводам. Коверкотовое английское полукепи, «специально для дам-автомобилисток», которое она обычно носила, представляло собой нечто среднее между устойчиво модным последние десять лет беретом с узкими, завернутыми на лоб полями, и охотничьим дирстокером-двухкозыркой, какой обычно рисуют художники, изображая знаменитого детектива. Это не препятствовало видимости с одной стороны, и прикрывало шею сзади – с другой. Красиво и практично. Однако, по бокам часть прически оставалась открытой, и три часа непрерывного нахождения под валящим с неба мокрым снегом обратили это достоинство в недостаток.
Ущерб не был слишком велик: прическу доктор тоже предпочитала практичную.
Она вынула и зажала во рту шпильки, как следует вытерла и расчесала сырые волосы, осторожно помяла руками, затем скрутила в жгуты и свернула свой обычный греческий узел.
Потом избавилась от мокрой одежды и облачилась в халат. Рукава пришлось подвернуть, пояс затянуть изо всех сил. С огромными шерстяными носками, которые нашлись в карманах, следовало смириться: риск простудиться действительно был, и подвергаться ему специально было просто глупо. Кроме того, доктор всегда критически относилась к своему размеру обуви. Иллюзия, которая возникла по сравнению с одиннадцатым номером коммерсанта, volens-nolens ей польстила.
В таком виде доктор постояла, прислушиваясь, затем поставила ботинки к камину, развесила свои вещи на ширме, стараясь сделать это так, чтобы некоторые детали остались незаметны снаружи, повесила полотенце на спинку стула и направилась в библиотеку.
Глава восьмая, рассказывающая о снах, бульдогах, о мужчинах и женщинах, и прочих важных вещах
В библиотеке никого не было. С камина отсвечивали в отблесках пламени чемпионские кубки. Шторы тихонько шевелил сквозняк. Пахло табаком и кофе.
На журнальном столе между двух кресел горела лампа, стояла пепельница и валялась корреспонденция. Тут же находился серебряный поднос с кофейной машиной. И книги. Открытые, наспех заложенные самыми неожиданными предметами вроде вилки, апельсиновой кожуры, вечернего галстука или резинки для носков, они лежали на диване и на бюро, на столике рядом с граммофоном и поверх вазы, украшавшей часы на полу. На ковре за креслами сомневались в своей надежности два подобия Пизанской башни.
Постояв в нерешительности, доктор Бэнкс подняла книгу, брошенную раскрытой на одно из кресел и села. Посмотрела на обложку:
«Тринадцать любовников леди X.»
– Гм, – сказала доктор.
М.Р. Маллоу был верен себе.
Тогда она осторожно подняла другую книгу, лежавшую перевернутой на противоположной стороне стола. Раскрытые страницы были испачканы маслом. «Смит-и-вессон» рядом либо тоже успел послужить в качестве закладки, либо же владелец чистил его и смазывал прямо на книге.
«Зигмунд Фрейд, – значилось на обложке. – Толкование сновидений».
– Читаете, доктор?
Доктор Бэнкс, не ответив, вернула книгу на место.
– Ну, что, так и будем молчать? – спросил коммерсант. – Отлично. Молчите, если вам так нравится.
– О чем бы вы хотели беседовать? – ответила из своего кресла доктор Бэнкс.
– А что, со мной не о чем?
– Не знаю, мистер Саммерс. Но если вам хочется поговорить, говорите.
– Так, – произнес коммерсант с изрядной долей задумчивости, – о погоде уже было. О машинах… не стоит. Вот, например: вам раньше приходилось читать Фрейда?
– Я знакома с его работами, – доктор поджала ноги, устроившись таким образом, чтобы они и еще некоторые, основательно промокшие и замерзшие части, оказались поближе к огню.
– А эта? – коммерсант показал книгу. – Я про сны.
– Да, и эта тоже.
– И как?
Доктор повернула голову.
– Вероятно, рациональное зерно тут есть, – сказала она без особенной охоты. – Сновидения вряд ли являются только фантазиями. Скорее, мы просто мало о них знаем.
– Да, – согласился коммерсант, – все дело в том, что это за фантазии. Я сам замечал кое-какие совпадения.
Доктор посмотрела на своего собеседника с интересом.
– Дело в том, – Саммерс протянул ей стакан – уже второй, – понимаете, мне иногда снится, что я в игрушечной лавке.
Доктор отпила виски.
– В какой-то реальной лавке или в лавке вообще?
– В реальной. Я вижу этот сон с пятнадцати лет.
Поезд ехал слишком медленно, игрушечная лавка в Уинчендоне вот-вот должна была закрыться. Он спрыгнул с подножки, и бежал так быстро, как только мог: задыхаясь, спотыкаясь, останавливаясь перевести дух, потом собирался с силами и продолжал бежать.
Лавка становилась все ближе, полосатые тенты хлопали на ветру, бежать было трудно – буря была слишком сильной. И все-таки он добрался. Но не было больше на двери колокольчика – чья-то безжалостная рука сорвала его и подевала неизвестно куда. И у входа никто не встретил, и в распахнутую, с треском хлопающую от сквозняка дверь, были видны рухнувшие полки, пыль, грязь и перекатывающиеся по полу обрывки оберточной бумаги. Окна были выбиты. На одном из подоконников, задрав к небу лапы, валялся плюшевый медведь.
Боже, какой адский кавардак… Раздался издевательский звук: Джейк нечаянно наступил на резинового бэби с пищалкой в тряпочном туловище. Он повернулся, чтобы уйти, но дверь прямо перед носом захлопнуло порывом ветра и открыть ее оказалось невозможно. Тогда он налег на дверь плечом, дернулся дважды, трижды – безрезультатно. Чувствуя, как тяжелеют ноги от накатившего страха, Саммерс кинулся к выбитому окну. Дверь с треском распахнулась, огромная туча пыли ворвалась в лавку – и он в ужасе вывалился вместе с рамой, успев увидеть только рекламный плакат:
«Поезд Ива тебя сделает счастливым».
– Возвращаетесь в детство? – поинтересовалась доктор Бэнкс.
– Нет, никогда. В этих снах мне всегда столько лет, сколько есть на самом деле. Дело в другом. Раньше он снился мне всегда, когда… словом, перед чем-то важным.
– Так, значит, эта книга…
– Да. Последний раз был как раз сегодня ночью. Я не видел этого сна много лет.
– Не знаю, поможет ли вам это, но у Фрейда довольно подробно…
– Так подробно, что зубы сводит. Стал бы я вас спрашивать, если бы это было можно читать!
– Поймите, Фрейд первый в своем роде. Хотя, конечно, его работы несколько…
– Мне нравится, как вы это сказали.
– Это что, обвинение в лицемерии? – подняла бровь доктор.
– Да что вы на меня взъелись? Какое обвинение. Просто забавно.
– Не думаю, что это особенно забавно.
– Вы правы, это не забавно.
– Мистер Саммерс, это вы спросили меня, а не я – вас.
– Разве я сказал что-то плохое? Это прекрасная книга! Она навевает множество сновидений.
– Да, эта книга в своем роде уникальна. Не стоит выносить суждения о вещах, в которых ничего не понимаете. Ну, а что касается скуки, то…
– Вы же не хотите сказать, что это было сделано нарочно, с тайным, непостижимым простому смертному смыслом?
Доктор оглядела своего собеседника и неохотно продолжила:
– Виной некоторой пространности рассуждений то обстоятельство, что труды господина Фрейда, возможно, последняя попытка использовать философский подход в научной работе.
– Это не делает их интереснее, – отмахнулся коммерсант. – Я хотел спросить другое. Хотел узнать, не бывало ли у вас чего-нибудь похожего. Маллоу во сне вечно читает книгу, в которой слова видны только после того, как он их прочтет. Он слышит собственный голос, говорит, очень интересно, но никогда не помнит, что там было написано. Профессор по какой-то неизвестной причине любит собирать по ночам грибы, причем, удивительно неудобосказуемым образом. Наш маленький Фрейшнер всегда видит женщин. Мисс Дэрроу теряется где-то у моря, где, говорит, гигантские дюны и страшные шторма. Халло вообще не видит снов. А вы доктор? Бывали у вас какие-нибудь странные повторения?
Она молчала. Лицо ее было вежливым, холодным, отстраненным.
Коммерсант ждал ответа, пока не обнаружил, что затянувшееся молчание вогнало его в неловкость. Он вытряхнул погасшую трубку и стал смотреть в другую сторону. Тоже молча.
– В сущности, ерунда, – сказал он, наконец. – Не стоило нам с вами…
– Да. Наверное.
– Мы с вами какие-то антиподы.
– Что-то вроде этого, мистер Саммерс.
– Черт возьми, десять лет.
– Пятнадцать.
– Да?
– Да.
– Выходит, в этом году у нас что-то вроде юбилея, – он отсалютовал стаканом. – Пятнадцать лет, как вы меня ненавидите.
– Это вы меня ненавидите! – возмутилась доктор. – Правда… правда, если раньше вы делали это без всяких на то оснований, то теперь они появились. Ну что же, мистер Саммерс, можете ненавидеть меня в полное удовольствие.
– О.
– Да-да.
– Разрешаете?
– Разрешаю.
– Правильно, – согласился коммерсант. – Победитель должен быть великодушным. Что, уделали меня? Рады?
– Вы сами себя уделали.
– Так. Хорошо. Вот что, – Саммерс полез в карман, – сейчас мы допьем, я выкурю сигаретку, и, с вашего разрешения, пойду спать.
Он прикурил и поднял глаза на нее. Доктор Бэнкс решительно поднялась с кресла. Коммерсант положил ногу на ногу.
– Хотел бы я видеть лицо миссис Кистенмахер, когда вы явитесь ночью тепленькой, – лениво произнес он.
– Я не пьяна.
– На вашем месте я не был бы так уверен.
– Вы на своем месте, мистер Саммерс, – отрезала доктор.
– Ох, ну хорошо, хорошо! Куда это вы?
– Домой!
– В мокрых тряпках? Из этого вашего упрямства? Потому, что я вам противен? Из чувства приличия?
– Между прочим, чувство приличия – совсем не то чувство, которым стоит пренебрегать!
– Ну что вы, разве я возражаю, – он покачивал ногой. – Правда, вы им уже пренебрегли. Так что какая теперь разница?
– Мистер Саммерс, я не устаю удивляться этой вашей потребности хамить.
– Это не я хамлю. Это вы почему-то все время обижаетесь, когда вам говорят правду.
– О?
– Да, доктор, да. Вы всегда меня терпеть за это не могли. А я, между прочим, не сказал вам ничего плохого. Ну, подумайте. Подумали? Видите, вы предвзяты! Вы всегда ко мне предвзяты.
Доктор помолчала.
– Предположим, – сказала она затем. – Сейчас – возможно. Но, может, вы объясните мне, в чем вы именно состоит моя предвзятость во всем остальном?
– Да с самого нашего знакомства! – воскликнул коммерсант. – Это было первое, что вы сделали. Надулись, когда никто и не думал говорить вам обидное!
– Что? Да на вашем лице все было написано!
– Что там было написано?
– Что вы в восторге от своей особы! Что есть, из кого сделать анекдот! Что вы рады, что нашли, к чему придраться!
Она вскочила и решительно направилась к дверям.
– Доктор Бэнкс, – послышалось вслед.
Но доктор в бешенстве захлопнула за собой дверь.
Коммерсант на мгновение опешил, затем выскочил в коридор, оказался нос к носу с захлопнувшейся дверью гостевой спальни и услышал, как щелкнула задвижка.
– Мисс Адлер! – сказал он так, чтобы его слышали за дверью. – Неужели вы опять надулись?
Ответа не последовало.
– Но ведь чепуха! – возмутился коммерсант. – Вам просто нравится обижаться!
– Так же, как вам – обижать!
– Ничего подобного! Мисс Адлер! Мисс Адлер, вылезайте оттуда!
За дверью молчали.
– Ах ты, клизма! – сказал себе под нос коммерсант и постучал. – Вылезайте, черт вас дери!
– Я все слышала.
– Ну, так вылезайте!
Ему опять не ответили.
Прошло не меньше минуты. Потом еще столько же. Коммерсант присел на телефонный столик, где вместо аппарата стояла ваза на кружевной салфетке, вытянул ноги и запел «Господи, меня обокрали!» Потом сменил репертуар на «Кошачий дуэт».
– Брысь! – сказали за дверью.
– Еще чего.
Тут дверь открылась.
– Дайте мне пройти, – потребовала доктор.
Саммерс оглядел ее, одетую в непросохшую одежду, с ног до головы и присвистнул.
– Ух ты, вот это чучело!
Доктор молча смотрела на него.
– Я хотел сказать, чучело райской птицы, – поправился коммерсант.
Спустя пять минут доктор Бэнкс, уже опять переодетая в халат, уселась в кресло в библиотеке и заявила, что больше пить не станет.
– Отлично, – коммерсант откинулся на спинку кресла. – Кстати, знаете, что? Я, доктор, еще заметил, что иногда вижу себя во сне… э… э… раздетым. И отчего-то всегда в людном месте. Не смейтесь.
– Я не смеюсь, – хладнокровно ответила она. – Зачем вы мне это рассказываете?
– Затем, что это второе совпадение. Когда я вижу такой сон, всегда через несколько дней приходится посылать за вами. Осечки еще ни разу не было. То грипп, то ангина… Помните, в девятнадцатом году?
– Я бы не хотела это вспоминать. Очень надеюсь, что придет время, когда эпидемии останутся только в истории.
– Да, было бы неплохо, – произнес в задумчивости Саммерс и вдруг фыркнул.
– А помните тот цирк с гриппом?
События, о которых он вспомнил, выглядели так. Тогда, ранней весной, через год после того, как во всем мире действительно свирепствовал грипп – «испанка», унесший тысячи жизней, Д.Э. Саммерс проснулся в ужасном состоянии на следующий день после того, как это же самое сделал его компаньон. Мисс Дэрроу настаивала, что необходимо, наконец, вызвать доктора. Саммерс имел свое мнение на этот счет. Он сам телефонировал врачу. Но не доктору Бэнкс, которая жила в четверти часа езды на автомобиле, а доктору Хоппу в Энн-Арбор. Был выслушан, услышал: «Да-да, сейчас все болеют. Это, конечно, грипп», получил соответствующие инструкции и обещание, что санитарный инспектор немедленно приедет в «Мигли». В городе уже были шестеро больных гриппом и седьмой случай решал дело: опять эпидемия! Однако, доктор Бэнкс, которой все-таки позвонила мисс Дэрроу, успела приехать в «Мигли» одновременно с санитарным инспектором, который уже собирался приклеить на дверь дома бумажку «Карантин». Доктор осмотрела одного, второго, а затем спокойно и очень вежливо заявила: «Ангина» (Д.Э. Саммерс) и «бронхит» (М.Р. Маллоу).
– Мистер Роблин всегда терпеть меня не мог, – в глазах ее мелькнуло что-то похожее на улыбку.
– Вы думаете, он за это вас ненавидит? – поинтересовался коммерсант. – А вот и нет, доктор. Сказать вам, за что?
Она опять подняла бровь.
– Скажите.
– А за то, – коммерсант выпустил дым, но не удержался, хрюкнул, – за то, что вы тогда так благородно сказали… Помните, как вы тогда сказали?
Он засмеялся в голос.
– «Сочувствую, коллега. Действительно очень много пациентов. Неудивительно, что у вас нет сил осматривать каждого». Я до сих пор это помню, доктор! Здорово вы его приложили.
– Прежде всего, – сказала доктор, – я не собиралась никого, как вы выразились, прикладывать. Мы с мистером Роблином коллеги и я не могу позволить уронить наш авторитет в глазах пациентов. В конце концов, не моя вина, что ни врач, ни инспектор не удосужились даже взглянуть на больных.