Имперский Хранитель. Том 4

– А я говорю – в начале, чтобы пропиталось! – Клавдия Петровна стучит половником. – Ты свой суп вари, а я – свой.

Повар фыркает, снимает колпак и уходит в кладовую, бормоча что-то про «эту варварскую кухню». Клавдия Петровна смотрит ему вслед, потом на меня:

– Артём, с ним будет трудно. Но я его переупрямлю.

– Я не сомневаюсь.

Краг пытается помочь горничной передвинуть шкаф. Горничная – девица лет двадцати, пухлая, в нитях некоторый испуг. Краг берётся за шкаф, дёргает, отрывает ножку. Шкаф наклоняется. Горничная визжит. Краг подхватывает шкаф одной рукой, другую протягивает ей.

Она смотрит на его базальтовое лицо, потом на оторванную ножку, потом на меня. Я пожимаю плечами:

– Поставьте на несколько книг. Временно.

Мещерская, незаметно наблюдавшая из дверного проёма, закрывает лицо ладонями и уходит обратно в гостиную.

К вечеру Скорбенко зовёт меня во двор.

– Тут княгиня попросила, – кивает он на пристройку. – Двадцать ящиков с вином. Надо перетащить в погреб, пока морозы не ударили.

Смотрю на ящики, потом на крага, который тоже вышел следом. Тот молча берёт два под мышки и идёт к погребу.

– Соревнуемся? – спрашиваю, подхватывая первый ящик.

– Нет, – басит он. – Помогаю. Но можешь считать, что соревнуемся.

Я скидываю куртку и принимаюсь за работу. Чего не сделаешь для всяких гостеприимных княгинь. Краг делает вид, что не устаёт, но под конец замечаю, как в его нитях появляются ниточки усталости. Хотя сам он не подаёт виду.

Скорбенко курит в сторонке, комментирует:

– А ты, Артём, крепче, чем кажешься. Даром что маг.

– А то, – вытираю лоб рукавом. – Ручки-то – вот они.

Садимся на крыльцо, краг опускается рядом – так, что ступенька жалобно скрипит и проседает под его весом. Прямо как когда-то в нашем «Чёрном Воронке». Как, кстати, он там? Вряд ли хорошо. Но надо будет проведать местечко.

– Хорошо работал, человек, – говорит он, глядя в темноту.

– Ты тоже.

– Я всегда хорошо работаю. – он барабанит каменными пальцами по колену. – Твоя женщина, княгиня, она красивая. Глазами ест тебя. Я вижу.

– Она не моя женщина, – возражаю я.

– Как скажешь, – басит иномирец и, уходя, бросает: – Спать пора.

Ночью я почти не сплю. Мысли сегодня кружат, как мухи над банкой с вареньем: иномирцы на складе, иномирцы в библиотеке, где сейчас Гром, выдержат ли иномирцы в лесу, если их найдут. И главное – почему нас до сих пор не накрыли? Я, скорее всего, должен быть в розыске, а спокойно хожу по городу, торгуюсь на рынке, показываю ксивный паспорт. Проверяют, но как-то вяло. Ждут чего? Будто кто-то специально закрывает глаза. Или просто бардак в УНМА, а мы такие везучие? И ещё эта княгиня с её нитями, которые становятся розовыми, стоит ей только вдохнуть в мою сторону. А ещё я понятия не имею, что сейчас с Воронцовым, Новиковым, Ветровым. Живы ли, под арестом или уже в камерах. Где Лебедев-младший, который помогал, а потом исчез.

Решаю, что завтра же утром нужно вытрясти из Мещерской всё, что она знает о своих. Наверняка она в курсе. Потом позвоню Шереметеву. После встречусь с Апраксиным, старым графом, который когда-то почти потерял дар.

С этим раскладом проваливаюсь в сон – тяжелый, без сновидений.

Просыпаюсь от того, что кто-то настойчиво стучит в дверь.

– Вставай, командир, – голос Ирины приглушённый, но бодрый. – Княгиня ждёт тебя за завтраком, говорит, есть разговор. Серьёзный.

Я умываюсь холодной водой, натягиваю чистую рубашку и спускаюсь в столовую.

Мещерская уже за столом, сидит с прямой спиной, как на приёме, хотя на ней домашнее платье тёмно-синего цвета, а волосы убраны в простой пучок. Перед ней – чашка кофе и раскрытая папка с бумагами. Нити её спокойные, золотистые.

– Присаживайтесь, господин Посредник, – кивает она на стул напротив. Клавдия Петровна тут же появляется с тарелкой – творожная запеканка, румяная, с изюмом и запахом ванили. Даже на чужой кухне она умудряется развернуться так, что местный повар-француз только вздыхает, а иногда и крутит пальцем у виска.

– Вы хотели поговорить? – спрашиваю прямо, берясь за вилку.

Мещерская пододвигает ко мне бумаги:

– Я о ваших и наших друзьях – тех, кто остался в столице после всего этого кошмара. – Она делает глоток кофе, не спуская с меня глаз. Неужели я во сне так громко разговаривал? Или же княгиня имеет тайный дар читать мысли. – Воронцов – под домашним арестом, сидит в своей усадьбе, выезд запрещён, охрана на воротах. Новиков – тоже под арестом, у себя на квартире, без связи, телефон отключён. Ветров – в тюрьме, официально за превышение полномочий, но по сути – за то, что помогал вам. Лебедев-младший – в бегах, говорят, ушёл на юг, конкретного адреса никто не знает, и мне даже мои источники не смогли сказать больше.

Я проглатываю запеканку. Дочку его, Катю, не уберегли, теперь и самого посадили

– А император? – спрашиваю, отодвигая тарелку. – Что с его экспертизой крови?

Мещерская усмехается, её нити вспыхивают оранжевым, почти красным.

– Объявили, что результаты «соответствуют династии». Как раз перед «Великим днём единства», чтобы успокоить аристократов и заткнуть рты недовольным. Никто не проверял, конечно. Кто ж проверит? Кому охота лишиться головы?

– Но вы не верите? – смотрю на неё в упор.

– А вы верите? – она не отводит взгляда, а в глазах – злость. – После всего, что я видела? После ваших рассказов? Нет, господин Посредник, я не верю.

Выхожу из столовой, возвращаюсь к себе. Нечего высиживать. Воронцов под арестом, Новиков отрезан, Ветров в тюрьме – ведущие рода сейчас не бойцы. Значит, двигать надо через тех, кто ещё на плаву. Шереметев, Апраксин, Корф – у них пока есть свобода рук и, главное, желание что-то менять. Они не любят новый режим, но в отличие от разгромленных гигантов, ещё могут шевелиться.

Нахожу в телефоне контакт Шереметева. Набираю номер. Длинные гудки, потом щелчок, и сонный, с хрипотцой голос:

– Алло?

– Барон, доброе утро, – говорю я бодро, чтобы он сразу проснулся. – Это Артём Серпов. Помните меня?

– Артём? – голос в самом деле мгновенно становится бодрее. – Конечно, помню. Вы меня на том суде вытащили. Я тогда так и не понял, как вы это сделали с Еленой... Гениально. Но чувствую, что вы звоните не по тому поводу.

– Чутьё вас не обманывает, барон. Нужно встретиться и поговорить о деле.

Пауза такая долгая, что я уже думаю – отключился. Но он вздыхает, шуршит чем-то и наконец отвечает:

– Где и когда?

– У вас. Через час. Я приеду один.

– Хорошо. Охрана пропустит. Но без фокусов, Артём.

– Договорились.

Кладу трубку, одеваюсь. Скорбенко уже заводит автобус.

Особняк Шереметева я помню – переулок за Кропоткинской, кованая калитка, фонтан во дворе, сейчас затянутый плёнкой. Охрана у ворот как будто даже узнаёт меня, пропускает без вопросов.

В кабинете всё так же пахнет дровами и дорогим виски – камин горит, хотя на часах только полдень, а виски, очевидно, пьётся прямо сейчас, хотя на тех же часах тот же полдень. Шереметев сидит за столом, пиджак расстёгнут, галстук ослаблен.

– Артём, – кивает он на кресло у камина, даже не вставая. – Садитесь. Что за срочность?

– Барон, я собираю коалицию. Тех, кто хочет свергнуть императора.

Он ставит бокал на стол, сцепляет пальцы.

– Это государственная измена, Артём. Вы это понимаете?

– Император – самозванец, – говорю спокойно. – Я видел, всё, что нужно было видеть – он даже не человек. Белов – такой же. Вы слышали про «Великий день единства. Я считаю, это шоу, чтобы немного расслабить народ. А после него начнут вычищать всех, кто не лоялен до конца. И почему бы им не прийти за вами?

Шереметев молчит долго, смотрит на портрет деда в мундире с орденами.

– Допустим, это так, – наконец выдавливает. – Что вы предлагаете?

– У вас наверняка найдётся пара-тройка домов – в Москве, или где-нибудь недалеко за пределами, тихих, незаметных, которые не пасут. Нам нужны убежища, базы, пункты, называйте как угодно, смысл ясен. И деньги – тысяч пятьсот. Очень желательно сейчас.

– А что я получу взамен? – его голос становится жёстче, нити переливаются оранжевым – жадность, смешанная с беспокойством как от моих запросов, так и за собственную шкуру.

– Место во временном правительстве после переворота. Ваш род – в новом совете. И, что у вас там с банковскими счетами, арестованы? Ваши счета разморозят, я лично прослежу, чтобы это сделали в первую очередь.

– Как вы это сделаете? – он недоверчиво косится на меня. – Опять ваша магия? Как в суде? Но тогда вы работали с живым человеком. А с бумажкой?

– За всякой бумажкой тоже стоит живой человек, – поясняю. – С которым можно встретиться. В общем, не ваша забота, барон. Вы получите результат.

Шереметев молчит долго, водит пальцем по столу и шумно дышит, даже сопит, как закипающий чайник.

– А если я откажусь? – тихо спрашивает он.

– Тогда счета останутся замороженными. И никто не станет их размораживать за вас, потому что договариваться я буду с теми, кто мне помогает. Ваш род останется в стороне – ни в новом совете, ни на плаву. – Я выдерживаю паузу, смотрю ему в глаза. – Выбирайте, барон.

Он вздыхает, лезет во внутренний карман пиджака и достаёт потрёпанную чековую книжку в кожаном переплёте. Раскрывает её дрожащими пальцами.

– Пятьсот тысяч – это почти всё, что я могу снять без отчёта, – бормочет он. – К этому празднику цены взлетели, как угорелые. Я ещё вчера заказывал продукты в усадьбу – в два раза дороже, чем месяц назад.

– Потому я и прошу сразу всю сумму. Платите один раз – и получите всё, что обещано. Я не собираюсь разорять вас, барон.

Он выписывает чек, протягивает мне. Я беру, не глядя.

– Дома подготовьте – они должны быть хотя бы пустыми, уж не говорю про «чистыми». Никаких слуг, никаких соседей.

– Хорошо, – он встаёт, жмёт мою руку – вяло, мокрой ладонью. – Надеюсь, я не пожалею.

– Не пожалеете.

Он провожает меня до дверей кабинета, я выхожу, сажусь в автобус. Скорбенко заводит двигатель.

– Теперь ещё один звонок, – говорю. – Старому графу.

Достаю телефон, нахожу номер Апраксина. Набираю. Гудок. Ещё. Третий.

Щелчок – и вместо голоса графа механическая, безжизненная запись:

– Номер абонента временно заблокирован по решению имперской службы безопасности. Для получения дополнительной информации обратитесь в ближайшее отделение УНМА.

Я замираю. Звоню ещё раз – тот же результат.

Скорбенко косится в зеркало:

– Чего?

– Ничего, – отвечаю, кладя трубку. – Поехали. Обратно в особняк. Похоже, отменяется. Апраксин вне игры.