О чём шепчет лес

Джордж не видел ничего честного в том, чтобы платить женщинам за уединение, которое не принесёт тебе наследника. А если вдруг станется, что принесёт, так это ж ещё хуже. Столько бед ребёнку, сколько позора семье. Где же тут честность? Только отъявленный лжец и недостойный мужчина способен допустить себе подобные мысли. Таким точно не по статусу владеть богатством и представлять высший свет. Уходя, Джордж прикупил себе сразу три бутылки крепкого бурбона и решил более не оставаться в салуне надолго, чтобы не слышать этих недостойных приличного гражданина речей. Позднее, закрывшись в кладовой и выпив целую бутылку перед сном, он провалился в беспамятстве рядом с лишённой всех радостей жизни женой. Он не замечал этого, как и не понимал, сколько проспал. Джордж проснулся среди ночи, гадая – прошло ли лишь несколько часов или за то время, что он спал, солнце успело взойти, опуститься, и настала новая ночь? В пьяном бреду, внимая какому-то странному, не отпускающему его со дня заселения в этот дом, желанию, Джордж вышел в коридор и встал у окна.

Мертвецы снова говорили с ним. Голоса их звучали чётче, речи стали богаче. Иной раз они рассказывали даже то, чего никогда не говорили при жизни и чему не особо-то верилось. Деревья, покачиваясь, открывали рты, но из их корявых, обезображенных уст доносились голоса покойников. Со временем не только тех, кого Джордж знал лично, но и незнакомцев. Вот какой-то Уильям рассказывает про молодую чудесную женщину, что очаровала его ранним вечером, а ночью, у ложа, куда он её привёл, подсыпала в чашу с вином яд; а Джером всё повторяет, как безумец перед казнью, что вовсе не он повинен в грабежах и убийствах, а человек с плаката розыска просто похож на него как родной брат, и всё это несомненно испытание, посланное богом его судье; а Сьюзан, за которую говорило самое худосочное, старое и уродливое дерево, протяжно плачет об утраченной зазря молодости, виня себя за скорые, необдуманные решения и злой рок, надругавшийся над ней ещё в юности. Голоса становились невыносимыми, и Джордж, давно открывший собственный метод борьбы с недугом, начал пить из второй бутылки, желая избавиться от пытающего рассудок наваждения. Но с каждым глотком голоса становились всё громче, а рассказы безумнее. И только утром, когда солнце нагрело лоб так, что голова заболела, голоса затихли. И лёжа в своей постели, Джордж так и не мог понять: был ли это сон или он действительно слушал рассказы деревьев, будто бы живших людскими жизнями, стоя голым у окна.

Едва две недели наказания прошли, как Питер поспешил вернуть нож и бруски. Отец ещё спал, и от него дурно пахло, поэтому мальчик обратился к матери. Бетти сильно удивилась, что он стойко выдержал назначенный срок, нашла нож и бруски, отдала сыну, и добавила:

– Ты мог прийти и раньше, отец почти сразу забыл.

– Нет! – сердито ответил Питер. – Это было бы нечестно. Неправильно!

– Ох уж эти мужчины со своими правилами, – посетовала Бетти и ушла готовить обед. – Всю её жизнь её окружали мужчины со своими правилами. Отец, муж, теперь ещё сыну не хватало этого понабраться.

Вернув заветный нож, Питер наконец-то стал ходить в город вместе с матерью. Раз в неделю, в один и тот же субботний день, он присаживался на корточки в тени бывшей столярной мастерской, стелил на землю тряпицу и выставлял на ней свои фигурки. Каждый раз ему удавалось продать хотя бы одну, а иногда даже две, но вырезал он их всё быстрее и быстрее. В конце концов, ему пришлось выбирать, какие фигурки взять с собой в этот раз. Индейцев, опасаясь отцовской немилости, Питер не брал никогда. Деньги ему платили совсем маленькие, но Питер с превеликим удовольствием покупал себе на них всякие сладости и довольно чавкал по дороге домой.

Но однажды он услышал, как отец ругается из-за очередной бесполезной покупки Бетти. Нет, Питер слышал это не в первый раз, так происходило постоянно. Денег никогда не хватало на всё, что хотели бы купить оба родителя. Тогда он решил отдавать все вырученные с фигурок деньги матери, а когда та, горько рассмеявшись, отказалась, Питер стал тайком прокрадываться в родительскую спальню по ночам и подкидывать монеты в сундучок, где хранилось небогатое состояние семейства Ламберт.

Но пока Питер добровольно отдавал всё то немногое, что имел, его сестра Анна, напротив, пыталась получить как можно больше. К её большому разочарованию, толпа поклонников, регулярно страдавших от авантюристских затей, постепенно растаяла. Она надеялась застать их на привычной угловатой улице, где всегда гурьбой собирались дети, но с прискорбием обнаружила там лишь одного мальчишку. Она хорошо помнила его рябое лицо с большими, преисполненными любопытством ко всему вокруг, глазами. Эта нелепая физиономия частенько маячила где-то позади всех, всегда вдалеке: он никак не решался конкурировать с прочими поклонниками Анны. Но теперь путь оказался открыт.

– Моё имя Кристиан, – сказал поджарый мальчуган двенадцати лет, чьё угловатое лицо венчала шапка каштановых кучерявых волос, робко переминаясь с ноги на ногу.

– Рада знакомству с тобой, Кристиан, – Анна широко улыбнулась и получила застенчивую улыбку в ответ.

Он приходился единственным сыном проповедующему в местном приходе священнику, Мать Кристина скончалась несколько месяцев назад, пытаясь родить ему младшего брата. Мальчишка был вежлив, воспитан и всячески остерегался различных дурачеств. Но Анне это даже нравилось. Так ей в руки попалась плохенькая глиняная поделка, и она во что бы то ни стало вознамерилась вылепить из неё что-то более путное.

В то же время для Бетти походы в город снова стали просто бременем, а не возможностью его избегать. С тех пор, как скоротечные потоки перемен вымыли из её жизни щедрого торговца Алонсо, она перестала ощущать почву под ногами. В этом неочевидном для других, но не для Бетти, стихийном бедствии сгинуло и её счастье, и единственный смысл жизни, который она увидела, будучи ослеплённой изящным очарованием непостижимых речей. Он уехал в очередное странствие, забыв прихватить с собой ту, кого пленил мечтами о дальних землях, свободных от бремени замужества и материнства. Бетти снова осталась наедине со всеми тревогами и печалями. Джордж так и не узнал о её отчаянном увлечении, а она никогда бы в жизни не решилась сказать, но тайно желала, чтобы какой-нибудь случайный житель или просто ветер нашептали мужу ядовитую правду. Тогда бы он в одно мгновение оборвал её мирские тяжбы, сжав в грубых руках нежную шею. Бетти чувствовала, что живёт с заряженным ружьём. Заглядывала в дуло ствола каждый раз, когда их взгляды встречались. Холодные и безразличные, глаза Джорджа не наполнялись смертельным гневом лишь от незнания – курок всегда будет на взводе, но никто не дёрнет спусковой крючок. А Алонсо, с голосом и нравом мягкими, точно шёлк, навсегда покинул её, предательски убив, не произведя и выстрела. Теперь Бетти отчётливо видела в дарованных ею жизнях жестокую ошибку, и то и дело до боли сжимала кожу на животе. Но то была не её вина, а лишь беспощадные издевательства судьбы, толкающей женщин на нежеланный брак и долг приносить в этот больной человеческими страданиями мир всё новые жизни.

Её совершенно не пугало, даже мельчайше не заботило, ни несвойственное Джорджу увлечение, ни извечное отсутствие поблизости Анны. Даже Питер, с которым она из долга оставалась по-матерински мила в каких-то моментах, едва попадал в её мысли. Только Джошуа, работник их дома, которого Джордж презренно называл рабом, мог вызвать в ней хоть какое-то проявление заботы. Бетти ежедневно смазывала маслом ожог от клейма и даже вытирала платком слёзы с его вислых щёк, а Джошуа, огромный детина, с некоторых пор регулярно ревел, как младенец. Бетти, как и прежде, каждую неделю ходила на рынок, но теперь покупала овощи сильно дороже, однако Джордж, всё усерднее вглядываясь в дно бутылки, никак не замечал возросших трат.

С дурным пристрастием к бурбону Джордж решил завязать тогда, когда очередным болезненным утром вдруг обнаружил, что земля снова вспахана. Тогда он удержался от употребления, исправил причинённый ущерб, достал ружьё и вернулся к своей ночной страже. Ночью, к собственному удивлению, он увидел не кабанов, а фигуру человека. Незнакомец прокрался во тьме, перелез через ограду, и принялся рыть руками. Поначалу Джордж и впрямь решил, что это соседский юноша Кристофер над ним потешается, но затем обратил внимание, что человек ступает неуклюже, словно в подпитии, а телом раза в четыре крупнее худого мальчишки.

– Стой или пристрелю! – вскричал он прямо из окна.

Фигура подскочила на месте и побежала к лесу, в панике размахивая руками. Джордж выбежал из дома, догнал преступника и навалился на него всем телом. Тот оступился, но не упал, вместо него сам Джордж Ламберт рухнул на землю. А человек, наблюдая свысока, вдруг упал на колени и разразился оглушительным рёвом. Тогда-то и стало очевидно, что не кабаны вредили урожаю, а собственный раб, решивший, очевидно, отомстить за нанесённое ему клеймо. Джошуа и так долгое время отлынивал от работы, плача и жалуясь на боли, которые давно должны были пройти. А Бетти во всём потакала ему, и лишь для её душевного спокойствия Джордж не стал наказывать негра за лень. Но теперь он однозначно утвердился, что всё это зазря, и, сняв со стены старый хлыст, осыпал спину раба ударами, пока вся кожа не слезла. Наутро его ждало только немое осуждение жены, но вслух ни одного упрёка не прозвучало.

Но куда большее вредительство намеревалась совершить Анна, убеждённая, что отец в жизни не посмеет коснуться хлыстом её спины. Так она разузнала от Кристиана о времени проведения служб, о набожных жителях городка и их щедрых пожертвованиях на нужды прихода, хранящихся в запертой на замок коморке. Всё это он рассказал после того, как проводил Анну до местной пекарни и там, поговорив с толстым, пропотевшим от долгого стояния у печи мужчиной, принёс пару свежих булок, одной из которых и угостил Анну. Она приняла угощение с искренней благодарностью, но радовал её не столько тёплый хлеб, сколько столь явное расположение Кристиана. Он же активно хвастал, что отец позволяет брать ему немного из пожертвований, чтобы иногда баловать себя подобными перекусами. И тогда же он в красках, с хорошо скрываемым недовольством, поведал о многочисленных хлопотах в приходе, выпавших на его долю со смертью матери.

– Отец всегда говорит, что мы должны стойко переносить испытания, ниспосланные нам богом.

– Но зачем ему испытывать нас? – спросила Анна с искренним непониманием. Она в жизни не ходила на проповеди, отец говорил о боге редко, а мать и того меньше.

– Чтобы укрепить нашу веру, – ответил Кристиан заготовленной фразой.

– Веру в то, что без испытаний невозможно жить?

Кристиан задумался и принялся молча доедать булку. Когда же он закончил, то тяжело вздохнул и признался, что и сам нередко думает о том, зачем же жить плохо, когда можно жить хорошо. Он скучал по матери и никак не мог принять то, что все новые заботы, предполагающие длительный и тяжкий труд, это милосердный подарок творца.

– Зачем заниматься тем, что тебе не мило?

– Потому что так сказал отец, – с раздражением ответил Кристиан.

– Если бы я делала то, что говорит мне отец, мы бы не познакомились.

И чем больше говорила Анна, тем сильнее ядом речей отравлялся наивный рассудок нового друга. Они говорили часами, и мало-помалу Кристиан отрекался от отцовских учений в пользу фантазий о беззаботной жизни в мире, свободном от обязанностей и родительского гнёта. Анна в подробностях рассказала о той жизни, о которой слышала сама – жизнь, где мужчины одеты во фраки, а женщины в элегантные платья, а неприглядную изнанку их жизни прикрывают многочисленные слуги и экономки; где частью повседневного досуга являются посещения восхитительных балов и пышных торжеств; где нужно не работать и зарабатывать, а лишь владеть и тратить. Кристиан взахлёб слушал её рассказы и охотно кивал – чем они, в конце концов, заслужили ту жизнь, где должны сами выносить содержимое своих горшков, готовить еду, прибирать в доме, да ещё и дополнять это выполнением многочисленных поручений старших.

– Но разве мы можем сбежать? Как?!

– О, милый Кристиан, это же самое простое! – выпалила Анна и в деталях поведала сыну священника свой идеальный план их освобождения.

Так, согласно её наставлениям, Кристиан пришёл в приход в свободный от служб час и, пока Анна караулила на улице, вынес в холщовом мешке все деньги, которые только смог отыскать внутри коморки.

– Прекрасно! – воскликнула она при виде её проворного подельника. – Ты ведь запер дверь?

Кристиан растерялся:

– Да… вроде бы. Или забыл.

На это Анна и рассчитывала:

– Скорее, вернись и закрой её, чтобы пропажу не сразу заметили! А я подожду тебя здесь.

И Кристиан бросился внутрь исправлять свою ошибку, а Анна, не прощаясь, ушла. Она не раздумывала ни секунды, получив желаемое и бросив мечтательного юношу на суды божий, отеческий и общественный. Анна спешила домой по знакомым тропам, храня в маленьких ручках свой билет в лучшую жизнь – монеты звенели от каждого шага, где-то в этом звоне терялся более скромный шелест банкнот. Пухлый мешок пришлось припрятать сначала в ненавистном ей лесу неподалёку от их участка, а позже, уже ночью, минуя часы отцовского дежурства перед окном, пронести в комнату и спрятать под кровать. Этого огромного количества денег семье Ламберт могло хватить на покупку небольшого дома в городе, но их уже никто никогда не потратит.

Следующим днём Анна всё же наведалась в город в последний раз из любопытства, но не смогла отыскать Кристиана в знакомых ей местах. Тогда она пошла к приходу. Анна наткнулась на огромную толпу горожан, стопившуюся перед закрытыми дверьми, и не решилась подходить ближе. На улице стояли ругань и споры, кто-то выкрикивал недопустимые близь святого места проклятия, кто-то требовал привести мэра и взывал к справедливости. Она понаблюдала немного за этой картиной, пока какой-то разъярённый мужчина не запустил в окно собственный сапог, и, не увидев ни Кристиана, ни его отца, предпочла как можно скорее вернуться домой. По пути она зашла на знакомую полянку и нарвала цветов для матери, чтобы объяснить своё отсутствие, и мило улыбнулась работающему на участке отцу в ответ на его похвалу.

Стоило Джорджу распрощаться с бурбоном, как его сильнее прежнего захватила работа. Он съездил в город за удобрениями, обработал огород, отремонтировал изгородь, срубил дерево и заготовил из него дрова для печи. И переделав, казалось бы, всю работу, которую тут только можно было сейчас переделать, Джордж вдруг нашёл себе время для посторонних мыслей. Тогда он с удивлением осознал, что за прошедшие месяцы Айдан, в отличие от всех прочих собак, совсем не вырос, а так и остался размером с щенка иной псины.

«Пригрел же дурак выродка», – выругался он про себя, но не решился что-либо исправлять, видя, как привязался сын.

Тогда же Джордж начал замечать, как сторонится знакомого ему мира дочь, как глубоко несчастна и одинока жена, как нуждается в отцовском влиянии сын. Он поразмышлял об этом ещё с несколько минут, пока не нашёл в коридорах сознания понимание того, что слишком поздно что-то менять. А потом дверь дома протяжно скрипнула, и Джордж снова нашёл себе повод скрыться от всех прочих хлопот в столь близком и родном ему физическом труде – если здесь и было что-то, что ещё не поздно исправить, то это дверь.