О чём шепчет лес

Джошуа потупил взгляд, а Бетти указала на луну, жёлтым светом очерчивающую путь через лес.

– Давай же, глупый раб, вперёд! – она ударила его по щеке, затем снова. – Иди!

И Джошуа, вновь заливаясь слезами и скуля почище Айдана, пошёл. Он спотыкался и оглядывался сколько видела Бетти – пока его огромный силуэт не слился с ночью. А уже утром заметивший отпёртый сарай Джордж со всей своей решительностью схватился за ружьё и быстро, точно опытный стрелок, зарядил.

– Убью мерзавца! – крикнул он гневно и двинулся к порогу.

Бетти вышла ему навстречу и встала в проходе.

– Не убьёшь, – сказала она решительно.

– Убью! – прорычал в ответ Джордж.

– Тогда убей и меня, потому что я буду тебе мешать. Ну, чего ждёшь?! Стреляй, да прямо в живот!

Муж посмотрел на неё, точно и впрямь готов убить. И даже, казалось, подумал об этом, но вовремя заметил Питера и Анну, застывших на пороге своей комнаты с круглыми как блюдца глазами.

– Чёрт бы тебя побрал, женщина! – Джордж оскалил пожелтевшие зубы, весь съёжился от распирающего гнева, опустил ружьё и пошёл повесить его на место.

Перед Бетти так и застыл его перекошенный лик – полные ненависти несчастные глаза, опухшие от постоянного недосыпа, сальная борода, словно чёрная тина, и зубы как ржавчина в ней. Раньше она вглядывалась в лицо мужа, как в бездну, теперь же видела перед собой выгребную яму – и никто не боится того, что покоится на её дне.

Анна с ужасом увидела, к чему привела спланированная ею проделка с Джошуа. Но ужасало вовсе не то, какой опасности её действия подвергли собственную мать, а животная ярость отца, способная нанести вред собственной семье. Глядя на это, Анна сильнее прежнего возжелала никогда не иметь ни мужа, ни дочери, и её желанию суждено было сбыться.

Питер же воспользовался жутким моментом и в очередной раз ускользнул в лес. Памятуя об увиденном там, он, не без страха, но с чувством азарта, вновь взял с собой Айдана и ушёл блуждать среди деревьев в поисках незнакомца с красным лицом. Он отходил добрых два часа, когда сквозь дыхание пса отчётливо услышал копошение в траве. Питер подошёл ближе и разгрёб руками острые ветви кустарника. Оттуда на него выглянула пара глубоких растерянных глаз.

– Кролик! – воскликнул Питер от неожиданности, а ушастый комочек меха судорожно вздрогнул.

Кролик лежал среди травы, запутавшийся задними ногами в установленных кем-то силках и, казалось, повредил их. Питер попытался аккуратно распутать узел, но зверёк, дёрнувшись, оцарапал ему руки. Он пожалел, что не прихватил с собой нож, отломал ветку под острым углом и принялся пилить ею верёвку. Всего каких-то несколько минут, и кролик был освобождён из плена, но убегать не спешил. Питер легко толкнул его в бок, тот перевернулся, дважды толкнулся подогнутыми ногами от земли, но так и не смог ни встать, ни прыгнуть. Айдан с интересом наблюдал за этим с небольшого расстояния, затем подошёл ближе, принюхался и оскалил зубы, но тут же отшатнулся, легонько получив по носу. Питер аккуратно взял кролика на руки и пошёл обратно к дому.

– Пап, гляди кто у меня! – воскликнул он, встретив Джорджа.

Тот посмотрел строго, но с одобрением:

– Охотиться начал? Молодец, но так подолгу не пропадай.

– У него что-то с лапками, – сказал Питер.

Отец взял кролика за загривок и понёс в дом. Глубокая надежда, что теперь-то маленькому ласковому существу помогут, растянула на лице мальчика широкую улыбку, и он поспешил рассказать обо всём сестре. Питер всё ещё нёс в сердце глубокую обиду за то преступление, что Анна через угрозы заставила его совершить, но знал, что даже у неё зверёк вызовет большую заинтересованность. Он не прогадал – сестра, несмотря на всё своё безучастие ко многим происходящим вокруг событиям, была искренне удивлена новости о пушистом госте, и захотела как можно скорее с ним познакомиться. Но каково же было удивление Питера, когда на ужин ему подали миску с похлёбкой, полной плавающих кусков мяса. Он разглядывал содержимое с минуту, а потом зашёлся горькими слезами, покатившимися прямо в еду. Джордж, заметив это, отвесил сыну лихой подзатыльник и призвал уважать еду. Питер ненадолго утих, затем увидел, с каким наслаждением его сестра отдирает зубами мясо от костей, и, разревевшись пуще прежнего, вскочил из-за стола и убежал в комнату. Джордж не пошёл следом, лишь зачерпнул ложкой побольше бульона, отпил и коротким кивком поблагодарил жену за ужин.

Для Бетти случившийся незадолго до этого разговор стал первым с мужем после того, как утром он угрожал ей ружьём. Она была не так наивна, чтобы ждать извинений, и слишком горда, чтобы просить прощения за свой, несомненно, правильный и волевой поступок. В конце концов они оба делали вид, что ничего не случилось, будто бы Джошуа никогда у них не работал.

– Вот, – только и сказал муж, опуская перепуганное животное на стол. Оно барахталось, тарабаня переломанными лапами о стол, и гадило под себя от страха.

– И что мне с ним делать?! – возмущённо воскликнула Бетти.

Джордж молча взял нож, поглубже вогнал в шею кролика и надавил на ручку. Кровь заструилась из раны и залила стол красным маревом.

– Готовь ужин.

С тех пор Питер больше не заходил глубоко в лес, страшась не столько краснолицего незнакомца, сколько ещё одного кролика, который будет сначала спасён, а затем убит, освежёван, разделан и съеден.

Он делал вид, что уходит с Айданом подальше от дома – в самую глубь. Но на самом деле проходил какую-нибудь четверть мили, находил полянку попросторнее (такую, чтобы ни один кролик не рискнул на ней показаться) и оставался там на несколько часов – лишь бы только собачий лай не услышал отец. Айдан с тех пор больше не огрызался и не кусался: казалось, дрессировки идут ему на пользу, делают смирнее и послушнее. И всё же в этих постоянных бросаниях палок Питер очень быстро перестал видеть хоть какой-нибудь смысл, полагая, что он уже сделал всё возможное и дальнейшее обучение – пустая трата времени. Однако с того момента, как он решил прекратить вырезать новые поделки, других дел как-то совсем не осталось, и Питер держался за это надоевшее, но хоть какое-то развлечение.

Со дня побега раба будни Джорджа стали куда труднее прошлых, а толку от его работы и так было мало из-за постоянного недосыпа. С потерей единственного помощника заниматься привычными делами стало особенно сложно, и он провёл не один день в раздумьях о приучении сына к работе на участке. Мальчик всё ещё дулся из-за кролика, но перечить отцу как обычно не решился и, в конце концов, с предельной самоотдачей стал делать всё, что было велено. Вместе они занялись обновить крышу колодца – Джордж распиливал брёвна на доски, а Питер приколачивал их на гвозди, то и дело получая выговоры за косые удары.

– Да где мы потом гвозди возьмём, покуда ты их все погнёшь?! – возмущался Джордж.

– Купим! – решительно отвечал Питер. – Я сам куплю, они дешёвые!

И правда, купит, подумал Джордж с гордостью за сына – монет, вырученных за фигурки, вполне должно хватить. Ощутив странное, незнакомое доселе чувство, он протянул руку и мозолистыми пальцами потрепал мальчика по волосам. Питер смутился неожиданному жесту, съёжился, но не рискнул отстраниться.

За их совместной работой дни стали проходить и легче, и продуктивнее одновременно. Теперь и Питер начал вставать гораздо раньше, помогая отцу с работой ещё до завтрака, а Джордж в свою очередь терпеливее относился к вызванным неопытностью оплошностям и, хоть и не давал сыну расслабляться, ругал его теперь куда реже. В этой довольно привычной каждодневной рутине Джордж обнаружил для себя очевидное, но при том новое открытие, что работать с собственным сыном гораздо приятнее, чем с рабом. И это же открытие поселило в нём странное ощущение какого-то нового вида удовольствия от работы.

Но если Джорджу такой расклад нравился с каждым днём всё больше, то Питеру становилось только сложнее. Его никогда надолго не отпускали мысли о ночных похождениях отца, а вопросы терзали ещё с тех самых пор, когда он и сам, раздевшись, стоял у окна. Джордж тогда дал ему некоторые ответы, но по прошествии времени и вопросов стало больше. Он никак не мог взять в толк, с кем отец говорит, что и почему стал пить, от чего ночные прогулки стали чаще. Но вместе с любопытством его охватывал страх – а не от того ли нужны эти дежурства, что в лесу обитают краснолицые люди, одного из которых Питер встретил? Он хотел спросить обо всём, но боялся, и чем больше времени они проводили вместе, тем сложнее было удержаться.

В очередной день, проведённый за работой, они как раз пообедали овощной похлёбкой и приступили к уборке урожая моркови, который Бетти, несмотря на беременность, ещё предстояло распродать на рынке. Тогда-то Питер совсем сдался и решился не только открыть свой секрет об увиденном в лесу, но и задать столь терзающие его вопросы.

– Пап, – тихо позвал он, всё ещё боясь своего заготовленного вопроса. – Почему ты встаёшь по ночам?

– Не спится, – сухо ответил Джордж и вытащил из земли корнеплод. – Отряхни.

Питер принялся пальцами снимать слой земли с овоща.

– А зачем ты стоишь у окна?

– Дышу воздухом. – Он подал ещё одну морковь.

Питер вдруг понял, что быстрее будет сбить землю с обоих овощей сразу.

– Но ты стоишь там часами…

– Да не стучи ты их друг о друга, плоды побьёшь!

Питер отскочил, когда отец выбросил в его сторону руку, и весь сжался от страха.

– Не порть овощи, говорю! По одному за раз.

Под строгим взглядом отца он так испугался, что чуть не выронил корнеплоды, и тут же забыл о чём хотел рассказать. Прошло всего несколько минут, и Джордж вернулся к прежнему строгому, но не злому настроению, а Питер так больше ничего и не сказал.

В середине дня, когда солнце вот-вот бы достигло зенита, мимо дома семьи Ламберт проехала телега – хорошая и новая, её дно совсем не скрипело даже несмотря на огромное количество пожитков и аж шестерых человек.

– Бетти! – крикнула Анна и помахала соседке рукой. Её несчастное лицо наконец-то начало худеть и выглядело болезненно даже несмотря на растянувшуюся улыбку – свет, который женщина некогда несла своим извечно радостным настроением, стремительно угасал.

Бетти в свою очередь даже не удостоила её ответом. Лишь отвернулась и пошла в дом, в мыслях оправдывая себя огромным количеством забот, на которые теперь уходило куда больше времени. Но её дочь, греясь в лучах солнца, сидя на крыльце, решила попрощаться с соседями и воскликнула:

– Доброго пути!

В уезжающей телеге она видела четырёх мальчишек. Каждый, от совсем маленького Роберта, до взрослого ребёнка Кристофера, стал бы жертвой её весёлых проделок, стоило бы только захотеть. Как-то она уже увлекла так Роберта: вскоре после того, как соседи поселились неподалёку, Анна повела его показать чудесную поляну с цветами, и мальчик, хоть ему и было скучно, охотно пошёл. Там она в красках рассказала о знакомых цветах, объяснила их названия и значения, а Роберт старательно делал вид, что ему интересно слушать. Наконец он молча принялся рвать те, о которых Анна говорила с наибольшим упоением, и в конце концов молча подарил их от всего сердца.

– Это мне? – Анна улыбнулась с застенчивостью прирождённой актрисы.

Мальчик замялся и вместо ответа сначала отвёл руку, а затем протянул букет ещё раз.

– А знаешь ли ты, что самые красивые цветы растут не на поляне? – спросила она, принимая подарок.

– А где же? – удивился Роберт.

– На деревьях.

– Неправда! Там только ветки.

– Правда-правда, – закивала она, – они растут на верхушках самых высоких деревьев, поэтому так просто их не найти и не сорвать.

– Ты когда-нибудь видела их?

– Конечно видела! Питер хорошо лазает и постоянно дарит мне эти цветы. Хочешь покажу?

– Нет! – запротестовал Роберт. – Я сам сорву и подарю тебе эти цветы!

Анна довольно заулыбалась.

– Знаешь, – сказала она игриво, – есть одно дерево, на котором растут красивые цветы, но Питер так и не смог туда залезть.

– Показывай! – воскликнул Роберт, осмелевший от такого предложения.

Они ушли на полмили от поляны, и Анна указала на высоченный вяз – тот самый, с которого сутками позже Роберта снял Джордж.

Следующей субботой Бетти привычно отправилась в город. Не без помощи Питера она отнесла целый мешок свежесобранной моркови на рынок, где за часть урожая выменяла место для торговли. Несколько часов стояния дались особенно тяжело, но продажи шли хорошо, и очень скоро почти весь мешок разошёлся по рукам покупателей. Ещё пара таких походов, и денег их семье хватило бы, чтобы прожить до следующего лета, а там можно и ещё что-нибудь придумать. Назад они возвращались медленно, и Питер постоянно подгонял мать, желая успеть погулять в лесу, пока не начало темнеть. Бетти шла с большим трудом, а по возвращении кое-как улеглась в постель, и будучи совсем без сил, провалилась в сон. Вечером её растолкал Джордж и позвал есть. Бетти только убедилась, что ужин готов и без её участия, и снова заснула. Утро же началось с жёсткого ультиматума, когда Бетти высказала мучимому бессонницей мужу своё решительное заявление о том, что после продажи последней моркови она до самых родов шагу из дома не ступит.

На следующий день новое, знакомое по прошлым беременностям недомогание, вынудило её в течение всего утра то и дело присаживаться на горшок. Из-за частых, но бесполезных позывов она не смогла как следует приготовить завтрак, а позже чуть не опоздала с обедом. Бетти уже поторапливало и урчание в собственном животе, когда она вошла в кладовую, с трудом опустилась на колени, кое-как развязала узел неловкими пальцами и закашлялась пылью. Каждый глубокий вдох отзывался тянущей болью в низу живота. Она отобрала чистейшие из имеющихся клубни картофеля (что было очень тяжело разглядеть в темноте), через силу поднялась с колен, перенесла их на улицу и омыла, обдав чувствительные руки холодом колодезной воды. Через двор Бетти шла, дрожа всем телом, но Джордж, увлечённый распилом брёвен, так ни разу и не взглянул на жену. В коридоре ей встретилась Анна, безразличная ко всему вокруг и застрявшая в своих мыслях, но Бетти не стала просить о помощи, а лишь улыбнулась и попыталась сделать вид, что ей не тяжелее обычного. Каждое следующее действие давалось сложнее предыдущего, любые взятые в руки предметы так и норовили выскользнуть, упасть, откатиться подальше и затеряться.

Бетти как раз разжигала печь, когда низ живота прошибло спазмом.

«Началось», – подумала она и согнулась пополам.

Следом за болью волной накатил страх.

«Ещё слишком рано», – Бетти вдруг поняла, что ребёнок родится недоношенным, будет слабым, возможно, и вовсе не выживет. Джордж не простит ей это. Убьёт, задушит, застрелит – уже целился однажды. Она захрипела в немом отчаянии, встав на колени и опершись рукой о печь.

– Только не сейчас! – взмолилась она. – Пусть ребёнок родится позже, в срок, здоровым и крепким.

И тут всё прекратилось. Боль отступила так же резко, как и пришла. И хотя тяжесть осталась всё той же, Бетти была рада и этому. Тогда же на кухню вошёл Джордж.

– Что-то не так? – спросил он на редкость живо.

– Думала, ребёнок родится, – выдохнула она.

– Раньше времени?

Бетти дрогнула. Нет, нельзя было этого говорить. Нельзя, чтобы он даже мысли допустил, что она может принести нежизнеспособное дитя. Бетти молчала.

– Но ведь обошлось?

– Да, пока обошлось.

– И куда этот доктор запропастился?! Ты ничего не слышала, не вернулся?

– Слышала. Не вернулся.

Джордж весь сморщился, точно пытался думать, постоял немного на месте с опущенным взглядом, развернулся и вышел.

– Не переживай, рожу тебе ещё ребёнка, а затем ещё. Чего уж мне! – крикнула Бетти вслед.

Джордж обернулся и посмотрел так злобно, что она тут же пожалела о сказанном.

– Без ещё одного ребёнка мы как-нибудь проживём. Хуже будет без матери.

Бетти на ум пришла странная мысль: Джорджу, хоть немного, пусть и из-за подневольной роли, небезразлично её здоровье. Нет, конечно, Бетти Холл всегда была и будет ему чужим человеком, а их отношения не складывались с самого начала, несмотря на все превратности жизни. Джордж не знал тёплых чувств ни к жене, ни к детям, но вся его жизнь, от самой свадьбы, сводилась к обеспечению их блага. Он тоже заложник своего долга, хоть и, в отличие от Бетти, даже не пытается искать выход. Что же в итоге стало бы с ней, если бы Джордж решился поступиться возложенными обязанностями? С одной стороны, лучшая, свободная от гнёта замужества жизнь, с другой, погибель в мире, где без мужа женщине не прожить. Подумав ещё, Бетти лучше распознала сложную систему их общества, в которой Джордж приходился не только надзирателем в её тюрьме, но и сам был заточён в собственной, выстроенной задолго до их рождения. И в конце концов она своими руками навредила тому, кто каждый день пытается пусть и не сделать её жизнь лучше, но хотя бы поддержать её на том же уровне.

– Зря я отпустила раба, – сказала она после. – Теперь тебе будет труднее.

– Питер мне помогает, – ответил Джордж. – Из-за негра в доме он мог вырасти как соседские мальчишки.

С этими словами он ушёл во двор, а Бетти испытала толику облегчения и вернулась к приготовлению обеда.

Мало-помалу Питер оставил свои мысли о краснолицем незнакомце в лесу и больше не терзался желанием рассказать об этом отцу. Вместо этого он нашёл какое-то своеобразное наслаждение в извечном молчании Джорджа, которое скоро стало совсем неотступным: даже ругаться на сына он перестал. Только поглядывал иногда да кивал, без всякой злобы, без раздражительности, но с неотступающей вялостью не высыпающегося человека. И Джордж всё так же выходил к окну по ночам – слушал шелестящий ветер в одни ночи, безмолвную тишину в другие, ворчания давно покинувших этот мир в третьи.

Анна же днями напролёт страдала от скуки и при том была её главной причиной: сначала она своими стараниями лишилась возможности сходить в город, затем мать освободила раба, а теперь и соседи уехали, а с ними и последняя возможность хоть как-то себя развлечь. В своём странном полудремотном состоянии, сопровождающем её изо дня в день, она сама не заметила, как ушла с участка и забрела на ту самую поляну, куда отец послал её при заселении в дом. Не найдя себе никаких других дел, Анна долгое время блуждала, перебирая в голове названия цветов, которые могла вспомнить. Затем она улыбнулась внезапной светлой мысли, присела на корточки и принялась вновь их рвать. Стебли хрустели в пальцах, душистый запах забивался в ноздри. Когда она закончила, поляна была обглодана как у иных едоков тарелка. Тогда Анна собрала все цветы в букет, получившийся вдвое роскошнее прежнего, и припустила обратно к дому. Она подошла к кровати матери и положила букет ей на грудь. Та как раз отлёживалась после приготовления обеда, а с появлением дочери едва заметно улыбнулась подарку и заснула.

Она в миг повеселела от этой улыбки, но не от неё искренности, а от того, что всё снова, как и всегда, шло по её неведомой другим задумке. После этого Анна вышла во двор, кое-как набрала из колодца воды и отнесла наполовину наполненное ведро отцу и брату – умыться и омыть руки. Питер удивился, а вот Джордж, казалось, никак не отреагировал на непривычный жест. Тогда Анна сказала:

– Я помогу маме с ужином, когда она проснётся.

Джордж лишь молча кивнул, не отрываясь от своих дел. А Анна, повеселевшая более прежнего, уселась на лавку и стала любоваться ненавистным лесом. Она смотрела перед собой и улыбалась, но не ветвистым стражам природы, а собственному полёту мыслей, уносящему её далеко в счастливое будущее. Не найдя иных забав и каких-либо других людей, которых ей бы могло удаться обхитрить, Анна решила на время стать идеальной дочерью.

За работой с отцом Питер открыл для себя, что ещё очень мало знает о дереве. Он научился вырезать фигурки из брусков и, казалось, даже неслабо преуспел в этом деле. Но бруски вырезались из брёвен, те нарубались из деревьев, а дерево ещё нужно было повалить. Питер пытался совладать со старой ржавой пилой, но у него так ничего и не вышло даже с помощью довольного усердием сына Джорджа. После он упражнялся с топором, коля брёвна на дрова – тут дела шли не в пример лучше, но руки к вечеру начинали ныть так, что пальцы с трудом удерживали ложку. Наконец, Питер отважился подступиться с топором к настоящему высокому дереву, провёл у него с пару добрых часов, но не прорубил ствол и на половину. И всё же он твёрдо вознамерился свалить однажды злосчастное дерево, распилить его на брёвна, отсечь лишнее и из полученного бруска сделать новую фигурку – лучше, чем когда-либо прежде.

Постепенно работа с деревом настолько увлекла Питера, что он невольно вспомнил о добром человеке Гастоне и его столярной лавке. Из неё постоянно пахло деревом даже когда мастерская перестала работать, Питер с наслаждением втягивал этот запах, пока сидел в ожидании заинтересованных в фигурках покупателей. Теперь, когда зданием владел молодой рыжебородый мужчина, решивший перестроить её под что-то другое, Питер уже не мог туда приходить. Но он всё ещё держал в памяти ощущение поселившегося внутри мужского труда и как никогда понимал своё желание самому им заниматься. Возможно, когда-нибудь, освоившись с инструментом и заработав достаточно, он откроет свою мастерскую. Или даже выкупит старую лавку доброго человека Гастона, таким образом не только почтив его память, но и отплатив за прежнее добро.

И много-много лет спустя, став совсем старым, Питер бы доживал век в доме, обставленном вырезанной им мебелью, в лавке бы работал сын, а сам он вновь изготавливал фигурки, но уже не на продажу, а для внуков. Эта фантазия так увлекла его, что он зашёл дальше и представил, как индейцы станут вызывать больше интереса, чем ужаса, а его вынужденное скрываться деревянное племя наконец-то откроется людскому взору. Питер представлял, как они будут рады увидеть первые и, к тому моменту, наиболее ценные работы известного мастера по дереву, и эта мысль согревала его лучше застывшего в небе солнца.

В очередную ночь, когда Бетти без памяти захватил сон, она снова оказалась на рынке перед знакомой лавкой. Стояло жуткое солнце, и она ощущала, как платье липнет от пота. Знакомый путь пролегал через пыльную улицу, к тёмной каморке, которая и сейчас источала запах вина и опасности. Алонсо, сквозя дырами в широкой улыбке, подзывал Бетти, как и десятки женщин до неё. Но в этот раз она отказалась польститься на сладкие россказни о несуществующем мире, не позволила незнакомцу совратить её наивную душу и с тяжестью как на сердце, так и под ним, ушла прочь. Она бродила среди стройных рядов, совершая покупки, пока не встретила замученную жизнью Янси. Она рассказала о том, как хотела последний раз проститься с тем, что осталось от её мужа Гастона, но покойника уже сняли и на площади её ждала лишь пустая виселица.

– Я поддалась страсти, – раскаялась она, – оба мужчины, что клялись защищать и содержать меня, теперь мертвы. А Беллу мне пришлось отправить работать, в её-то юные годы!

– Значит, ты поступила неправильно? – спросила Бетти.

Янси зашлась горькими слезами и упала на колени посреди рынка, но никто больше не обратил на неё внимания.

Бетти собрала все покупки и пошла домой, но первым на знакомом пути ей отчего-то встретился дом соседки Анны. Её сыновья снова смотрели на чужую работу со стороны, с глазами и руками пустыми и безучастными. А Анна как раз вышла из дома, с болезненного вида лицом и опухшими от постоянной скорби глазами.

– Всю свою жизнь, от самой невинной юности, была верна одному мужчине, – созналась она. – Родила ему четверых сыновей. Теперь Кристофер умер, а они все бестолковые, непутёвые, и как только дальше жить!

– Может следовало уйти, пока была возможность? – спросила Бетти.

Анна осуждающе покачала головой, но не смогла придумать ответ.

И только на рассвете, когда своим копошением её разбудил Джордж, Бетти поняла, что никакого правильного ответа нет, и каждый платит за сделанный выбор по-своему.

Медленно, но неумолимо что-то изменилось в их доме в последние тёплые дни осени. Как Джордж стал испытывать приятную гордость за сына, так и Бетти прониклась благодарностью к дочери, теперь уже постоянно помогающей ей в готовке. Питер быстро забыл о злой проделке сестры, как забываются прочие детские обиды, и был рад показать ей фигурки, что выстругал за всё время. Не прочь были посмотреть и отец с матерью. Анна запрятала свой план побега далеко на задворки сознания – туда, где никто не отыщет, – и совсем вжилась в роль послушной дочери. Бетти, мучавшаяся последними неделями беременности, не находила в себе сил думать о чём-то, кроме семьи. А Джордж, не имея больше ни малейшего повода для злости, стал совсем спокоен. Работы постепенно становилось меньше, а прежде не отступающая от дома тишина растворилась в обсуждениях скорых родов. Теперь, возвращаясь по утру в кровать к жене, Джордж Ламберт осторожно клал руку на её живот и всем сердцем желал, чтобы всё прошло хорошо.