- -
- 100%
- +
Глава 1. Загадки
Петр Онегин вышел вместе со мной из здания горкома партии и продолжил говорить:
–Будешь продолжать в том же духе, сделаешь хорошую карьеру, тебя узнают не как провокатора и нигилиста, а как организатора и молодежного лидера. Только с языком своим поаккуратнее. Чем выше товарищи, тем они обидчивее. И шуток не понимают совсем. Ну и на сладкое – тринадцатого ноября у Родимцева открытие выставки в Манеже. Ты приглашен.
– Ничего не получится.
– Что, такие дела, что отменить никак? Знаковое событие, как я считаю.
– Выставку отменят. Десятого Брежнев умрет.
– Ты что говоришь?! Ты сдурел?
Вот кто меня дернул за язык!!! Отмотайте время, я не хотел! Зачем я сказал это? И что теперь делать? Вот это вопрос требует немедленного ответа. Прямо сиюсекундного.
– Так вы не знали? Вам не говорят, что здоровье генерального секретаря постоянно ухудшается.
– Ты откуда знаешь?
– Не знаю. Я порой знаю такое, чего не могу. А откуда? Оттуда. – и показал пальцем в небо.
– Ты идиот? Ты понимаешь, что если бы тебя кто-то услышал, то ни тебя, ни меня завтра уже не было. То есть были бы где-то, но глубоко в заднице. Есть такое место, чтоб ты знал!
– Сделайте успешное лицо уже. А то у вас такой вид, словно вы на контрольно-следовой полосе какашку увидели. Ваш водитель же и спалит. Мол, Онегин бежал к пруду с изменившимся лицом.
– Что ты несешь?
– Кстати, про пруд, пойдемте к пруду, там кафе-мороженое «Волна», сможем поговорить без опаски. Или предпочитаете ресторан?
– Ресторан далеко?
– Тоже рядом.
– Тогда лучше туда. Мне надо принять.
– Угу, седативное средство. Сосудорасширяющее.
А чего идти, когда служебная машина под боком. Пять минут, и мы в «Янтаре», почти пустом в дневное время. И это правильно, за едой организм успокаивается и уже не тянет на суицид на полный желудок.
– Так откуда ты взял про здоровье и смерть ге…
– Дедушки.
– Да, дедушки. Такая информация в принципе не может просачиваться ниже определенного уровня.
– Вы свыклись с тем, что я знаю, как стрелять из автомата, как докладывать командиру подразделения, как строить тренировочный процесс. Как я шутил – родовая память. Так вот, я не знаю, механизма этого явления. Мироздание, зеленые человечки, черная магия – какая разница! Просто я порой что-то вспоминаю. Что-то плотно, про что-то только краешком сознания как в тумане.
– Ты бред не неси снова, ясно скажи.
– Ясно сказать? Дедушке в марте в Баку сломали ключицу. Она так и не срослась. Он держится на препаратах. После ноябрьских умрет. Так предельно ясно?
– Что у меня в правом кармане?
– Не знаю. Через пять лет землетрясение в Нагорном Карабахе – знаю. Еще через год армяне и азербайджанцы резать друг друга начнут – знаю. Кто будет следующим дедушкой – знаю.
– Кто?!
– Какой быстрый. Вам зачем? Вам сейчас думать, как выставку на октябрь перетянуть.
– Я тебе не верю.
– Да мне плевать. Все ваши планы по истфеху дезавуируются? Я правильно понял?
– Не знаю. Ты же не понимаешь, что сам всё просрал! После такого я должен рапорт писать на тебя.
– На себя. И решение суда до кучи. Мне ничего не будет. Я ж потому такой смелый и веселый, что мне ничего не будет вообще! Я же везде проживу, я из воздуха всё достану, что мне нужно. А ты без системы ноль.
– Прямо так не боишься ничего? И смерти тоже? И за родных, что жизнь им сломаешь?
– Я уже умер, фигня вопрос. Родители тоже привыкли выживать. Ты представляешь, как могут выжить трое детей с неработающей матерью в войну без отца? Как выжить под японцами в сорок четвертом в Манчжурии, когда вашу мать чумой заразили насмерть? Кого ты смертью пугаешь, русских? Да нам насрать на такую жизнь! Ничего нет, ничего не жалко! Товарищ!
– Успокойся, Жора, на нас оглядываются уже официантки. Во тебя пробрало. Ну не боишься, и молодец.
– Андропов.
– Что Андропов?
– Дедушка твой Андропов будет нашим дедушкой.
– Охренеть. Я тебе не верю.
– Выставку ускоряй. Давай рассчитываться. Сколько с меня?
– Обед за счет старших товарищей.
– И то хлеб.
Высвободили эмоции, успокоились. Пошли к машине уже как люди.
– По поводу выставки я подскажу, как что будет получаться, учись и не выкидывай фортелей. Язык держи на замке, я ничего не слышал.
– Добро, товарищ Онегин.
– Тебя подвезти всё-таки?
– Угу, чуток с вами проеду, а то мне теперь через весь город топать.
– Подскажешь водителю маршрут.
Дома я пытался вытащить за хвост ту фигню, которая подбила меня на провокацию, но ничего из головы не вытащил. Подозреваю, что сыграло моё подсознание. Слишком долго мучает чувство бессилия и невозможности изменить ход вещей. Вот и вырвалось. А даже легче стало, как нарыв прорвало. Вот есть наделенный какой-никакой властью товарищ, если он ничего не может, то я и подавно. Пытался? Пытался! Результат нулевой? А я говорил!
Вечером, когда мы оба вернулись с работы, Жора собрал семейный совет. Он был какой-то совсем серьезный и даже встревоженный. По-хорошему, давно надо поговорить по душам с ним, но отца не заставишь, а у самой то сил нет, то настроя, то сказать честно, боязно немного. Он давно на своей орбите летает, мы узнаем что-то или не узнаем, допускаю и такое. Деньги свои себе завел, одежду через раз то вместе покупаем, то он сам. Но без него я категорически теперь ничего не беру, кроме трусов-носков. С отцом поехали летом купили проигрыватель красивый, а магнитофон, что со студенчества служил верой и правдой, убрали с глаз. Теперь захочешь пленки старые послушать, как мы в компании пели, и не послушаешь. Жора говорит, если сильно захочется, то вытащит и включит. Если только пленки еще не осыпались. Ему не понять, молодость ничего не знает, молодость безжалостна. Ну хоть пластинок накупили хороших, какие я люблю. Сын собрался с мыслями и начал:
– Дорогие родители, сегодня мне в горкоме комсомола рассказали о моих планах на ближайшие несколько лет. Но под очень большим секретом, чуть подписку не взяли. И вам велели молчать. Суть в том, что после восьмого класса меня направляют в физкультурный техникум.
– Вот как здорово! Допрыгался Жорка! Десятый класс и институт насмарку? А нас они спросили?
– Не спросили и не спросят. Да и не ваше это будущее, а моё. Институт тоже никто не отменял, можно заочно после техникума кончать. Речь пока не про институт.
– А про что? Какой техникум, чего придумали?
– Тихо, мамочка, не договорил. После школы я перееду в Тулу, там буду создавать тренировочную базу и команду по историческому фехтованию. Область в этом заинтересована, Республиканский Комитет Комсомола курирует. Понимаете уровень? Я буду заочно учиться в Ленинградском физкультурном и работать за зарплату. Делать то, что уже делаю, только за деньги и с поддержкой властей. Жильем меня обеспечат. И вот тут встает тема нашего собрания. Предлагаю подумать о переезде в Тулу. Тихонечко подумать и не спешить. Чтоб меня не прокинули с жильем, а то скажут умники, что у меня и так квартира в Туле.
Николай сразу подобрался и тоже посерьезнел. Жорины слова его, кажется, зацепили за какую-то струнку. Да и мне, признаться, город никогда не нравился. После Челябинска дыра дырой, только оказии переехать не было. А вот появилась.
– Верно ты сказал, тихо и не спеша смотреть и думать. Подбирать возможные варианты. Нам же еще и с работой надо решать как-то.
– С работой в нашей стране хорошо. С зарплатой не очень.
– Жора, грех ведь жаловаться!
С родителями нормально получилось, в штыки меня не встретили. Ставим одну галочку. Теперь затаиться и не ходить на ту сторону закона ни по грибы, ни по ягоды. И ждать, как ситуация будет развиваться с «дедушкой». Хотя особых сомнений нет, потому как другого варианта хода истории не вижу: цены снижают и поднимают также, как в моей памяти. Значит, и всё остальное поедет по тем же рельсам. Вот они блестят перед бронепоездом, уклон приличный и увеличивается. Уже никаких тормозов не хватит, даже экстренное торможение ничего кроме схода с рельс не даст. С другой стороны, лучше на бок сейчас или в пропасть потом? Чем лучше? Кому лучше? Тут нужен светлый ум, чуждый личных мотивов и корысти, незашореный догмами марксизма. Такого нет и не будет. А и был бы, кому его выводы нужны? «Вы всё тут сожжете, а меня с чемоданчиком денег отпустите? Где мой чемоданчик!?» Может я наговариваю на партийно-хозяйственный актив, но если кто-то пахнет как кака, ведет себя как кака и выглядит как кака… то неважно, что он говорит.
Вадим шел в школу в никаком настроении. Виной тому был очередной разговор с отцом. Уже не первый раз за неделю он интересовался положением дел в школьной мастерской и в музее. Весьма профессионально интересовался, распрашивал про всякие детали и нюансы. Вадик далеко не первый год был Чайкиным-младшим и примерно догадывался, к чему может привести такой настойчивый интерес. Догадывался и не понимал, как ему поступить в этой ситуации. Здравствуй, взрослый мир! Отец ему родной, всю жизнь делающий всё для пользы сына. Но Жорж, школа, пацаны, Сумрачный Гена… они тоже ничего плохого ему не сделали, а наоборот, всеми силами поддерживали. Отец сам говорил, что настоящие друзья рядом – это на всю жизнь. Точно! В лоб он ничего никому не скажет, чай не Павлик Морозов. А Жоре намекнет тонко, Жорж не дурак, поймет. После второго урока. Нет, после четвертого. Или после школы, как получится.
– Вадик, чего такой смурной, проблемы или любовная коллизия? Давай отойдем побазарим. Колись уже.
– Да нормально всё. Вообще нормально. Просто есть такое предчувствие…
– Предчувствия, это серьезно. Я как начинаю предчувствовать, сразу в туалет иду, поноса не дожидаюсь. Рассказывай свои предчувствия.
– Тут такое дело, я предчувствую проверку в нашем музее.
– Из ГОРОНО?
– Нет. Не оттуда.
– Ага. Понятно. Очень здорово, что ты придаешь значение своим ощущениям и предчувствиям. И что поделился ими с другом. Спасибо.
Я очень хорошо знаю Чайкиных, мне даже чуток удивительно, что Вадим подал знак. А отец его истинный ариец, беспощаден к врагам Рейха. Надо посадить знакомых или приятелей? Значит, попробуем посадить, если есть основания. А если ничего нет? На нет и суда нет! Сейчас мы эту запендю разрулим. Гену в руки и к директору:
– Иван Дмитрич, можно? Мы к вам по делу.
– Опять идеи по музею? Что у вас там новенького намечается?
– Снился мне сон, Иван Дмитрич, будто пришла к нам в школу огромная крыса. Походила по первому этажу мимо витрин, потом в мастерскую, в кладовку, порылась-порылась, да и ушла потом. Проснулся я, думаю – к чему такой сон? Не бывает же крыс в погонах. Решил с вами посоветоваться.
– Хорошо ты, Милославский русскую классику знаешь. А вот наш дорогой, но Сумрачный Гений не очень. Я по глазам вижу. Молодец, что пришел. Теперь иди, а мы с моим коллегой поговорим, обсудим планы.
Директор не то, что тертый калач, а обстрелянный фронтовик. Они сами определят способы предстоящей борьбы с превосходящими силами противника. Какой же я молодец! Как чувствовал, еще летом всю финансовую деятельность в мастерских свернул. И крыса эта на язык хорошо попала – у нас в этом году русские писатели. Полистал учебник, наткнулся на «Мертвые души». Вот и всплыло. Кстати, попробовал почитать, и не пошло. Вялый сюжет, нединамичный.
Одно непонятно, всё начало на меня сыпаться как-то кучно. А началось со смерти Гриши. А я при чем? Совпадение просто. Интересно, кто первый позвонит насчет выставки – Родимцев или Онегин? Как писал революционный поэт А.С. Пушкин «Октябрь уж наступил!» Или сейчас, или никогда.
Первым позвонил Онегин.
Глава 2. В Москву, в Москву!
– Привет, Милославский! Как сам, как у самого?
– И вам не хворать, товарищ Онегин! Сижу биографию вашу изучаю. Дали мне на вас материальчик любопытный.
– Вот с этого места подробнее, а потом не по телефону совсем подробно.
– Ладушки, читаю вслух: «Мой дядя, самых честных правил…»
– Да ну тебя, меня в восьмом классе еще задолбали.
– Так и я в восьмом, самое время.
– Точно, я и забыл, какой ты у нас маленький и желторотенький.
– Судя по вашему настроению, у вас утро стрелецкой казни не наступило.
– Типун тебе на язык, такой с шипами и горький. Нормально всё. Не знаю, как ты будешь расплачиваться, но у нас изменения прошли по времени выставки горячо ценимого Родимцева. Перенесли на двадцать второе октября. Ты мне должен.
– Это еще кто кому должен будет, непонятно. В пятницу, смотрю, выставка будет – очень удачно. Заколю от учебы пару дней.
– Тебя отпустят?
– Посмотрел бы я, как директор откажется от буклета выставки с упоминанием его школы! Выгонит, еще пинков надает для скорости.
– Добро. У тебя мой телефон есть? Запиши мой и фотографа твоего на всякий случай. Или у тебя есть?
– Диктуйте, я сверю.
– Хитрый какой. Так и скажи, нет нихрена. Записал? Пока.
– До свидания.
– Стой! Давай заранее встретимся. От вас поезд в Москву утренний когда прибывает?
– В десять-десять на Павелецкий.
– Нормально. Предварительно забились на это время на площади вокзала. Я тебя подхватываю и едем в Манеж.
День седьмого октября красный день календаря! В семьдесят седьмом году мы приняли конституцию победившего социализма и с тех пор отмечаем седьмого октября. И седьмое ноября красный день календаря. Может в поэты податься? Праздник Великого Октября в ноябре. Это как Старый Новый Год. Чего я так веселюсь? В четверг мой горячо нелюбимый английский обнулился из-за красной даты. Небогатые практические знания без той самой практики утекают в никуда, грамматика нелюбимая достала. Не хочу учиться, хочу чего-нибудь другого. По девкам хочу, организм молодой растущий, у него требования естественные появляются регулярно. К Жене в Тулу ехать не вариант. Нельзя войти в одну реку дважды, как говорил кто-то не к месту умный. Я ж не в реку войти хочу.
Забеги физрука ничем не кончились, его хотели запрячь в пользу города на энтузиазме, а он не согласился. Так что фехтовать учились только ученики нашей школы в рамках спортивного кружка, хотя называли это дело секцией истфеха. Парням было приятнее ходить на секцию, чем на кружок. На одной из тренировок мне здорово отбили пальцы, чем еще раз доказали – защитой пренебрегать нельзя. Вадик-свинтус потом начал просить прощения:
– Ты извини, Жора, что я тебя так приложил. Я не знал.
– Что ты не знал? Тренировочный процесс, так бывает.
– Да нет, я специально тебе в кисть выцеливал, думал у тебя рукавица крепкая, выглядит вон как солидно. Думал, удержит.
– Угу, солидно. Мечом пальцы не отрубили – хорошая варежка! Думал он, только чем думал – вот вопрос. Мы что, просто так не считаем очки за попадания в кисть? Мы кисти бережем, чтоб пальцы внезапно не закончились у бойцов после полугода тренировок. Нет очков – нет желания бить по пальцам. Ни у кого, кроме Чайкина. Вот ты недоразумение. Ладушки, всяко бывает.
– В медпункт пойдешь?
– С такой ерундой? Холодный компресс вначале, теплый потом. И еще, всех касается: ушибы и гематомы лучше всего лечить гепариновой мазью, в аптеках бывает. Только врачи про нее молчат почему-то. Если нет, то можно брать настойку бодяги. Слышали выражение «развели бодягу»? Это про нее.
Это звоночек. Травмы бывали, куда без них? Но пока несерьезные. Надо еще раз жестко инструктировать физкультурника – стальные мечи только третьему году обучения в школе. А по обучению взрослых парней надо думать. Или рано?
«Нет, папуля, не надо меня везти на вокзал, сам дойду!» – по ночи полчаса с маленькой сумкой в моем сегодняшнем возрасте не проблема. А ему еще в гараж тащиться за машиной. Стоп! У нас еще нет гаража. И не факт, что будет. Нет смысла строиться, если решим переезжать. Уговорил, поеду на машине, зря покупали что ли? Время пять утра, темнота кромешная, дождик накрапывает. До Москвы двести километров, не добираться пять часов с пересадкой на пригородных – очень неудобное расписание. А междугородные автобусы так далеко еще не ездят. Не знаю, где как, у нас так. ГДРовского производства дизель-поезд с красивыми дубовыми лавками уже советской рижской электрички, то не беда. Беда, что дубовые лавочки очень уж жесткие. Так не поспишь, эдак не прикорнешь… Мучаюсь и читаю Пушкина. Вроде и школьная программа, и почитать приятно. Редкое колдунство знал кучерявый потомок арабов. Столько лет прошло, а язык и стиль письма не устарели. Фет всё, Дюма всё, Достоевский там же. А этот рулит. Ай да Пушкин, ай да сукин сын!
– А кто у нас такой умный? Кто Пушкина читает, манную кашу кто кушает? – для разнообразия передо мной нарисовался не Онегин, а двое совершенно незнакомых юношей ПТУшной наружности. Постарше и покрупнее, но не особо. Наверняка, в шахматы я бы обоих завалил. Но шахмат нет. И нет смысла ускорять развязку, еще до пересадки полтора часа ехать. Зато, есть чем убить скуку. Скука, ты понял! Ты не жилец, скука!
– Мы знакомы, молодые люди? Не припоминаю.
– А вот сейчас и познакомимся! Кто такой, чего везешь? Чем делиться будешь с новыми друзьями? – Один напротив, второй слева подсел вплотную, прессуют меня до дрожи в коленках. А сумка справа у стеночки под окошком.
– Давайте поищем ответ на ваш первый вопрос. Жору Милославского знаете?
– И что? Ну знаем. Тебе-то он кто?
– А он вас не знает. Я вас не знаю! Я Жорж Милославский. Теперь закроем второй вопрос – говорю спокойно, двигаюсь плавно. Левой рукой обнял нового друга за шею и наклонил к своим коленям. Упер в горло отвертку – О! Я везу с собой отверточку! Узенькую такую, такой в телевизоре копаться удобно. Дружище, чувствуешь как удобно. Кровянка не потекла еще?
– Хорош! Сдурел что ли! Э-э, отпусти его! Ты ж горло пропорешь!
– Дружок, что за «Э-э»? Я представился вам.
– Мы поняли, поняли уже, Жорж отпусти меняаа – скулило из-под руки.
– Станция Настасьино – подключился к диалогу машинист по радио.
– Что ты говоришь! Сегодня все так и рвутся пообщаться со мной. Вставай, безымянный друг, ты выходишь в Настасьино. Можете до пионерлагеря прогуляться, вам по возрасту там самое оно.
– Там закрыто!
– Тогда так погуляете. – я тащил хулигана и краем глаза контролировал второго, у которого не было отвертки, упертой в горло. На всякий случай. Хотя сейчас хулиганьё в массе еще мелкозубое, поворачиваться спиной к ним не надо. – Выходи в тамбур и двери придержи. А то другану нашему уши расплющит или глаза вылетят.
– Осторожно, двери открываются!
– Ты правда нас выкинешь? Ты сдурел?
– Просто попугаю, ребятки. Или нет! Первый пошел! – выкинул паренька на низкую платформу, неудачно упал. – Второй, сам пойдешь или помочь?
– Сам! Сукааа, мы еще встретимся.
Когда выкидываешь людей из электрички, важно подгадать момент, чтоб у них не оставалось времени забежать в другой вагон. Или уронить покрепче на платформу. В идеале совместить оба фактора.
– Что вы себе позволяете? Вы должны были сдать хулиганов в милицию, а не устраивать самосуд.
– Вы! Вы почему не вмешались и не помогли мне их задержать?
– Что я? Я женщина! Я не обязана!
– Прежде всего вы советский человек. И как советский человек вы должны были прийти на помощь подростку, на которого напали хулиганы. Как вам не стыдно!
– Ты что себе позволяешь, ты как со старшими разговариваешь!
– Мне стыдно за вас, вы бессовестная нахалка, которая лезет с советами тогда, когда хулиганов уже выкинули из поезда. Я думаю, нам надо на станции пойти в отделение. Там мы дадим показания, составят протокол, и я приложу все усилия, чтоб на место вашей работы направили определение вашим действиям.
– Мне некогда по милициям ходить! Мне на работу надо. – тетка очень быстро собрала сумки и перешла в другой вагон.
С кем приходится коммунизм строить… Светлое здание, строящееся дендро-фекальным методом пока никак не сияло и высоко не поднялось. А Хрущев обещал закончить стройку к восьмидесятому году. Строительство хрустального замка затягивается, планы летят как утки в теплые страны – клином.
Павелецкий вокзал встретил разрухой и строительными ограждениями, его еще долго будут перестраивать, точнее строить заново. Новое здание будет не точной копией старого, а скорее фантазией по мотивам. Пришлось сначала обойти стройку, а потом ходить, махать и прыгать, пока меня разглядели встречающие.
Серая Москва восьмидесятых осенью становится вдвойне унылой. Чтоб не чувствовать этого, нужно быть выпивши или кататься по городу под землей и исключительно в центре. Окраинные станции отделаны тем же кафелем, что и общественные туалеты по тем же эскизам. А еще по Москве можно кататься в машине, тогда легче смириться с серостью. Сера «Волга» подчеркивает статус перевозимого седалища: уже «Волга», еще не черная. Интересно, за кем закреплена? Скорее всего за организацией, а не личная. А мне что, меня везет, и ладно. Как большой не стал проситься на переднее сиденье, а сел сзади с Онегиным. Сижу смотрю в окошко. Подсветка зданий отсутствует, праздничная иллюминация к седьмому ноября еще не включена. Да и она считается праздничной только ввиду отсутствия другой. Зимой столица лучше, зимой она белая. Снег убирают только с проезжей части, все остальные поверхности белеют снегом, ну тротуары в центре чуток чистят, но не до асфальта. А зима еще далеко, месяц жить до снега. От Павелецкого до Манежа на машине пятнадцать минут с учетом светофора, пробки еще не изобрели.
– Как доехал?
– Нормально, отвертка с собой. Не молоток, но тоже хорошо.
– Что, опять с приключениями?
– Почему опять?
– Ну если вспомнить, как ты автобус поджег, как отдельное купе организовал на двоих…
– Я не поджигал автобус.
– Угу. Одного не пойму, я же в том автобусе ехал, как не заметил?
– Вы как руководитель вперед смотрели, а всё безобразие творилось в оставленном квадрате.
– Безобразие, это точно. Кто не уехал, потом долго смеялись. «Паровозу вслед, говорит, машите…» Ты понимаешь, в каком свете меня выставил?
– В каком?
– Возвращаюсь, Школа на ушах, подколоть всякий норовит, а я ни вообще не понимаю, о чем речь. Там народ, когда разобрался, смеялся еще пуще. Прошу как человека, в Манеже веди себя тихо, ничего не выкинь.
– Там много выставок будет одновременно?
– Понятия не имею, но точно не одна наша? – хм, он уже говорит «наша», коготок увяз, всей птичке пропасть.
– Жора, у тебя реально был инцидент в пути? Не всплывет потом ничего, никто не пострадал?
– Один юноша вообще не пострадал, сам из вагона на промежуточной станции вышел, а второго я выкинул, высоте небольшая. Максимум ушибы.
– Чего они хотели?
– Приключений. Главное, я им представился, а они сначала не поверили.
– Чему не поверили?
– Что я Жорж Милославский. Кто меня не видел в городе, думают, я постарше и покрупнее.
– У тебя что, в городе своя секта?
– Ну типа того.
– Какой змея мы пригрель на свой волосатый грудь!
– А можно, я пригреюсь на другой грудь? Не волосатый и более выраженный?
– Милославский, тебе не рано?
– Самый поганый период. Так уже поздно, а эдак еще рано.
– Приехали, философ! Официально открытие в одиннадцать, но мы же с приглашениями, личные гости хозяина выставки.
– Как я понял, комсомол над ней шефствует? Тогда еще вопрос, кто хозяин выставки.
– В корень зришь, Жорж! Ты даже не представляешь, во что я окунулся с этим кураторством. Илья планировал обычную эстетскую серию снимков для бомонда. А тут влезли мы…
– … в подкованных сапогах.
– Да, в подкованных сапогах. И вместо обнаженки с кольчугами полезла история с патриотическим посылом. Родимцев сначала нос воротил, а потом сам проникся. Он еще нам потом спасибо скажет.
Экспозиционный зал уже был наполнен голосами каких-то людей. Причем одни еще что-то поправляли и переставляли, а другие уже настраивались на тусовку. На стене прочел название выставки «В поисках времени». Как положено у художников обо всем и ни о чем. Название не должно навязывать авторский взгляд на произведение, а дать возможность зрителю самому понять… Тьфу на вас! Нарисовал корову на лугу – напиши «Корова на лугу». Это у людей. А у художника это может и не корова, а общество бессмысленного потребления или мать-природа. При чем тут корова, вообще? И мне вот еще какой момент непонятен: что тут делает королева Елизавета Вторая Английская? Неужели статус мероприятия настолько высок? А я как идиот без смокинга в рабочих штанах. Её Величество неодобрительно посмотрела на мои джинсы, но промолчала. Проверила у нас приглашения и пустила в зал. Оказывается, она тут подрабатывает, когда не правит. А губы-то поджала, а презрением окатила, словно я в ея дворце, а не она в Стране Советов.