Аномальные явления
- -
- 100%
- +
…И все же это кончилось, кончилось столь же внезапно, как и началось. Краски вернулись и на горизонт и на лес вдали, да и земля снова стала бурой. Вернулся черный танк и даже равнодушные облака вернулись на синее небо. Куда-то исчезли расползающиеся по горизонту цвета и исчезло страшное "ничто" на месте неба. Вселенная, в своем неведомом неизмеряемом измерении, развернулась и снова стала бесконечной. Как будто ничего и не было, не было подтекающего горизонта, исчезнувшего неба и бездны. Но ведь были же, они несомненно были, эти бесконечные мгновения ужаса. Так чем же, во имя всего святого, это было? Можно ли вообще дать имя тому, что не укладывается в известный тебе жалкий набор терминов? Наверное, разумнее будет не думать и убедить себя, что ничего и не было, и все, что ты видел, это не более чем результаты контузии после удара проклятым "Буратино". Не получится, понял он, слишком уж реалистично выглядело расползание реальности и жуткое "ничто" вместо неба. Это же готовый оксюморон: "реалистичное исчезновение реальности" и все же, как многие другие оксюмороны, он был самым точным определением того, что произошло. Поэтому я не смогу выдернуть виденное из долговременной памяти и забыть, как ночной кошмар. Значит, с этим мне придется жить, еще даже не представляю как. Наверное надо найти людей, хоть каких-нибудь людей, и начать говорить, обязательно говорить. Ты уже никогда не сможешь забыть ужас стекающей в никуда реальности, но ты можешь попробовать облечь его в слова, приручить, сделать послушным или, хотя бы, не таким страшным. И он пошел искать живых.
Живых не было. На поле вообще ничего не было, ни живых людей, ни мертвых тел. Ведь не считать же телами или даже частями тел те обрывки обмундирования, наполненные плотью, которые щедрая южная земля уже милосердно пытается вобрать в себя. Нет, смотреть на это не следовало. Он прислушался. Сзади, со стороны поселка звенела натянутая до предела тишина, а от синеющего за полем леса слышались голоса: не то крики, не то стоны. Он пошел на эти звуки жизни, не успев подумать, что его могут встретить автоматной очередью. Впрочем нет, эта мысль все же появилась, повертелась в мозгу и исчезла, загнанная обратно в подсознание. Все что угодно, думал он, пусть даже очередь в лицо, лишь бы не эта мертвая тишина. За полем, в воронке от снаряда на краю леса он увидел первого человека. Воронка был залита водой и оттуда смотрелa голова с неопределенным выражением глаз на черном не то от маскировочной краски, не то от копоти лице. Человек в воде поднялся на локтях и стал виден трезубец на нарукавной нашивке.
– Будешь стрелять?! – прохрипел человек с трезубцем на рукаве, медленно выбираясь из воронки и не отводя взгляда от чего-то на уровне груди Вадима.
Только тут Вадим заметил, что держит огромный черный пистолет. Такие пистолеты неизвестной ему марки были в ходу у наемников, у Вадима же его отродясь не было. Ему выдали обычный автомат с напрочь стертым лаком деревянного приклада, который сейчас лежал где-то под слоями земли, тел и обломков. А вот теперь он судорожно сжимал в левой руке (почему в левой!?) это неизвестно откуда взявшееся чужое оружие. Брезгливо, как ядовитую тварь, Вадим отбросил его в сторону. Упав в лужу, пистолет неожиданно выстрелил с противным, чавкающим звуком. Барабанные перепонки еще не оправились от контузии и выстрел прозвучал глухо, как сквозь вату, но инстинкты сработали быстрее разума и Вадим плюхнулся в воронку, от страха закрыв глаза. Рядом с ним в лужу упал еще кто-то и пришлось открыть глаза, хотя делать это очень не хотелось. Оказалось, что Вадим уткнулся носом в трезубец на нашивке. Надо было повернуть голову и, сделав это, он увидел ярко-серые глаза на заляпанном грязью лице. Глаза смотрели испуганно.
– С п-предохранителя с-снял, г-гавнюк! – прошипел незнакомец, заикаясь.
– Не знаю… Может быть… – выдавил Вадим и добавил – Извините…
Было совершенно непонятно, зачем он извиняется и почему надо извиняться перед тем, кто шел убивать тебя минуту назад.
– Ты в-видел? – спросил человек с трезубцем, по прежнему заикаясь.
– В-видел – теперь наступила очередь Вадима заикаться.
– И что?
Невразумительный по форме, вопрос был совершенно понятен. Но ответа на него у Вадима не было. У него вообще сейчас не было ответов, да и быть не могло, потому что в голове был полный мрак: ни мыслей, ни чувств.
– Тебя как зовут? – новый вопрос прозвучал неожиданно.
– Вадим…
Он ответил машинально, как отвечают случайному попутчику в поезде.
– А я Богдан!
Вадим чуть было не сказал "очень приятно" и обалдело уставился на собеседника. Но тот не смотрел на него. Он смотрел в небо, в котором уже ничего не было кроме лениво проплывающих рваных облаков.
– Вадим, что это было?
– Не знаю!
– Это был… – Богдан запнулся и нехотя выдавил из себя – …Бог?
– Не знаю – повторил Вадим.
Но он уже знал: то ли догадывался, то ли чувствовал каким-то верхним чутьем астрофизика, понимал все или почти все, еще не будучи в состоянии объяснить. И это понимание зудело, сжигало мозги, рвалось наружу. Его, это понимание, надо было немедленно выплеснуть и он выплеснул его на соседа по воронке. По прежнему лежа в подернутой кровью и мазутом луже, Вадим заорал:
– Это был разрыв, чертов разрыв реальности! Она не выдержала этого блядства! Нашего с тобой блядства, Богдан! Она треснула и разошлась по швам.
– Не-а! – закричал Богдан неожиданно тонким голосом – Ты не… Ты все врешь, да?
Какое-то время они лежали молча. Ты же хотел найти людей, думал Вадим, ты же хотел поговорить. Ну вот ты и нашел человека. Говори! Но Богдан первым нарушил молчание:
– И что теперь?
Что он хотел сказать? То, что теперь все будет иначе? Или то, что все изменилось и как раньше уже не будет? Этих слов не прозвучало, но они были где-то там, в повисшем, как ожидание, молчании. И снова заговорил Богдан:
– Вставай!
Сам он уже выбрался из воронки и сейчас протягивал руку Вадиму.
– Вставай! – повторил он – Надо идти.
Куда идти? Зачем идти? Но эти вопросы следовало отбросить, как несущественные. Действительно, надо было что-то делать и куда-то двигаться, куда угодно, лишь бы не лежать в этой луже и вспоминать, как небо стало "ничем". Богдан еще недавно был врагом и шел убивать его, Вадима, но сейчас Вадим не раздумывая судорожно ухватился за протянутую руку и вылез из воронки. Теперь они шли по границе выжженного объемным взрывом перелеска и заново вспаханной этим же взрывом пашни. Они шли спотыкаясь о мертвые тела и помогая подняться немногим уцелевшим. Некоторые шарахались при виде триколора у него на рукаве, но ничего не говорили и лишь молча провожали взглядом их с Богданом. Лишь один из них, увидев его трехцветную нашивку, затрясся в припадке:
– Это вы! Вы! Ваша работа! Вы-ы!
Человек без каски, с грязной от копоти лысиной стоял на коленях и казалось, что он воет как волк на луну. Впрочем, он действительно выл.
– Вы-ы!
– Заткнись, идиот! – проворчал Богдан.
Не останавливаясь, он заехал завывающему человеку по затылку, сбросив его в грязь. Вой неожиданно затих, как отрезало. Вадим рывком поднял лысого на ноги и попытался стряхнуть налипшие на него комья грязи.
– Вы-ы… – тихо провыл тот.
– Мы – покорно согласился Вадим.
Другой человек, с ног до головы заляпанный грязью так, что невозможно было понять к какой из двух армий он принадлежит, расстреливал небо короткими очередями. На давних армейских сборах, в полузабытой прошлой жизни, Вадима тоже учили стрелять так: аккуратно и экономно, строго по три выстрела в каждой скупой очереди. Наверное и заляпанного грязью человека тоже этому научили. Поэтому он методично выстреливал строго по три патрона, десять коротких очередей, а потом тянулся за очередной обоймой. Его никто не останавливал, на него никто не обращал внимания. Вот глухо щелкнул боек: кончились патроны в последнем магазине. Но грязный человек все продолжал и продолжал передергивать затвор и спускать курок своего разряженного оружия. Проходя быстрым шагом мимо, Богдан отвернулся, а вот Вадим неосторожно заглянул в глаза стрелку и в ужасе отпрянул, потому что глаза были пусты и бессмысленны: человек был безумен. А Богдан все шел и шел и можно было предположить, что он тоже сошел с ума. И все же Вадим молча шел за ним следом, потому что стоять на месте было страшнее.
Наконец Богдан остановился. Они стояли над небольшим распадком, закрытом от начинающего завывать ветра. Ветер нес гарь, копоть и запахи, которые не хотелось обонять и которые мешали думать. Но внизу ветра не было и они спустились вниз. Хотя от очередного "Буратины" это не спасет, подумал Вадим и тут же прогнал неправильную мысль. К ним начали подходить немногие уцелевшие, обожженные, в ободранном обмундировании, окровавленные, но живые. Подошли двое. У одного на нашивке был триколор, у другого виднелись лишь следы ниток. Появился один сине-желтый. Потом еше двое. Оружия не было ни у кого. Они молча смотрели на Богдана, который привел их сюда и на Вадима, которого тоже принимали за лидера.
– Скажите… – тихо и жалобно произнес один из них – …Скажите пожалуйста, что этого не было! Ведь не было же? Не было?
– Было! – ответил Вадим.
Он хотел сказать мягко, а получилось жестко и категорично. Ему было жалко этих людей, жалко Богдана и очень жалко самого себя. Но жалость была бессмысленна, ей сейчас не было места, и он повторил:
– Было!
– Было! – подтвердил Богдан и добавил – Идемте! Надо идти.
И снова никто не спросил: "Куда?", не возмутился, не начал качать права, не поинтересовался, по какому праву этот человек отдает команды. Когда они вышли из распадка, ветер снова набросился на них, швыряя им в лицо запах сгоревшей химии, крови и человеческой плоти. Чья-та ладонь коснулась ладони Вадима, жесткие пальцы крепко, до судороги, сжали его пальцы. Вадим не повернул головы и не вздрогнул. Да, так правильно, так легче, но все же стоит посмотреть на того, с кем ты пойдешь рука об руку. Оказалось, что это молодой парень с огромной ссадиной на подбородке и полу-оторванным правым ухом, на котором запеклась кровь. Парень неуверенно улыбнулся и задержал взгляд на триколоре у Вадима на нашивке. Его глаза раскрылись в непомерном удивлении, пальцы, сжавшие ладонь Вадима, вздрогнули, ослабли и вдруг сжали ее еще сильнее.
– Идем, что ли? – послышался неуверенный голос Богдана где-то справа.
Еще некоторое время они стояли неподвижно, а потом медленно и осторожно двинулись вперед. Они шли, взявшись за руки, цепочка смертельно напуганных существ, держащиеся друг за друга, чтобы не было так страшно.
Глава II. Об отличие человека от козы
Реальность – это иллюзия, вызываемая отсутствием алкоголя
Норман Фредерик Симпсон
Центр Харькова еще не полностью восстановили и смотреть на это было больно. Можно многократно и очень убедительно доказывать и себе и другим, что ты был лишь винтиком в огромной машине и виновата именно она, машина, а не ты, винтик. Впрочем, доказывать другим он и не пытался, но и себе доказать не получалось, несмотря на всю твердокаменность аргументов. Наверное, в этих очень убедительных аргументах все же чего-то не хватало или же всю их твердокаменность перевешивал некий контраргумент, озвучить который он никогда бы не решился, но в существовании которого не сомневался. Когда друзья, родственники или случайные знакомые, распаляясь, но почему-то пряча глаза, страстно доказывали свою невиновность, он предпочитал помалкивать. Леся тоже помалкивала, но иногда ему казалось, что он ловит ее укоризненный взгляд. На самом же деле взгляд был ласковым и любящим, и никакого укоризненного взгляда, разумеется не было, а укоризненно глядело на него его собственное интуитивно-подсознательное. Он это прекрасно понимал, но все равно злился на Лесю. Она это замечала (она вообще все замечала) и отвечала ему виноватым взглядом своих красивых серо-зеленых глаз, хотя именно она и не была ни в чем виновата. О том, что он пережил на фронте, они никогда не говорили, это стало запретной темой. Припомнилось, что отец никогда не рассказывал об Афгане, а прадед, если верить тому же отцу, тоже помалкивал о своей войне, которую называл Отечественной. Только увидев изнанку войны своими собственными глазами, он догадался о причине их молчания. Ему например хватило и одного дня на фронте, чтобы тема военных подвигов стала для него непроизносимой.
Не рассказал он Лесе и о самом главном, о разрыве реальности. Он вообще не говорил об этом ни с кем, за исключением Богдана. Впрочем, с Богданом он только собирался обсуждать эту тему и именно поэтому оказался в послевоенном Харькове. Непонятно, как Богдан нашел его и столь же непонятно было о чем у них может пойти разговор, но на вопрос по телефону: "Ты можешь приехать? Надо поговорить!", он не задумываясь ответил: "Приеду!" И вот теперь он стоит на краю покрытой воронками Площади Свободы и рассматривает то, что осталось от знаменитого здания Госпрома. Дорога оказалась нелегкой: прямых рейсов не было, как не было их впрочем и перед войной, и ему пришлось несколько часов ждать пересадки в огромном стамбульском аэропорту. Поэтому он не выспался и очень хотел есть: цены стамбульского аэропорта "кусались" – пришлось экономить. Из окна троллейбуса он заметил, что на Сумской уже открылись недорогие послевоенные кафе, но зайти туда было выше его сил, ведь там придется говорить по-русски. Конечно, этот язык здесь знает каждый, а многие, очень многие, даже говорят на нем дома. Но с начала войны, а точнее, с начала обстрела города, харьковчане стыдятся прилюдно говорить на этом языке. Нет уж, увольте, ему хватило и обмена парой слов с пограничниками в аэропорту. Сами фразы не запомнились, зато в памяти четко отпечатались каменные лица и брезгливо поджатые губы: гости из России появлялись здесь нечасто и желанными давно уже не были.
Впервые он побывал в Харькове много лет назад, будучи еще студентом. Их компания тогда славно провела время на море в Алуште и, оставшись без копейки денег, пробиралась домой на электричках зайцами. Здесь, в старой столице им удалось подработать на разгрузке вагонов и до Питера они уже ехали с шиком в купейном вагоне. В городе они тогда не увидели ничего кроме дебаркадеров товарной станции. и на многие годы Харьков остался для него нагромождением грязных вагонов, переплетением рельсовых путей и промозглостью рабочей душевой. Побывавшие здесь до войны, рассказывали о зелени парков, чудесных переулках, вьющихся к реке, неожиданно забавных памятниках и уютных ресторанчиках на Сумской. Ничего этого он не заметил, трясясь в троллейбусе от сверкающего свежими заплатами здания аэровокзала: в глаза бросались лишь разрушенные пятиэтажки пригородов, заложенные фанерой окна домов, да обилие строительных лесов. И вот сейчас…
Главная площадь города, некогда считавшаяся самой большой в Европе, выглядит неважно и даже кажется меньше, она скукожилась. Университет вроде бы не пострадал и кое-где в здании уже вставили стекла, но глаза многих окон еще смотрят на площадь слепой фанерой. А вот правого фасада Госпрома больше нет и обрубки воздушных мостов торчат безобразными обломками арматуры. Да и сама площадь расчищена лишь наполовину, а на другую половину обезображена воронками, завалами битого асфальта и брусчатки. Наверное Богдан, назначив мне такое место встречи, хотел чтобы я увидел и устыдился, подумал Вадим. Ну что-ж, пожалуйста, я увидел и устыдился. Но где же он? Вроде бы договорились встретиться у выхода из метро.
– Привет! – прозвучало за спиной.
Вадим резко обернулся и поймал себя на том, что не знает, как здороваться с Богданом. Надо бы протянуть руку… Но захочет ли он? Черт побери, что ты несешь! Ведь там, в выжженном "Буратиной" лесу, он первый протянул тебе руку. К черту все сомнения! …Рукопожатие у Богдана оказалось резким, но не нарочито грубым. Первым делом он испытующе посмотрел на Вадима:
– Нам надо поговорить…
Это уже прозвучало по телефону и Вадим лишь пожал плечами: надо так надо.
– Я бы тебя сводил в какое-нибудь вкусное место, но ты же знаешь, у нас сейчас многое по карточкам.
– Не надо вкусного места – Вадим поморщился.
Он хотел пояснить, что во "вкусном месте" их разговор по-русски будет звучать диссонансом и вызывать косые взгляды, а ему только этого и не хватало. Но Богдану ничего объяснять не понадобилось.
– К тому же – хмуро пробормотал он – Нам там будет неуютно разговаривать.
– Понятно…
– Ты это… не надо… дай нам хотя бы пару-тройку лет, чтобы отойти… Ну, ты понимаешь?
В голосе звучали виновато-просительные нотки, было совершенно непонятно, за что он извиняется и все это было совершенно неправильно: и извинительный тон Богдана и его виноватый вид.
– Чушь! – чуть ли не выкрикнул Вадим – Я и сам не хочу!
В глазах Богдана появилось что-то среднее между пониманием и облегчением.
– Тогда может поедем ко мне? Жена у родителей в Одессе, дети с ней. Там нам никто не помешает.
Оказалось, что Богдан живет на втором, деревянном этаже старого дома, где-то на окраине. Они долго добирались туда вначале на метро, а потом на совершенно питерского вида трамвае. Всю дорогу они молчали: Вадим не хотел говорить по-русски в общественном транспорте, а о чем думал Богдан, осталось неизвестным. Только перед домом, показывая на окна второго этажа, Богдан сказал:
– Это не наша квартира, а свояка. Здесь, в Новожаново почти ничего не падало, наверное не имело смысла тратить ракеты на местность с неплотной застройкой. А вот нашу квартиру в Алексеевке разнесло по кирпичику. Хорошо что мои были в бомбоубежище.
Богдан произносит это ровным, нарочито безэмоциональным тоном. Наверное он не хочет, чтобы в его голосе прозвучал упрек, не хочет обидеть Вадима. Получается у него из рук вон плохо, но Вадим молчит, да и нечего ему сказать. Вот они молча поднимаются по скрипучей лестнице, входят в скромно обставленную квартиру. Богдан включает чайник, достает чашки, варенье, сыр, крекеры, полузасохшие бублики. Это выглядит очень мило, но Вадим уже не ощущает ни жажды, ни голода. Все, чего он хочет, это побыстрее начать разговор, закончить его и улететь обратно в Стамбул, в Европу, куда угодно, только бы не видеть эти черные подпалины на белых пятиэтажках и фанерные окна. Богдан это понимает и торопливо начинает:
– Что ты думаешь по тому поводу?
Можно, конечно, ехидно поинтересоваться какой именно повод у Богдана "тот", потянуть время. Но это будет выглядеть донельзя глупо, да и время тянуть незачем. Но как трудно подобрать слова, ну нету их, не придумали еще подходящие слова. А не об этом ли ты размышлял все последние месяцы? С трудом выдавилось бесполезное:
– Это был разрыв реальности…
– Ты уже это говорил, помнишь?
Он действительно произносил это слова много дней назад там, на выжженной термобарическими снарядами земле.
– Ты знаешь, что это такое? Почему оно случилось?
– Слишком много вопросов, Богдан… На второй вопрос ответить легче – Вадим криво усмехнулся – Наша добрая реальность… Впрочем, можешь назвать ее как хочешь, например мирозданием… Она ведь, похоже, зависит от нас, от того, что мы творим. Реальность, думается мне, это весьма тонкая материя. Ну, а где тонко, там, как ты знаешь и… Что?
– Рвется! – это прозвучало мрачно.
– Вот именно! И мы сами ее рвем, эту нашу реальность, рвем ракетами, рвем штыками, рвем черт-те чем. Вот она и не выдержала в тот день.
– И что?
– А то самое! Вот мы говорим "социальная язва" и думаем, что это аллегория. А ведь язва может и прободеть и еще неизвестно как это отразится на мироздании. Впрочем, почему же неизвестно? Ведь ты уже видел язву на теле реальности. Видел, скажи? Видел?
– Ну, предположим, видел! Так ты хочешь сказать, что это мы…?
– А то кто же?
– Но как же так, Вадик? – на лице Богдана застыло недоумение – Как же так?
Его лицо пошло волнами и недоумение на нем сменилось на какую-то детскую обиду. Как у того убитого наемника в траншее, невольно подумалось Вадиму.
– Вы же пришли на нашу землю, ведь верно? Не мы к вам, а вы к нам, верно? Ведь пришли же?
Он настаивал на ответе и Вадим согласно кивнул:
– Пришли!
– Так за что же нам? Нам-то за что?
Вадим вдруг расхохотался, задергался в неестественном, истеричном смехе. Да это и была истерика. Богдан понял и не обиделся.
– Ладно тебе! Перестань! – проворчал он – Но я все ж никак не пойму…
– Да, что тут понимать! – проорал Вадим – Ему все это по барабану!
И, уже остывая, добавил:
– Все равно ему! Все равно!
– Кому?
– Мирозданию… Реальности… Можешь называть как хочешь. Хоть Богом, хоть Дьяволом, это ничего не меняет. Да, я вламываюсь на твою землю, а ты ее защищаешь, но делаем мы это одинаково… Одинаково мерзко. Методы ведь у нас одинаковые, а других-то у нас и нет. Поэтому оно… это мироздание… ему все равно. Ты понимаешь?
– Так ведь нечестно! – это прозвучало у Богдана совсем по-детски.
– Наверное. А когда жизнь поступала с нами честно? Последнее время я что-то такого не припомню.
На это Богдан не решился возразить и над столом повисло молчание, лишь звенят ложечки в чашках, пока хозяин наливает чай.
– Только не надо, пожалуйста, вскидываться на сравнение, кажущиеся тебе кощунственными, ладно? – продолжает Вадим – Боюсь что мы тогда снова придем к дилемме нравственности средств, а это тупик. И стоит тот выбор более перед защищающими себя, чем перед нападающими, потому что защищающиеся крайними средствами звереют, а защищающиеся высоконравственными путями – погибают. Ты понимаешь?
– Ну ладно… – Богдан отложил надкусанный крекер – …Ладно, пусть мы сами… Но что же такое этот твой разрыв реальности?
– Ты знаешь, что такое дополненная реальность?
– Да, вроде бы… – голос Богдана звучит неуверенно.
– Дополненная реальность это технология, которая добавляет виртуальные объекты в реальный мир через устройства, такие как, скажем, смартфоны. Вот тебе простой пример: проекция боевой обстановки на лобовое стекло в кокпите штурмовика. Впрочем, сейчас такое можно увидеть и в некоторых автомобилях. Но лучше вернемся к кабине самолета. Его пилот видит самолеты противника в виде иконок и подобную чушь, то есть виртуальные прибабахи, но при этом видит и то, что за стеклом, то есть реальность. Все это совмещается у него в мозгу и создает общую картину, где мозг не сразу способен отличить то что спроецировано, от того, что есть на самом деле.
– Ты это к чему?
– Погоди… Может тебе приходилось пользоваться видео-переводчиком на смартфоне?
– Хм… Ты это про такую забавную программку, что фотографирует объявления и переводит их на твой язык? Ну да, мы ей пользовались в Дрездене. Перед войной было много дешевых чартеров в Европу прямо из Харькова и как-то раз мы завалились всей семьей в Германию.
На расслабленном лице Богдана медленно расплывается улыбка, глаза полузакрыты. Он вспоминает. А на Вадима наваливается тоска. Как хорошо, думает он, что его жена и дети живы. Случись с ними что-нибудь и вряд ли мы бы с ним так мирно сидели здесь. Богдан открывает глаза:
– Там в парке мы увидели множество табличек, начинающихся словом "верботтен", а что именно "верботтен", непонятно. Ты наводишь телефон на такой текст, программа переводит его на русский или украинский, заменяя оригинальный текст на переведенный и на экране кажется, что объявление всегда было написано на твоем языке. Сразу все становится понятным и ты немедленно становишься законопослушным туристом. Ты это имел ввиду?
– Вот именно! А теперь, представь себе, что на тебе очки дополненной реальности с таким-же переводчиком. Тогда, если графика хороша, ты в какой-то момент забудешь о переводчике и тебе будет казаться, что в Дрездене все объявления изначально были написаны по-украински. Понял?
– Еще не совсем…
– Ну после… м-м.. после того случая… Я подумал, а что если все мы носим такие очки? Они невидимы, эти очки, и не даны нам в ощущениях, но они есть. И то, что мы видим, это наложение чего-то там на реальность, а не реальность в чистом виде.
– Ни хрена себе! Так ты думаешь…?
– Да! С нас на какое-то время сняли эти очки. Даже не сняли, а слегка приподняли на лоб.
Давным-давно у Вадима была близорукость и он носил очки. Позже он сделал операцию и избавился от очков, но до сих пор помнил свои ощущения, когда очки случайно сдвигались на лоб и часть окружающего он видел через края линзы. В зависимости от аберрации он видел предметы то неестественно четкими, то слегка искаженными. Если же очки соскальзывали, то мир становился непонятным: расплывчатым, туманным. И эти ощущения он сейчас, запинаясь на каждом слове, пытается донести до собеседника. Тот долго молчит в задумчивости и Вадим решается поторопить его: