Аномальные явления

– Зачем мы продолжаем эту безнадегу? – осторожно спросил Вадим в один прекрасный день.

Вообще-то разговор происходил вечером во все той же квартире на втором этаже старого дома в Новожаново. Вадим так и остался жить у Богдана и ночевал в гостинной на старом диване с продавленными пружинами. О судьбе богданова свояка он боялся спрашивать и лишь из случайной оговорки Богдана узнал, что тот погиб в Мариуполе в самые первые дни войны. Постепенно Вадим прижился в харьковском рабочем районе и даже рисковал ходить в магазин за колбасой, йогуртами и хлебом.

– Не все так просто, мой любезный друг – подчеркнуто куртуазно начал Богдан – Ты, думаю, не отказался бы решить все кавалерийским наскоком. Я тоже не против, да вот беда – так это не работает, к сожалению. Сейчас мы с тобой пускаем круги по воде в мутном пруду обывательщины. Как ты, надеюсь, заметил, это не те люди, которые нам нужны, но рано или поздно волна дойдет до того, кто готов слушать.

Вадим скептически пожал плечами и приготовился ждать. Прошло еще два дня в бессмысленных на первый взгляд разговорах и человек готовый слушать объявился. Таким персонажем оказался психиатр, но не простой, а светило психиатрии, бывший профессор Санкт-Петербургского университета и академик, отлученный и от кафедры и от Академии за нелицеприятные высказывания о войне. После войны его пригласили обратно, но светило предпочло перебраться в Украину, подобно многим другим: отлученным, восстановленным, но не простившим. Наверное приглашению приехать на встречу с профессором предшествовала непростая интрига, в детали которой Вадима не посвятили. Действительно, надо было сыграть роль не просто поехавшего разумом пациента, а изобразить исключительный клинический случай, представляющий интерес для гуру психиатрии. Но в чем, в чем, а в способностях Богдана у Вадима не было ни малейших сомнений.

Светило психиатрии, профессор Богуславский, жил разумеется в столице и Вадиму наконец представилась возможность увидеть Киев. Столица пострадала от войны значительно меньше многострадального Харькова и, благодаря тому, что психиатр принимал в клинике на Владимирской, им удалось, сделав крюк, проехать в такси по центру города. Знаменитый Майдан у него восхищения не вызвал, зато понравился эклектичный Крещатик, который в эту войну, в отличие от Отечественной, взрывать не понадобилось. На большее у них с Богданом времени не оставалось, потому что профессор славился питерской пунктуальностью и того же ожидал от пациентов и посетителей. Клиника выглядела скромно и мило, мрачных санитаров со смирительными рубашками они не заметили и на прием попали через какие-то полчаса ожидания в очереди.

– Ну-с, друзья излагайте вашу версию событий – неестественно весело предложил им хозяин кабинета, еще не старый ухоженный мужчина без заметных следов профессиональной болезни на лице и в поведении – Итак, о чем пойдет речь?

– Вы наверное уже про нас слышали? – осторожно уточнил Вадим.

– Да, не скрою что кое-какие слухи дошли и до меня.

– Какие именно? Не стесняйтесь, пожалуйста.

– Ну, если вы настаиваете – Богуславский пожал плечами – Речь шла о чем-то вроде всемирной шизофрении. Того и гляди, утверждали эти слухи, разверзнутся небеса! Вы уж простите мне некую толику сарказма.

Богдан посмотрел на Вадима, Вадим – на Богдана и оба подумали об одном и том же. Что им чей-то сарказм! Они-то видели разверзнутые небеса и знают, что это вовсе не метафора. Но какими словами передать это постороннему?

– Что?

Светило не зря считалось светилом: он явно что-то заметил. Его посетители снова переглянулись и, по безмолвному соглашению, рассказ начал Богдан. По мере того как он говорил (Вадим лишь подтверждал его слова кивками головы) выражение лица психиатра менялось. Профессионально-бесстрастное поначалу, оно начало было становиться скептически-скучно-брезгливым, но длилось это совсем недолго. Нечто необычное прозвучало, надо полагать, в рассказе Богдана и какая-то нотка затронула невидимый камертон. Лицо профессора изменилось, стало мягким и беззащитным, как будто он сбросил маску психиатра и стал обычным, заинтересованным и немного испуганным слушателем.

– Что? – в свою очередь удивился Богдан, прервав рассказ на середине.

– Нет-нет, ничего – успокоил его профессор, нервно поглаживая подбородок – Продолжайте, пожалуйста!

Когда рассказ закончился и Богдан замолк, а Вадим позволил себе расслабиться и откинуться на спинку стула, Богуславский еще долго молчал.

– Странная история – профессор изъяснялся выхолощенным русским языком потомственного питерского интеллигента – Полагаю, вас не удивило бы, если бы я в нее не поверил.

– “Если бы”? – вскинулся Вадим на сослагательное наклонение собеседника.

– Не то чтобы я поверил… – казалось он разговаривает с самим собой – Но готов допустить… что… ну, скажем… все не так просто.

– А вот с этого места поподробнее, пожалуйста! – потребовал Богдан.

– Вам, коллега… – на слове “коллега” профессор улыбнулся, показывая, что это всего лишь шутка – …показалось наверное, что я мямлю. Не обольщайтесь… – тут он улыбнулся лукаво – …это я просто задумался. Вспомнилось кое-что.

Несмотря на уверенный, даже преувеличенно уверенный тон психиатра, было заметно что он взволнован.

– Ваш рассказ прекрасно коррелируется с хорошо известной симптоматикой – продолжил он – Агрессии не наблюдается и в таких случаях предлагают медикаментозное лечение и понаблюдаться амбулаторно. Мне бы следовало так и сделать. Вот только…

Он сделал внушительную паузу, то-ли по привычке опытного лектора, то-ли собираясь с мыслями. Посетители молчали и, когда их молчание начало становиться гнетущим, Богуславский снова заговорил:

– Ваш покорный слуга не столько лечащий врач, сколь ученый, если я не обольщаюсь конечно. В свое время мне пришлось изучать массовые психозы, я даже посвятил этой теме несколько лет и… бросил. Да-да, не удивляйтесь, именно бросил. Меня смутило то, что в некоторых случаях поведение участников не укладывалось в статистическую погрешность. Действительно, в любой многотысячной толпе есть определенный, довольно скромный процент людей, не охваченных всеобщей истерией. Такие молчат, слушая крики “Сжечь еретика!”, не тянут руку на общих собраниях, не зигуют на площадях и не бросают камни на стадионах. Они пассивны, разумеется, и всего лишь держат фигу в кармане, но они всегда есть и это совсем неплохо. Однако в тех случаях, которые меня смутили, таких диссидентов не было и наблюдатели, все как один, видели или ощущали одно и то же, что более чем странно для массового психоза. И вот что интересно: необычные случаи сопровождались аномальными явлениями, то есть такими, которые современная наука не в состоянии объяснить. Поэтому она их просто трусливо игнорирует и зачисляет в проявления массового психоза или столь же массовых галлюцинаций…

– Примеры! Приведите нам, пожалуйста, примеры таких необычных массовых явлений – прервал его Вадим.

– Извольте… Самому свежему из примеров нет и ста лет. Во время Первой Ржевской операции два батальона 20-й дивизии РККА после особо жестокого встречного боя покинули позиции и бежали в панике, причем наблюдались многочисленные случаи умственного помешательства. Немногие оставшиеся в своем уме и поспешно расстрелянные по ускоренной процедуре бойцы утверждали, что были свидетелями “расползания неба”. Вам это ничего не напоминает? Вся информация об этом событии была немедленно строго засекречена и осталась таковой даже после распада СССР. Странно, не правда ли? Мне удалось прочитать лишь пару страниц из той засекреченной папки, да и то лишь по счастливой случайности. Упоминались в том отчете и другие странности. Например, бежали в панике и сходили с ума не только солдаты на передовой, но и бойцы заградительных отрядов, что уже не укладывается ни в какую статистическую погрешность. Кроме того, нечто подобное случилось с солдатами из 9-й армии Вермахта и, похоже, в то же самое время и в том же самом месте, вследствие чего немцам не удалось прорваться. Этот отчет, в отличие от советского, был не засекречен, а просто отправлен в архив как недостоверный и утерян. Так как и в этот раз речь шла о массовом помешательстве, отчет Вермахта совершенно случайно обнаружил один мой немецкий коллега, исследовавший подобные случаи. И, наконец, в немецком отчете также упоминается некий “плывущий пейзаж”, если верить переводу. Как вам такое?

– Каково это, Вадим Кириллович, усомниться в собственной исключительности? – Богдан невесело усмехнулся, повернувшись к Вадиму – Оказывается, наш случай лишь один из многих.

– Не знаю как тебе, а мне так полегче стало – отпарировал тот.

Богуславский понимающе кивнул:

– Ну, не так уж много подобных событий знает история. Например, неплохо бы выяснить что именно видели наблюдатели во время наземных испытаний водородной бомбы в прежние времена. Что именно произошло на Бикини и на полигоне “двойка”? Не разверзлись ли и там небеса? Может быть сохранились документы, записи? Но кто же вам такое покажет? Там тоже все засекречено и приходится только гадать. До меня правда доходили некоторые неясные и недостоверные слухи, но я не склонен доверять слухам. Впрочем, вот вам еще одно свидетельство. Во время землетрясение Канто в Японии, когда волны цунами превышали 12 метров, многие свидетели утверждали, что волны “стирают краски неба”. Не знаю, впрочем, имеет ли это отношение к вашему рассказу, но подозреваю, что до смерти напуганным японцам было не до метафор. Также нечто похожее наблюдалось при резне устроенной в средневековом Багдаде монголами. По свидетельству безымянного армянского летописца, именно это… ну, скажем так… явление, а вовсе не смрад от трупов, как принято считать в официальной историографии, заставило войско захватчиков бежать на другой берег Тигра. Но это было слишком давно и я не историк, чтобы профессионально судить о версии того летописца.

– Не считайте нас наивными, профессор – Богдан резко повернулся к психиатру – События событиями, но подозреваю, что у вас есть более веские причины с доверием относиться к нашему рассказу.

– Все верно, есть у меня такие причины – голос профессора зазвучал неожиданно мягко – Вы не первые, кто рассказывает мне о том бое на краю поселка, о налете “Буратино” и о растекании горизонта.

– Вот как?

– Именно так! Вот только те мои пациенты вели себя не слишком адекватно и это еще мягко сказано. Поэтому раньше у меня не было оснований им верить.

– А теперь есть? – не выдержал Вадим – Так вы не будете рефлексы проверять?

– Почему же? Проверю, обязательно проверю. Вы же у меня на приеме. К тому же подозреваю, что у вас есть что подлечить по моей части…

– Есть, как ни быть! – мрачно подтвердил Богдан.

– …Только вот подозреваю, что пришли вы не за этим.

– Не за этим – эхом откликнулся Вадим.

– Хорошо, так чего же вы ожидаете от меня?

Посетители в очередной раз переглянулись и снова отвечать выпало Богдану:

– А вот скажите, профессор, как по вашему следует поступать людям, переживаем такое?

– Можно, к примеру, все забыть… – проворчал Богуславский.

– Не забывается как-то! – это был Вадим.

– …А можно и начать войну с… ну скажем… с ветряными мельницами.

– Неужели все так плохо?

– А чего вы ожидали? – искренне удивился профессор – Вы хоть понимаете, против кого идете?

– Против военно-промышленного комплекса? То есть, против государства?

– О, да! Причем против всех стран одновременно, не исключая враждебных друг другу. Но против вас-то они объединятся, можете не сомневаться. Однако я не об этом.

– А о чем?

– Бог с ним, с этим военно-промышленным комплексом, это еще не самое страшное, друзья мои. Думаю, что дела обстоят много хуже: вы идете против самой природы человека. Объяснения нужны?

– Спасибо, не надо! – хмыкнул Богдан – Получается, что вы нам советуете отступить, забиться в норку и ждать пока снова разверзнутся небеса. Я правильно понял?

– Неправильно!

Богуславский вскочил со стула, стремительно теряя хладнокровие и лоск. Пару минут он молча ходил по кабинету из угла в угол, погруженный в свои мысли и не обращая внимания на посетителей. Те тоже не произнесли ни слова, лишь продолжали следить за мечущимся по кабинету профессором.

– Я занимаюсь не только массовыми психозами – внезапно начал он – Есть еще одна тема, интересующая меня ничуть не меньше. Да что там: только она меня по настоящему и интересует.

Сказав это, он немного успокоился, снова сел на стул и уставился на собеседников оценивающим взглядом, как будто прикидывая, стоит ли с ними откровенничать. Они как будто поменялись ролями: было похоже, что профессор собирается поведать нечто экстраординарное и прикидывает, не кинутся ли его вязать.

– Ладно – решился он наконец – Слушайте…

…Рассказ Богуславского не стал для Вадима откровением. Он и сам думал о чем-то подобном, но никак не мог решиться облечь свои мысли в слова. Ведь для того чтобы понять разрыв реальности следовало объяснить ее не абстрактными понятиями вроде “не выдержала блядства”, а выразить сухими формулами. До формул, впрочем, профессор не додумался, но разумное объяснение дал. Выглядело это примерно следующим образом:

Разные виды энергии, напомнил профессор, могут переходить друг в друга, трансформироваться. Механическое движение становится электрическим током и наоборот. То же самое верно для энергии тепловой, атомной или какой угодно. Почему же энергия социума должна быть исключением, утверждал он. Например, мы говорим: “на него как будто обрушились стены”. А почему “как будто”? Может ли энергия горя перейти в кинетическую? И что такое “сила ненависти”? Только метафора или нечто большее? Может ли она двигать, к примеру, танки? Или вспомните рассказы пилотов, у которых самолет летел еще некоторое время после того, как кончилось горючее? Что держало его в воздухе: неучтенные капли керосина или нечто другое? Но один человек может до обидного мало. В лучшем случае ему удастся разбить несколько кирпичей ребром ладони или согнуть ложку взглядом. Пользы от этого чуть, зато и вреда немного. Иное дело, когда собирается монолитная толпа желающих одного и того же: сжечь еретика, забить камнями богохульника, рассечь надвое броню врага или вогнать четырехгранный штык в шинель ненавистного цвета. Вот тогда количество может перейти в качество и хорошо еще если энергия толпы благополучно трансформируется во что-либо конвенциональное: в жар костра, груду камней, разрубленную кирасу. А что, если эта энергия будет столь велика, что не найдет себе выхода в нашей реальности? Не разрушит ли избыток социальной энергии саму эту реальность?

У Богуславского было еще много подобных вопросов, но ни одного ответа у него не было и, тем более, не было у него ни одной формулы. Формулы, подумал Вадим, это уже моя забота, не ждать же их от профессора психиатрии. Он не имел ни малейшего представления о том, как будет выводить эти формулы, но об этом можно будет подумать позже.

– И что теперь? – задал он не слишком вразумительный вопрос.

Богуславский задумался лишь на пару секунд:

– В долгосрочной перспективе надо заняться лечением “всемирной шизофрении”.

– Всего лишь! – усмехнулся Богдан.

– Это как раз будет самое легкое. Но еще до того следует убедить мир в самом существовании болезни. О, именно в этом и заключается извечная проблема моей профессии. Дело в том, что болезнь болезни рознь. Никто не боится, к примеру, признаться в том, что у него воспаление легких или камни в почках. С гонореей посложнее, но и тут перед врачом не стесняются. А вот попробуйте доказать больному, что у него шизофрения. Боюсь что вам это не удастся, во всяком случае на мой памяти еще ни один шизофреник не признал себя больным и приходилось прибегать к принудительному лечению.

– Интересно, как можно принудительно лечить человечество?

– Как раз эта идея уже возникала неоднократно и была неоднократно опробована разными благодетелями. Не помню, правда, чтобы человечество было им благодарно. Наверное потому, что благодеяния те сопровождались большой кровью. Думаю, эти методы нам не подходят, а других пока не придумали. Вот над этим и придется поработать.

– То есть нам придется объяснять людям что они шизики?

– Вот именно! Это-то и будет самым трудным. Тут нам понадобится… Что?

– Терпение – подсказал Вадим,

– Оно самое, терпения. Много терпения. Чертовски много терпения.