- -
- 100%
- +
© Радецкая (Матвеева) Е., текст, 2019
© «Геликон Плюс», макет, 2019
* * *Наконец солнце прорывает облака и веером рассыпается по долине, вокруг глянец и сверкание бессчетных огней в каплях ночного дождя. А потом облака, словно от солнечного тепла, начинают истаивать, обнажая панораму гор. Внизу рычит, перекатывает валуны и несется со скоростью экспресс-поезда буйная Урубамба – Священная река инков, река Солнца, отражение Млечного пути на Земле.
Буро-ржавая тропа идет вплотную к скале, затем по каменистому косогору, покрытому пучками травы и там-сям растущей опунцией, ныряет в лес, и на обочинах можно встретить дивные, словно из сказки, цветы, похожие на граммофоны, бокалы, кувшинчики, мохнатые звезды, только ни на один из знакомых мне цветков. Я и названия их не знаю. Над цветущим кустарником завис и трепещет колибри размером с бабочку, достает, как шприцем, своим длинным тонким клювом нектар. И вдруг – картошка! Самая обычная, с такими, как у нас, сиреневыми цветками.
На тропе семеро, не считая проводника, который следит за двумя мулами, груженными поклажей, а замыкает шествие собачонка, такие же у нас бегают, беспородные. Наверное, увязалась за проводником. У ручья, бегущего по желобу с гор, делаем недолгий привал. В небе парит какая-то гордая птица. Кондор? Орел? А может, коршун?
Солнце поднимается все выше. Я слышу хор птиц и флейту одинокого пастуха в долине, где кормятся ламы. Мелодия флейты неторопливая, раздумчивая, и если печальная, то чуть-чуть, потому что все, что должно было случиться, – уже случилось.
Улыбнись встречному!
Сказать, что моей матери слон наступил на ухо, значит, ничего не сказать. Он не просто наступил, он потоптался там и даже повалялся. Я и раньше замечала, что многие люди, ухо которых облюбовал слон, очень любят петь. Почему, спрашивается? Непонятно.
Мать с утра заунывно поет: «В жизни раз бывает…» И в этом нет ничего удивительного, сегодня пятнадцатое октября. В этот день рождаются яркие и неординарные личности, такие как Лермонтов, Ницше и Торричелли. Кто-то из античных мудрецов сказал, что природа не терпит пустоты. Оказывается, терпит, Торричелли это доказал, изобретя ртутный барометр. Также в этот выдающийся день родились Вячеслав Бутусов и я.
И вот я выросла и расцвела, как предписано природой, а предписан мне был среднестатистический вариант. В общем, не хуже и не лучше других, хотя тетя Валя, наша родственница из Новгорода, недавно отметила: «Лягушонок превратился в смазливую девицу». Я приняла это как комплимент. Вообще-то я не совсем идиотка, чтобы не замечать, что не уродина. Только почему мне мама об этом никогда не говорила? Она боялась, чтобы я не стала много о себе воображать? По мне лучше воображать, чем мучиться комплексами.
Итак, пятнадцатое октября, суббота. Мне восемнадцать лет. За окном солнце. В этот день случается разное – от слякоти и мокрого снега, до такого благолепия, как сегодня. В природе все пестро, но не ярко, сдержанно: растительность желтовато-розовато-зеленоватая, а дорожки, засыпанные листьями, – сиреневато-палевые. С утра мы со школьной подружкой Танькой Васильевой отправились в кафе и прочли на асфальте надпись: «Улыбнись встречному!»
– Улыбнемся? – спросила Танька.
– Улыбнемся, – ответила я.
И мы стали улыбаться встречным. Они реагировали не одинаково. Одни смотрели на нас, как на дебилок, другие изображали на лице скучно-презрительную мину, а третьи – улыбались! И таких было не так уж мало.
Улыбаться мы перестали, потому что уже не могли сдерживаться и стали хохотать во весь голос.
В маленьком симпатичном кафе мы ели эклеры и запивали рислингом из красивых круглых бокалов, куда поместился бы теннисный мячик. А следующим номером программы была прогулка по Сосновке. Это лесопарк, он недалеко от моего дома, основные деревья – сосны и березы, не вперемежку, а однородными участками – участок корабельного бора, участок берез для любителей Есенина. Я-то бор предпочитаю, в нем всегда солнечно от оранжевых (утром – розовых) стволов сосен. По дороге мы собирали осенние листья: желтые, рыжие, винно-красные. Я нашла ромашки, это последние, даже на вид какие-то усталые.
Потом мы пели. Это привычка у нас с детства такая. Одна запоет, а другая подхватывает. Особенно нас разбирает на природе, на свежем воздухе, где никто не слышит, как мы завываем. После сеанса хорового пения Танька стала рассказывать о парне из их института, об Олеге, с которым она встречается, какой он умный, красивый, хороший, жаль только, что уже на четвертом курсе, и жаль, что он не ленинградец, а мурманчанин, но это и лучше, потому что наши парни нахальные и избалованные, а в провинциальных сохранилось что-то настоящее, надежное. Забодала своими рассказами, признаться, я утомилась. А поскольку у меня не было парня, я стала рассказывать ей про инков.
Инки, южноамериканские индейцы, клевый народ. Я не хочу сказать, что это самый загадочный народ на земле, хотя такой вывод определенно напрашивается. Чего ни коснись – одни загадки, которые никто не разгадал, и, возможно, не разгадает.
Страна инков называлась для нас труднопроизносимо – Тауантинсуйу. Инкские воины захватили окрестные племена и их земли, причем многие и завоевывать не пришлось, они добровольно присоединились. Народы в этой стране говорили на семистах языках и диалектах, но был у них и общий, государственный язык – кечуа. Этим же словом называли себя и сами инки. На тот период Тауантинсуйу была самой большой в мире империей. Она и сегодня удивляет своими размерами, на ее территории находятся шесть стран: Перу, Эквадор, Боливия, Чили, Аргентина и часть Колумбии.
Пятнадцатый век был для Тауантинсуйу временем расцвета, а до заката оставалось совсем немного – чуть меньше столетия, потому что инков завоевали испанские колонизаторы – конкистадоры. Около двухсот испанцев покорили страну с двадцатимиллионным населением, у которой была сильнейшая армия. Как это случилось? Перст судьбы…
Инки построили много крепостей, храмов и дворцов из многоугольных отшлифованных блоков, которые весили сотни тонн и прилегали друг к другу так плотно, что лезвие бритвы между ними не просунуть. В горах, где не было возможностей для земледелия, они создали многоступенчатые орошаемые террасы, проложили шестьдесят тысяч километров дорог через горы, джунгли и долины, а над бурными реками соорудили подвесные мосты. И все это при том, что инки не знали колеса и железа!
– Как же они без колеса и железа? – спросила Танька. Большой заинтересованности в ее голосе я не услышала.
– А вот так! – ответила я. – Я же говорю, это самый загадочный народ.
Мы приблизились к воинскому кладбищу. Будто специально оно пряталось между сосен, пройдешь рядом – не заметишь. Во время войны в Сосновке был аэродром, и тех, кто погиб, хоронили здесь же. Бронзовый коленопреклоненный солдат с приспущенным знаменем, стела для орденоносных героев и простые раковины с фамилиями, всего около пятидесяти. В школе наши классы «а» и «б» шефствовали над кладбищем, ухаживали за могилами, приносили цветы, Девятого мая здесь была обязательная линейка.
Нам с Танькой достался Анатолий Сергеевич Клеонский – «27.04.1920 – 11.01. 1942». Его раковинка в последнем ряду, слева, под деревом. Когда-то на ветки этого и других деревьев привязывали пионерские галстуки, в солнечный ветреный день они трепетали, словно маленькое кладбище охватывало легкое пламя.
Нашего подшефного Толю Клеонского мы не забывали, потому что часто гуляли в Сосновке. Ему не хватило двух с половиной месяцев до двадцати двух лет. Сидя на сухой хвое возле раковинки, мы придумывали ему жизнь. Конечно, Толя мог и не быть летчиком, ведь на аэродроме много всякой работы, здесь служили и механики, и саперы, и связисты, и шоферы, и простые рабочие, которые чистили взлетную полосу. Но мы считали, что он был молодым летчиком, только что окончил летное училище. Женат не был. Возможно, он лежал в госпитале, который был отсюда в полукилометре, и тогда за ним ухаживала моя бабушка, она там работала. Мы знали Толю с пятого класса, и за эти годы он не постарел, а теперь уже и в женихи нам годился бы. Мы про него много всего насочинили. И, кстати, говорили мы здесь не только о нем, а о многом, и тайны свои поверяли друг другу. Атмосфера способствовала.
Я освободила могилу от пыльных искусственных цветов и уложила ковриком цветные листья, а поверх с нарочитой небрежностью, бросила ромашки. Мы присели возле раковины, и я продолжала разливаться соловьем.
– В государстве инков все было отлажено, как хороший механизм…
– Так откуда взялись эти инки? – перебила меня Танька.
– Покрыто мраком неизвестности. История инков была записана, но исчезла. И с письменностью все непонятно. В общем, чего ни коснись, все таинственно и странно. В стране инков было огромное количество золота, ее даже называли Эльдорадо.
– Откуда золото?
– Природное богатство. Откуда его берут? Мыли песок в реках, копали в шахтах. Золотыми пластинами они обшивали стены дворцов, храмов, и даже на одежду нашивали тоненькие золотые пластинки, а вожди и богатеи вставляли в мочки ушей золотые диски. Но золото ценилось само по себе, как солнечный свет. Никто на золото ничего не покупал, потому что торговли не было. И денег, естественно, не было. Нищих и бомжей, представь себе, тоже не было. Все одеты, обуты и накормлены! Каждому – по потребности, от каждого – по способности. Старые, больные и дети у инков не работали (хотя и они, по мере возможности, делали, что могли), но свою долю от урожая получали. Никто не голодал и не холодал. А то, что оставалось, кроме необходимого, убирали в государственные кладовые и не боялись неурожайных лет и чрезвычайных ситуаций.
– У них там что, коммунизм был?
– Нет, коммунизма, конечно, не было… Там существовали правители и работяги, просто соцзащита была на высоком уровне.
– А к чему ты мне все это рассказываешь? – подозрительно спросила Танька.
К чему? К тому, что мне больше не о чем было рассказывать.
– Я собираюсь выучить язык кечуа и поехать в Перу, там сердце инкской цивилизации.
Как-то само собой вылетело, потому что до этой минуты я не собиралась учить язык кечуа и ехать в Перу. То есть поехать я не прочь, но это могло случиться только в заоблачных мечтах.
– Помнишь, давным-давно мы ходили в «Уран» смотреть документальный фильм «Неизвестная Амазонка»?
– Еще бы! Море слез! Кстати, что это ты там разревелась?
– Не знаю. Думаю, душа моя рвалась в Перу, а я понимала, рвись – не рвись, все бесполезно.
– Разве Амазонка в Перу течет?
– Она по разным странам течет. В Перу тоже.
– Ты мне голову не морочь, – сказала Танька. – Ты меня совсем дурой считаешь? Давай колись!
Долго себя упрашивать я не заставила.
– У нас есть один преподаватель, он человек необыкновенный. Его зовут Филипп Александрович. Он настоящий ученый, знает про инков все…
– И ты в него влюблена, – закончила Танька.
– Конечно, нет. Я его и видела всего девять раз…
– И втюрилась. Но ты поосторожнее с преподами. У нас одна девчонка со второго курса закрутила любовь с преподом. И знаешь, чем это кончилось? Ужасным скандалом. Препода разбирали на партсобрании и выписали ему таких кандюлей, что у него случился инфаркт.
Тут мы захохотали, как сумасшедшие.
– А что теперь с преподом, которому выписали?
– Поправился. Будет нам читать «Научный коммунизм», когда дорастем до него.
– Вообще-то тут нет ничего смешного, это не шутки. Смотри, чтобы у твоего ученого тоже инфаркт не случился.
– Болтаешь глупости!
Мама
Прогулка с Танькой – кусочек личного времени, который я выторговала у мамы. Я бы хотела провести день рождения с подружками, но она сказала:
– Сегодня мы останемся вдвоем. Потом будешь делать что хочешь, а сегодня проведи, пожалуйста, вечер с матерью. Нам есть о чем поговорить.
Я догадывалась, о чем. О Викеше, о Викентии Петровиче. И у меня были дурные предчувствия. Но неужели надо портить этими разговорами день рождения?
Теперь она пекла пирог, из кухни доносился вкусный дух и заунывное:
– В жизни раз бывает… – Потом на тот же мотив, а точнее, на его отсутствие: – Старость меня дома не застанет… Старость меня дома не застанет…
– А где она тебя застанет? – спрашиваю, появляясь на кухне.
– Кто?
– Старость!
– Отстань. Это такая песня.
Этот стон у нас, между прочим, песней зовется.
Сегодня я почему-то все время вспоминала тетю Валю. Так вот, она тоже не балдела от маминого пения, но считала, что это ее единственный недостаток. Тетя Валя называла ее «образцовой матерью», «правильной» и даже «идеальной» (это уж чересчур!), и эти определения с детства запали мне в голову. Правильность заключалась в том, что мать сама вырастила ребенка, то есть меня, была я одета и накормлена, дом – ухоженный, в полном порядке, притом на работе ее ценят. Она инженер на заводе «Светлана», где проработала всю жизнь, чем очень гордилась. А чем тут гордиться? Говорят, надо менять работу каждые семь-восемь лет, иначе возникает усталость и отсутствие интереса. Но мама возражает:
– Только не в нашей профессии инженера-конструктора. У нас, чем дольше работаешь, тем больше интерес, чем дальше в лес, тем больше дров.
Отец погиб, когда мне было три года, ехал на велосипеде по проспекту Энгельса, совсем недалеко от нашего дома, и попал под машину. Вслед за ним умер дедушка. Через шесть лет бабушка. Отца и деда я не помню, какие-то туманные эпизоды, а бабушку помню хорошо, благодаря ей я не узнала, что такое детский сад, а в школе – продленка, ведь мама работала, а после работы еще и подрабатывала, печатая на машинке. Она была в семье всем и всему голова. «Я и лошадь, я и бык, я и баба, и мужик…» – это о моей маме, которая умеет не только гвоздь забить, но и карнизы привесить, и набойки на туфли поставить, и новую молнию вшить, взамен испорченной, в куртку, в сумку и даже в сапоги. Она может пробки испорченные поменять, починить утюг и даже пробовала ремонтировать телевизор, но тот не дался. Она умеет готовить, шить, вязать, стрижет меня, подружек и пуделя своей сослуживицы. Осенью она консервирует огурцы, помидоры, квасит капусту и заготавливает грибы, которые мы собираем вместе в Вартемягах. И уроки в младших классах она у меня исправно проверяла, и по алгебре подтягивала. Что-то в этом роде я писала в школьном сочинении о маме. Мол, умелая и строгая.
Я боялась маму, хотя она никогда пальцем меня не тронула. Наказывала – молчанием и презрением.
Моя мать, если говорить умными словами, перфекционистка, минималистка в собственных потребностях и максималистка во всем остальном, совершенная реалистка, но идеалистка в отдельно взятых вопросах, а также женщина, принципиальная во всех отношениях. Она в изрядной степени политизирована, в том смысле, что много лет выписывала газету «Правда» и читала ее, хотя тут требуется уточнение: у них на заводе, если не выпишешь «Правду», не разрешали участвовать в розыгрыше на подписку «Нового мира», «Иностранной литературы», а также журнала «Огонек» и «огоньковских» собраний сочинений. А читала она «Правду», потому что знает счет деньгам: заплачено – надо использовать. Теперь она перестроилась, смотрит по телевизору «Время», иногда «Прожектор перестройки» и «Будку гласности». «До и после полуночи» и «Взгляд» – всегда. И не дай бог пропустить «600 секунд». Она против Нины Андреевой, говорит, что «воспитана перестройкой» и ждет перемен, хотя Виктор Цой ей совсем не симпатичен. А еще я думаю, что моя мама ханжа, и это не потому, что ей не понравилось кино «Маленькая Вера». В ее возрасте это не удивительно. Только зачем подчеркивать, что она вдова, а не разведенка, тем более тут есть небольшая неточность: в первом браке – разведенка, и только во втором – вдова.
* * *Не могу избавиться от некоторых слов-ярлыков, которые когда-то были произнесены: «смазливая мордашка» и «умненькая девочка». Первый ярлык повесила на меня тетя Валя, второй – наша классная. Мама ничего не говорила о моих умственных способностях, а, услышав похвалу классной, лишь саркастически улыбнулась. Не хотела, чтобы я зазналась. Мне, честно говоря, похвала тоже показалась немного сомнительной. Так можно сказать о семилетнем ребенке, а я давно перешагнула этот возраст. Однако мама запомнила хвалебное выражение и теперь, когда я выступлю не по делу, она говорит с усмешкой: «умненькая девочка», а подразумевается – идиотка. В общем, «образцово-показательная мать» никак не способствует воспитанию во мне чувства собственного достоинства и уверенности.
Когда встал вопрос, куда мне поступать после школы, мама заявила:
– Тебе одна дорога – в педагогический, на «русский и литературу». Больше ты никуда не поступишь. В университет конкурс безразмерный. Чтобы поступить туда, нужен блат или еще кое-что, чего у нас нет. Так что не мечтай.
Я подумала и решила, что предложение разумно. Собиралась поступить на заочное и работать, но мама настояла, чтобы я шла на дневное. Ладно. Поступила без особых трудов, у меня даже баллы остались в запасе. Так может быть, надо было рискнуть и все-таки пойти в университет? Мать сама не мечтает, потому ничего замечательного и не случается в ее жизни. Она хочет, чтобы и я была такой же.
У нас в семье все мужчины работали на «Светлане». Прадед, так сказать, зачинатель заводской династии, работал токарем, когда «Светлана» была еще машиностроительным заводом «Айваз». Это происходило до пролетарской революции, и там же, примерно в то же время, и тоже токарем, работал всероссийский староста Калинин. Связь между прадедом и Калининым вряд ли была, иначе прадед был бы большевиком и делал бы революцию, а он не делал. Дед и отец пополнили инженерно-технический персонал завода. В общем, с мужчинами все понятно. А женщины нашей семьи были училками, фамильная профессия.
Прабабка учила деток у нас на Удельной, хотя высшего образования у нее не было, а вот бабушка получила таковое и тоже учила детей языку и литературе в той школе, в которой училась мама. Только мама не пошла в педагогический, а уклонилась в сторону инженерии, поскольку по этой части имела большие способности, но она всегда хотела восстановить женскую учительскую линию нашей семьи. С моей помощью. Вот почему она железной рукой направила меня в пед. Я, конечно же, ей не сообщала, что быть училкой категорически не желаю, а в высшем образовании для меня одна цель – диплом. В дальнейшем он поможет стать кем угодно, ведь можно устроиться работать, например, в издательстве, на телевидении или радио, да мало ли где.
И вот теперь, в свой день рождения, я режу овощи для салата оливье и теряюсь в догадках, зачем мама готовит угощение как на Маланьину свадьбу, это очень странно при ее экономности и дефиците продуктов в стране. Значит, кто-то припрется? Кроме Викеши – некому! От этой догадки становится совсем грустно.
– К нам кто-то должен прийти?
– С чего ты взяла? Я же сказала, нас будет двое.
Ага, сегодня двое, а завтра? Меня мучает подозрение, что завтра, послезавтра и так далее нас будет трое. Викеша будет жить здесь, рядышком, за стенкой.
Мать поет на свой единственный безмотивный мотив:
– Ах, я сама, наверно, виновата, что нет любви хорошей у меня…
С тоской в голосе поет, и я спрашиваю:
– Может, поговорим о любви?
– Придет время, поговорим.
У меня нервы сдают. Раздраженно сваливаю в тазик кубики вареной картошки и выхожу из кухни. Стою у окна в своей комнате. На улице какой-то не осенний, светлый, легкий дождик. Хватаюсь за лицо руками, ощущаю на щеках липкую размазанную картоху. Иду мыть лицо, продолжаю резать соленый огурец, лук, докторскую колбасу.
А что ужасного, если Викеша переедет к нам? Возможно, даже лучше будет, мать переключится на него и отстанет от меня. В последнее время мы с ней живем как кошка с собакой, сплошные скандалы, ноль взаимопонимания. Что-то должно случиться, чтобы изменить эту ситуацию.
В духовке пыхтит и распространяет душераздирающий аромат курица с яблоками. Одним ароматом можно напитаться. Вообще-то предполагалось, что будет не курица, а утка, но цены на рынке – полный беспредел.
– По-моему, я хороший кулинар, – говорит мама.
– Кто-то в этом сомневается?
Может быть, ей тоже нужно поощрение? Она меня никогда не хвалит, и я ее тоже. Если я для нее что-то делаю, она говорит, «спасибо», я тоже говорю – «спасибо».
Я не приучена к сюсюканью. Мать никогда не называла меня зайчиком, солнышком, птичкой, и я завидую подружкам, к которым матери лезут со щенячьими нежностями, как у Таньки. Она отбрыкивается, а мне нравится. Если у меня когда-нибудь будет ребенок, я буду его целовать-миловать и называть всякими дурацкими ласковыми словами.
– А почему ты не спросишь, есть ли у меня любовь? – говорю матери.
– Если появится, сама расскажешь.
– Так ты думаешь, любви хорошей у меня нет?
– Думаю, нет.
Смотрю на нее и не могу понять, что же у нее с этим Викешей? Он и раньше к нам заходил, в последний год даже чаще. Они вместе по телевизору смотрели партконференцию, а потом с особым смыслом и интонацией, глядя друг на друга, говорили: «Борис, ты не прав». Может, это и относилось к тому, что на конференции было, то есть к Ельцину, но тогда зачем в гляделки играть и представлять загадочность?
Может, между ними ничего и нет? Но почему тогда столько еды?
И вот наконец мы приступаем к празднованию.
Мама внесла в комнату яблочный пирог, утыканный восемнадцатью горящими свечами. Оригинально. И экономно. Дешевле, чем «Наполеон», который она делала раньше. Мне было велено задуть свечи, а мама открыла шампанское (она красиво, я бы даже сказала, шикарно открывает шампанское) и стала разливать по бокалам. И тут раздался звонок в дверь.
Вот оно! Сюрприз! Чего-то подобного я ждала. Однако реакция мамы оказалась неожиданной.
– Кто это может быть? – спросила она взволнованно. – Ты кого-нибудь ждешь? Давай не откроем! Сходи тихонько, посмотри в глазок.
Я подошла к дверям на цыпочках, будто меня можно было услышать снаружи, приблизилась к глазку, и тут же раздался второй звонок, я вздрогнула, отпрянула от двери. А там стояла Наташка. В руке у нее был какой-то пакет. Я прошмыгнула в комнату, где в бокалах благополучно лопались пузырьки, а мать застыла в ожидании.
– Это Наташка с нашего курса.
– Не открывай, – велела мама.
Раздался третий звонок.
– Она с подарком!
– Ничего, в понедельник подарит.
Для матери необычны такие поступки, она даже по телефону никогда не просила соврать, что ее нет дома. И это меня напугало. Видать, разговор у нее был серьезный. Мы переждали еще немного, звонок молчал. Шампанское уже выглядело лимонадом, поэтому мама дополнила бокалы и произнесла краткую речь. Мы опорожнили бокалы и приступили к еде.
Мы ели и ели, а мама все не начинала разговор, и я дрогнула.
– Ты хотела мне что-то важное сказать…
Мама опять взялась разливать шампанское, наверное, никак не могла собраться с мыслями, наконец, словно заторможенная, начала свою речь:
– Вот тебе и восемнадцать! – И после изрядной паузы: – Я тебя вырастила. Ты уже совершеннолетняя.
Опять пауза. И тут я не выдержала.
– Ты хочешь сказать, что собираешься выйти замуж за Викентия?
– Уже.
– Что уже? – У мамы виноватый вид, и это тоже ей не свойственно. – Когда?
– В прошлую субботу.
То ли я засмеялась, то ли застонала. Я не верила своим ушам.
Передо мной сидела не то чтобы старая, но далеко не молодая женщина, не очень хорошо сохранившаяся. И эта почти пятидесятилетняя матрона говорит, что вышла замуж неделю назад. А я ничего и не заметила. Спросить бы ее, как же с первой брачной ночью? Может, они еще и целуются? А может, чего и похлеще? Я представить себе не могла, чтобы моя мать лежала в постели с мужчиной. Это ужасно. Гадость какая!
А она сидела молча, подперев рукой голову, опустив глаза. Мне ее стало жалко, и я вдруг подумала: вроде, она еще ничего, если присмотреться, или наоборот, не присматриваться, или свежим взглядом… Она энергичная, даже веселая бывает, она все знает, все умеет, может, это кому-то и нравится? А за Викентия ли она вышла замуж? Если она так тихарится, что я ни фига не замечаю, то здесь любой подвох возможен.
– Ну а как же свадьба? – промямлила я.
– Да господь с тобой, мы же взрослые люди, какая свадьба?
– И когда он переедет к нам?
– Это я перееду. Мы будем жить у него, на Московском.
Вот те раз! Даже не знаю, что я почувствовала. То ли облегчение, то ли сожаление, то ли растерянность. Наверное, более всего – облегчение. Просто сразу тяжело переварить мысль, что я уже взрослая и буду жить сама.