Одинокий пастух

Кто шагает дружно в ряд?

Экзамены пролетели, как чайки за окном. Почему-то чайки массово появляются у нас летом, а галки наоборот: весной исчезают, к зиме – тут как тут. Вороны шастают круглогодично. Я наблюдаю за птицами из окна. У нас водятся синицы, дрозды, зяблики, дятел в красной шапочке, зимой прилетают стайки свиристелей, летом стрижи нарезают в небе круги, трясогузки бегают по дорожкам, ну а голуби и воробьи – эти везде и всегда тусуются. В детстве видела в парке заснеженный куст весь в снегирях, как в красных яблоках. Но с тех пор их не было.

Дом наш построен после войны и расположен напротив «Светланы». Он похож на огромную крепость с квадратным внутренним двором. Со стороны проспекта могучий гранитный фасад с двумя двойными высоченными арками и двумя широкими башнями по бокам. Дом занимает целый квартал и даже значится под тремя номерами, что никак не влияет на единство его архитектуры. Южной и западной сторонами он выходит в Удельный парк, а вдоль северной – идет Нежинская улица, названная по имени города Нежина, где Гоголь учился. До позапрошлого года, когда наконец-то поставили в городе памятник, шутили, будто, это единственное место в Питере, посвященное Гоголю.

Нашу двухкомнатную квартиру с большой кухней получил от «Светланы» дедушка, в доме жили и до сих пор живут много светлановцев. У нас на кухне стоят «казенные» круглый стол и два стула, с изнанки у них остались тонкие жестяные бирки. Эту мебель выдавали, когда люди въезжали в новые квартиры и в общежития, в пятидесятые годы с мебелью были проблемы. Потом (лет через десять?), когда люди обзавелись новой мебелью, старую, «казенную» сдавали, а кто хотел, выкупал ее за копейки.

В комнате с балконом жили дед с бабушкой, в другой – мама с папой и я. Потом погиб папа, умер дедушка, а потом мы осталась без бабушки, и мама перебралась в ее комнату. Была полным-полна коробушка, а теперь – я одна.

Начало каникул я провела в читальном зале Публички. Наконец-то добралась до «Истории государства инков» Гарсиласо де ла Вега. Великая книга. И толстенная. Но когда мне что-то интересно, я быстро читаю. Прочла Гарсиласо и не знала, что делать. Валялась на тахте с романами Агаты Кристи о Пуаро.

Подружки разъехались кто куда. Даже мать с Викентием отвалили в Крым, под Севастополь. Тоска усугублялась совершенным одиночеством. Из квартиры я устроила свинарник, поскольку мать меня не контролировала. Готовить еду и даже разогреть что-нибудь было в облом, пила чай или кефир с булкой, ела зеленый горошек с майонезом или консервы прямо из банки. И томилась, лелеяла свою печаль. Но долго так продолжаться не могло, потому что я сильно оголодала и стала мечтать о чем-то вроде куска жареного мяса. Пищевые мечты воплотились в реальность, когда вернулись мама с Викентием и привезли продукты, а потом я уехала в пионерлагерь, куда устроилась на вторую и третью смену вожатой.

Зарплата в лагере была мизерной, зато трехразовое питание и свежий воздух. Кругом сосновый лес, под соснами разбросаны домики, среди которых возвышалась четырехугольная оштукатуренная башня, ее называли Донжоном, как зовется главная башня в феодальном замке. Здесь было обиталище начальника лагеря, подполковника в отставке по фамилии Дронов, за глаза, разумеется, его звали Драконов. Со своей верхотуры Драконов озирал вверенную ему территорию, а каждый вечер после отбоя у него собирались главы всех отрядов на «разбор полетов». У подножия Донжона находился плац для линеек, где каждое утро со звуками горна взвивалось на флагштоке красное полотнище. На плацу Драконов проводил строевую подготовку, а мои мальки, пятый отряд, маршировали с кричалками:

И бодро запевали:

Вожатство вызывало во мне совершенное неприятие, у меня отсутствовало педагогическое призвание. Достался мне самый младший октябрятский отряд – семилеток-восьмилеток, а это значило быть нянькой в прямом смысле слова: развлекать, кормить, вытирать носы и попы, каждый день по утрам вывешивать на забор два описанных матраса и простыни Степанова и Гусейнова, иногда к ним добавлялась постель Машки Лабузенко. Раз в неделю детей возили на автобусе в поселок мыть в бане. Мы со второй вожатой, Сонькой, надевали купальники и мыли девочек и мальчиков, а потом следили, чтобы они оделись, и расчесывали девчонкам волосы. После отбоя надо было уложить детей спать, рассказать сказку, подоткнуть одеяла.

Кроме нас с Сонькой в отряде была воспитатель – Нина Михална, тетка пенсионного возраста. Никаких добрых чувств ко мне она не испытывала, потому что все чувства взаимны, кроме любовных, которые тоже не обязательно взаимны.

Сонька перешла в десятый класс и вообще не имела права работать, вот только работать было некому, а училась она в классе с педагогическим уклоном и по окончании, кроме аттестата, должна была получить какой-то документ для трудоустройства в детсаду. Но что интересно, у Соньки было призвание. Она с удовольствием возилась с детьми, была мамкой-нянькой, и они ее обожали, висели на ней гроздьями. Меня любить было не за что.

Наша с Михалной и Сонькой комната находилась посередине двух палат. В одной спали девочки, в другой – мальчики. Их палаты выходили в коридоры с вешалками для верхней одежды и полками для обуви, а ночью заполнялись ночными горшками. Когда мы загоняли мальков в постели, и двери на улицу закрывались на ключ, Михална шла на «разбор полетов», а мы с Сонькой – в палаты, сказки рассказывать. По очереди, день я девочкам, а она мальчикам, потом наоборот. И тут все желали меня, хотя сказок я не рассказывала. Я рассказывала про инков.

Из этих рассказов получались классные сказки. Например, про полководца Ольянтая, который влюбился в принцессу Куси Койлюр – Смеющуюся Звезду, и просил ее руки у Инки. Однако Ольянтай получил отказ, ведь был он из народа. Смеющуюся Звезду отец заточил в монастырь – «Дом невест Солнца», где она родила дочку, а Ольянтай поднял против Инки восстание. Был в сказке и слуга – Быстроногий, и вероломный полководец – Каменный Глаз, который выступил против Ольянтая, в общем, много чего случилось и много лет прошло, пока все устаканилось. Старый Инка умер, а Ольянтай вернулся в Куско, получил свою Смеющуюся Звезду и дочь, Иму Сумак. Фил говорил, что такое имя взяла себе перуанская певица, которая была популярна во времена его юности, у нее был уникальный голос – четыре октавы, она выла и рокотала, как река Урубамба в грозу, и свистела тонко, как редкая птица коракенке, перья которой украшали головной убор инкских вождей.

Я рассказывала про загадку пустыни Наска с огромнейшими рисунками-геоглифами, которые изображают земных птиц, обезьян и пауков и протянулись на километры. Рассмотреть геоглифы можно только с самолета, и их считают взлетными полосами инопланетного космодрома. Фил не верит в инопланетян, а для чего служили эти рисунки, и кто их сотворил, не знает. Он считает, что ответ нужно искать на земле, и в этом должны помочь раскопки. Однако детям я, конечно, рассказывала сказку о пришельцах, как они построили в пустыне космодром и хотели уничтожить индейцев, но ничего у них не получилось.

Из камней Ики я тоже сделала сказку, потому что она напрашивалась. А правда такова. Один врач из города Ики собрал колоссальную коллекцию черных и серых камней с гравировкой. Камни разной величины, есть небольшие, есть неохватные. Доказана древность и камней, и гравировки, но рисунки объяснению не поддаются. На них – люди и звери. Эти звери – динозавры! Изображены охота на динозавров, хирургические операции по пересадке органов, человек, что-то рассматривающий в лупу, и астроном, глядящий на звезды в подзорную трубу. Будто бы смешались все времена, прошлое, настоящее и будущее. Некоторые рисунки повторяют геоглифы Наски. Подделки? Но сколько художников и за какое время смогли бы в тайне подделать двенадцать тысяч камней?

Рассказывала я, и сама балдела от своих рассказов. Во-первых, они мне нравились, потому что были овеяны воспоминаниями о Филе. Во-вторых, день кончался, заботы кончались. Я не торопилась, предвкушала, как вырвусь отсюда и окажусь у Сандры, в другом мире.

Сандра была похожа на Пьера Ришара, высокого блондина в черном ботинке: с коломенскую версту, волосы, как водоросли, на язык не сдержана, и очень-преочень для меня интересна. Сандра работала в лагере художницей и была на привилегированном положении. Она обитала в отдельном домике с жилой комнатой и мастерской, где малевала плакаты, лозунги и декорации для самодеятельного театра, проводила занятия кружка рисования и макраме. Для кружка мягкой игрушки ей привезли с фабрики «Рот-Фронт» несколько мешков меховых обрезков из песца, лисы, каракуля, мутона и разной искусственной дряни. Сандра шила с детьми игрушки, но все хорошие и размером более ладони лоскуты меха пустила на изготовление суперэксклюзивной сумки и ковра с саамским, как она утверждала, орнаментом. Когда старшая пионервожатая заикнулась, что ковер надо повесить в ленинской комнате, Сандра выпучила глаза, резко выбросила вперед руку с фигой и сказала нечто нецензурное. Сандра вообще много себе позволяла, она считала себя бесценной находкой для лагеря и была абсолютно права.

– Едрен батон! Да за такую-то зарплату мне должны завтрак в постель подавать! – говорила она.

По вечерам в домике Сандры собирались для посиделок избранные, приносили что-то вкусное и бутылку-две вина.

У Сандры все было оригинальным. В комнате, где она жила, отсутствовало электричество, а с потолка, вместо лампочки, спускались на канатах качели с большим квадратным, сбитым из досок, седалищем. Днем качели закидывались за штангу на стене, вечером опускались. Такой у нас был необычный стол, а свет – от керосинового фонаря «летучая мышь» и свечей в бутылках, истекающих затейливыми потоками по горлышкам.

Стулья и шкафик у Сандры были расписаны, на потолке приклеены звезды, которые светились в темноте, а над письменным столом плакат с цитатой:

«Человек никогда не бывает так счастлив или так несчастлив, как это кажется ему самому.

– Кто такой Ларошфуко? – спросила я у Сандры.

– Какой-то старинный французский мужик, философ. Это изречение от предшественников осталось.

Второе изречение, оставшееся от предшественников, висело над окном.

«С точки зрения банальной эрудиции каждый локальный индивидуум стремится к симбиозу личности, поэтому ваше предложение тривиально.

Сандра ко мне относилась дружески, кажется, даже выделяла меня. Думаю, это началось после того, как я выступила по художественной части.

О дне рождения Сандры я узнала утром и тут же приготовила подарок. В кладовке валялся тигр – большая ободранная игрушка, у которой из боков торчали куски ваты, а глаза были вырваны. Я засунула вату внутрь, торчащие куски ткани натянула и прихватила нитками, потом облепила основу серыми паутинными катышками репейника, приколола глазки – васильки, а вместо носа – сосновую шишку. Фигура казалась мрачной, поэтому я украсила спину тигра оранжевыми пятнами, приделав с помощью булавок головки календулы. Сделала и сама ужаснулась этому монструозному зверю.

Однако Сандра оценила оригинальность изделия, и мой успех явно перешагнул порог ее мастерской, потому что вскоре меня пригласили сделать что-нибудь эксклюзивное для вожатой третьего отряда. Я с удовольствием согласилась, на законном основании удалилась в лес и шлялась там до ужина в поисках грибов, ягод и красивых веточек, в результате чего появилась весьма дурацкая, на мой взгляд, инсталляция, которая, впрочем, вожатой понравилась.

Итак, дни в лагере проходили для меня томительно длинно и скучно, а вечера – весело. Случалось, в мастерскую к Сандре заходил с инспекцией Драконов, и тут отсутствие электрического света и разумная конспирация помогали придать посиделкам пристойный вид чаепитий, тем более вино мы пили из чашек и кружек. Иногда, в хорошую погоду, избранный круг, отойдя подальше от лагерной ограды, располагался вокруг костра, где поджаривались на прутьях унесенные из кухни ломти хлеба и, если везло, сардельки или сосиски, все это запивалось вином и запевалось душевными песнями. Я очень гордилась, что вошла в круг избранных. Сонька, разумеется, к избранным не относилась.

– Что вы там делаете? – спрашивала Сонька, а я помалкивала, только туману напускала. Отвечала за меня Михална:

– Живут богемной жизнью.

Не для Соньки говорила, это мне она объявляла о том, что мои похождения ей известны. А Сонькины глаза загорались жгучим любопытством. Она пробовала вызнать хоть что-нибудь про Сандру и К, но я информации не давала. Когда Сонька сказала, будто Сандра некрасивая, я возмутилась и разразилась гневной тирадой, клеймила мещанские представления о красоте и красивых идиотках, у которых в голове опилки, а закончила тем, что Сандра – художница, и внешность ее соответствует профессии. Она, как и ее волнисто-волокнистая прическа, кожаные брюки, модные блузы и экстравагантные фенечки из бисера, керамики и кожи, выглядит стильно. Я действительно так считала. На мой взгляд, внешность Садры была значительнее и интереснее, чем слащаво-миленькие образцы Барби – кумиры Соньки.

Меж тем по лагерю пронесся слух, что я на ночь рассказываю своим малькам что-то интересное, и Михална пришла с проверкой. Я как раз была у мальчишек и повествовала о самой драматичной истории из Тауантинсуйу – смерти последнего Инки.

Смерть Атауальпы

Испанец Франсиско Писарро, незаконнорожденный сын прачки и дворянина, начал с того, что пас свиней, потом служил солдатом, заработал офицерский чин, а позже с горсткой сподвижников отправился завоевывать новые земли, о богатстве которых ходили легенды. Был он неграмотен, но чрезвычайно предприимчив, смел и ради своих целей готов на все. Две экспедиции в Южную Америку закончились неудачей, а оставленные там испанские послы-разведчики были принесены инками в жертву своему богу. И случилось это все как раз в тот год, когда началась гражданская война между правнуками великого Пачакути.

Уаскар, законный наследник, жил в Куско, и после смерти отца объявил себя Сапа Инкой. Атауальпа был сыном наложницы, дочери вождя покоренного народа, и жил на севере империи, в Киту. Отец сводных братьев, Уайна Капак, был храбрым воином, но любовь к наложнице и их общему сыну помутили его мозги, он завещал разделить империю: Уаскару оставить юг с центром в Куско, Атауальпе отдать север с милым его сердцу Киту, где сам он, надо отметить, и проживал перед кончиной.

Братьям завещание не понравилось, каждый хотел править единолично. И пошли они друг на друга войной. Уаскар был разгромлен и взят в плен, а в Куско началась кровавая бойня. Истребляли весь род Уаскара: братьев, жену, наложниц и детей, а нерожденных вырывали из чрева матерей. Убивали всех его сторонников, столичную аристократию, а также ученых и историков, которые могли оставить память о ненавистном Уаскаре. Их четвертовали, вешали, душили, резали, живыми закапывали в землю, сажали на кол, протыкали копьем. Заодно казнили и простых жителей селений, бывших под властью Уаскара. Плененный Инка Уаскар сидел, привязанный к креслу, и смотрел на все это безумство. Атауальпа меж тем пребывал на родном севере, близ Кахамарки, отдыхал от ратных дел на минеральных источниках. Теперь он остался главным сыном Солнца, Сапа Инкой, и собирался править империей из новой столицы – Киту. Но продлилось это недолго.

Писарро опять высадился в Перу и отправил к Атауальпе послов с дружеским предложением встретиться на главной площади Кахамарки. Инка принял предложение, и вот уже процессия в шесть тысяч человек двинулась к месту встречи. Но там никого не оказалось.

Площадь Кахамарки была треугольной, ее замыкали низкие строения, люди Инки заполнили ее всю. А Писарро так и не появился. Зато вышел священник в белом облачении с молитвенником и крестом, стал говорить непонятные речи и протянул Инке молитвенник, который тот с негодованием отшвырнул. И тут грянул пушечный залп. Это был сигнал. Из строений на площади повыскакивали прятавшиеся там конкистадоры, и началась кровавая мясорубка. Писарро хотел взять Атауальпу живым, он пробился к нему, схватил за волосы и стащил с носилок. В это время инки в паническом ужасе пытались бежать от бешеных всадников, взрывов пушек и мушкетов, плюющихся смертельным огнем. Инки были разгромлены, площадь завалена убитыми и ранеными, среди испанцев потерь не было.

Как сто восемьдесят конкистадоров, имевших две пушки, могли справиться с шестью тысячами инков? Вот так и справились. Говорят, сработал эффект неожиданности, огнестрельное оружие и всадники: инки в глаза не видели ни оружия, изрыгающего огонь, ни лошадей.

Атауальпа предложил за свою жизнь выкуп. Он обещал наполнить темницу, куда его заключили, золотом на высоту поднятой руки, а серебра дать вдвое больше. И потянулись в Кахамарку караваны лам с золотом и серебром. Но Писарро уговор нарушил.

На ту же площадь, где был пленен Атауальпа, его вывели в цепях и зачитали приговор. Он должен был принять смерть на костре за идолопоклонство и многоженство. Однако Инке обещали поблажку: если он примет крещение, то его не сожгут на костре, а задушат. Атауальпа согласился. Никто не упрекнул его в малодушии, просто у инков для загробной жизни требовалась сохранность тела. Так Атауальпа стал христианином, и совершили над ним заупокойную службу. Но какой же ужас объял присутствующих, когда во время обряда наложницы здесь же, на площади, у тела Инки, стали кончать жизнь самоубийством, чтобы сопутствовать ему в загробной жизни.

Так погиб Атауальпа, так погибла великая держава инков. Это случилось в 1533-м году.

Мы любим буги-вуги

Историю смерти Атауальпы и гибель его империи я рассказывала два вечера. Михална осталась довольна, только просила не упоминать о незаконнорожденных и о детях, которых вырывают у матерей из чрева, а также о прочих казнях. Она даже отпустила Соньку послушать меня для повышения ее квалификации. Разумеется, Сонька ничего перенять не смогла, поскольку я являлась единственной и неповторимой в своем роде инкской сказительницей. Потом послушать «про индейцев» безуспешно просились ребята из третьего отряда, они вообразили, что я пересказываю вестерны. Кто-то утверждал, что я повествую о каком-то выдуманном народе, который пишет друг другу письма, заплетая косички из ниток и завязывая на них узелки, что-то вроде макраме.

Так получилось, что на посиделках у Сандры я тоже стала рассказывать об инках. Но там интересовались не сказками и не историей, а человеческими жертвоприношениями, сексом, наркотиками и всяким подобным.

Человеческие жертвоприношения существовали, что скрывать, хотя Гарсиласо, столь уважаемый мною, не хотел в этом признаваться. Но что было, то было, хотя надо инкам отдать должное, по сравнению с майя или ацтеками, они были менее свирепы и кровожадны. Они приносили в жертву питье и еду, коку и золото, главный же объект – ламы. И, будучи людьми практичными, лам выбирали «нерожалых», то есть старых, после обряда их сжигали, а иногда употребляли в пищу. Ну а если какое торжество по высшему разряду, тогда, конечно, никакая экономия не соблюдалась, сплошное расточительство.

Людей приносили в жертву Виракоче в особых случаях, на коронации, например. Этот обряд стоил жизни двумстам детям. Собирали по всей империи самых лучших, красивых, с чистой кожей без изъяна, без единой родинки, одурманивали кокой, а потом душили.

Из алкоголя я знала только чичу, пиво из разных сортов кукурузы. Гарсиласо писал, что пьянство у инков считалось большим пороком, однако знатные и богатые в праздники, а бывало, и вечерами, когда спадала дневная жара, с удовольствием предавались этому пороку. Фил пил чичу, ее готовят в любой деревне, а чтобы знать, куда обращаться, возле дома, где ее продают, ставят палку с намотанным полиэтиленовым пакетом или тряпкой. Сейчас, конечно, для изготовления чичи кукурузу не жуют. Фил сказал, когда хочется пить, выпьешь и чичу, но он предпочитает кавказскую чачу.

То, что я знаю о коке, почерпнуто от Гарсиласо. Кока – листья кустарника, из которого добывают кокаин. Инки терли листья в порошок и смешивали с известью для скорейшего наступления результата. Литья коки очень ценили, их разрешалось употреблять только семье Сапа Инки, высшей знати и шаманам. Также применяли коку как лекарство и анестезию, а из простых людей коку получали солдаты для возбуждения воинского духа, и часки – гонцы, чтобы бежали быстрее. Если чича у инков была ритуальным напитком, то кока – священным растением.

Фил ничего такого не рассказывал о коке, хотя мы хотели знать, пробовал ли он ее. Сказал, что поскольку Перу высокогорная страна, там из-за нехватки кислорода люди страдают горной болезнью – сороче, а кока ее облегчает. Вот потому в Перу продаются листья коки и специальный кокковый чай, который можно получить в любой гостинице. «Ну и как?» – спросили мы у Фила. «Бодрит», – ответил он.

Я думаю, что все это не настоящая кока, а вроде нашего кофейного напитка или декофеинизированного кофе. А вообще-то на некоторые вопросы Фил прямо не отвечал, а отшучивался.

С сексом у инков вообще непруха. У Сапа Инки была уйма наложниц. Сколько их было, к примеру, у Пачакути, неизвестно, но детей насчитали сто пятьдесят. А считать, как известно, инки умели. Однако что положено Зевсу, не положено быку. Простым смертным закон определял одну жену, которой следовало хранить верность. И хранили, потому что прелюбодейство каралось смертной казнью. Даже жене Инки, первой женщине государства, измена могла стоить жизни. Но любовь была, отменить ее никто не мог. И первое подтверждение тому – история об Ольянтае, который влюбился в Куси Койлюр – Смеющуюся Звезду.

У Гарсиласо я прочла легенду, связанную с происхождением коки. В давние времена жена Инки оказалась любвеобильна, и ничем хорошим это не кончилась. Ее убили, расчленили, а части тела разбросали. Из них будто бы и выросла кока.

На занятие рукодельного кружка Сандра пригласила завхоза Петровича, который раньше служил во флоте и умел вязать морские узлы. Освоив эту премудрость, кружковцы стали изготовлять кипу. Это рукотворчество всем понравилось, теперь кипу можно было увидеть даже в пионерской комнате и в кухне, где оно висело на оконном проеме, как защита от мух. Во время похода в лес четвертый отряд пытался собрать птичьи перья, чтобы сделать индейские головные уборы, но перья найдены не были, а потому Сандра добыла их в поселке, на птицеферме, и кружок упоенно рисовал на них темперой полоски и крапинки.

Приближался родительский день, и было решено поставить если не целый спектакль, то хотя бы сценки из жизни инков. Я честно пыталась сочинить что-нибудь пригодное, но не получилось. Тогда наша драмкружковка Марина придумала поставить массовый танец инков, а Сандра занялась костюмами. От меня требовалось рассказать об инкской одежде.

Нет ничего проще – белый прямоугольник ткани сложить пополам, прорезать дырку для головы и сшить бока, оставив проемы для рук. Рубашка должна быть чуть выше колен. На голове повязка, украшенная султанчиком из двух-трех перьев, бахромой и кисточками. Если придерживаться правды жизни, то красная бахрома являлась принадлежностью вождей. Но это уже тонкости. Парадные плащи предполагали полосы геометрических узоров, вписанных в квадраты. Бывали у инков и плащи из шкурок летучих мышей. Или не бывали? Возможно, мне это приснилось.

Все приготовления велись втайне, чтобы номер был сюрпризом. У завхоза забрали списанные простыни, их оказалось столько, что можно было бы нарядить весь лагерь приведениями. Когда я увидела костюмы, сшитые кружковцами, то остолбенела. Вообще-то они были очень красивыми, но росписи на рубахах скорее походили на полосы иероглифов с египетских пирамид, чем на орнаменты инков, а головные уборы – на кокошники из перьев, украшенные бусинами и елочной мишурой.