Недолгий век
- -
- 100%
- +
© Шушанян Н.
© Оформление. ООО «Издательство Э́дитус», 2026
«Мне, чтобы руку тебе пожать…»
Мне, чтобы руку тебе пожать,тысячи надо пройти верст.Проще, наверно, луну удержатьза серебристый хвост.Дорога петляет, уходит в кювет,времени – целая фляжка.Я оставляю в глине след,знаешь, шагать мне тяжко.Мне бы форсировать этот предел,вырваться из оцепления,вот и ладони, на них алеютвалёры от сновидений.Там, где туман наползает на гать,в старой ольховой запруде,я научусь тишину запрягатьв серые будние будни.Встреча – то выстрел, всполох в ночи,пламя в сыром чернолесье,сердце, как кузница, гулко стучитв этом сыром поднебесье.Пусть между нами заставы и ров,ветры и льды вековые, —я доберусь до твоих берегов,лишь бы ладони живые.«Сад закружило в звонком безголовье…»
Сад закружило в звонком безголовье,и ливня бьется переменный ток,и пеленает вечер грузное сословиепромокших крон и согнутых осок.Гляди: весна в зрачке сиренью зреет,и каждый блик – как выдох на юру.течет лазурь, и воздух тяготеетуйти стремглав в летящую дырумеж явью и предчувствием разрыва,где тополя срывают якоря,и страсть кипит безбрежно и ворчливо,как в чёрной пене соды и угля.Не называть, не трогать эту тайну,закутанную в мокрый воротник,всё в этом мире вечно и случайно —и этот блеск, и этот краткий миг.И нет конца, и топот по ступеням,а в зеркалах – то лица, то штрихи,мы отданы на растерзанье теням,что превращают обморок в стихи.И пахнет ночь чернилами и снегом,и шестерней небесного кольцашвыряет нас за призрачным ковчегом,где свету нет предела и конца.«Над сонной чащей выкипел состав…»
Над сонной чащей выкипел составмежзвездных руд, и содрогнулись оси,там Орион, от вечности устав,свои доспехи в ельник перебросил,и сбился почерк млечного пути,сместились знаки, спутались орбиты,и внятный гул идет из темноты,дробя обломки фактов и событий.Посмотришь вверх – там рушатся медведи,ссыпая ковши в ледяную воду,а на земле в предчувствии трагедийразмыты тропы в скользкие породы,и всё застыло в центре перемен,и в каждой искре – громовые вести,так Орион, всю бездну взявший в плен,меняет нас. А небеса – на месте!«Белая радуга – это, пожалуй, черта невозврата…»
Белая радуга – это, пожалуй, черта невозврата,знак, что материя в небе высоком окончательно смыта, —будто предчувствие близкой потери, в разломах закатапамять о солнце живет, но прохладою ночи сокрыта.В верхних слоях атмосферы, где и шёпот становится эхом,из разных пустот и лакун, и остывшего прахаей вьется наряд, а Земля, оглушённая зимним успехом,сквозь блеклое небо на это взирает без всякого страха.Космос роняет крупицы солей на замёрзшие ткани,вместо короны в зените стынут обломки кристаллов.Движение воздуха стихло, и в этом ночном молчаниирадуга дремлет. И вот засияла,на верность огню и грядущему дню присягая,но тут же и сникла – едва различима впотьмах —без всякого следа растворяясь с самого края,мелодии света теряет в еще неоткрытых окрестных морях:Вслозь мильную лавель, туй лильную незь,вде лели лимея вуднали,мны сельсимся влесно навекно ил днесьлюлищем му нельмости свали.Незвлушное враддсезиминой зувает,квак урно весель изволот бут атланы,милень уваднаем вердсой отбуланы,взвимаем импирой меланы.Ду палесью всклизло ан рут вскленеветьвлозь мильную вельную прометь,лиму отилело булавель винетьин стель наинаной инкролить.Ин верне тур мидлица овает тулнеть —вскрычнает уняной зеняной,лон зажа лувана дерзлает хмырзетьодвельной зоридной маляной.Аффектиль? Лон мрынит валимой борой,вседая овиным квалтахом,урлнится клеверой замильный приойвизурно винейным мелахом.«Идти меж домов, где карнизы…»
Идти меж домов, где карнизыдержат остатки дождя,висят фонари как эскизыпрежних, угасших вчера,глядеть, как витрины зевают,лица в них не скользят,буквы на них уплывают,привычный теряя ряд,как статуя сдвинула плечи,уставши впервые стоять,хоть издавна голубь беспечныйее не желал признавать,рельсы уходят не прямо,они передумали вдруг,ночь, неровная рама,тревожно сжимается в круг,вывеска с чьим-то портретом,срываясь, смущая анфас,место ищет под светом,свет, сомневаясь, погас,ни шага в арке, ни шороха,стынет в бессилии излом,воздух на узких опорахгороду стал потолком,крылатый малец к мостовойметнулся, моргнул, растворился,город не спит, городскойблуждающий нерв заблудился.«Все повторилось, но наоборот…»
Все повторилось, но наоборот:фонарь, аптека, улица,и не истина в вине, а вино —в истине. К чему ей сутулиться,когда в ней одно?Какие смутные предчувствия,когда безжалостно горит зенит?Незримое присутствие?И тишина вполне звенит,смычки не рвут случайных нежностей,и дамы, – не вуаль, а плоть,и в этой самой неизбежности —как камень, пламя и щепоть.Не хаос мчит над бездной гулкой,а строгий, ледяной январь,и жизнь течет по переулкам —аптека, улица, финал.«Отмотай эту ленту назад, до садовых ворот…»
Отмотай эту ленту назад, до садовых ворот,до калитки, заросшей сырой медуничной травой.Для чего мне писать в твой проигранный год,в век, охваченный шквалом и стылой зимой?Знаешь, в чьих временах, под навесом густых лопухов,всё шуршат по ночам твои вещие, страшные сны?Как ты там? Твой рассвет задохнулся от наших грехов?Я пишу из твоей же, но очень далёкой весны.От весны до весны – для уставших богов придуманный бег,где бездушная плоть примеряла бессмертные знакии топила народы в кромешном, безжалостном мраке…Позади и смирителя час, и разорванный надвое век.Были новые боги – прозрачны, напевны, чисты,расправляли крыла, присягали рассветным лучам!Но ломались хребты, каменели в граните черты,и, пугаясь машин, птицы падали по ночам…Что наш город? Прекрасен! Витрины зеркальный зрачокотражает впотьмах тоску и надорванный век.Но пока твоё сердце стучит в этот бледный листок —от зимы до весны я иду, я ещё человек.А весна? Здесь всё так же струится туман,и рассветные звезды медуница прячет в траве.То, что ты предсказал, – и восторг, и великий обман —всё сбылось: мы одне в этом мире, поэт, мы одне.«Что старый мир? Отречённый. Усталый. Проигранный…»
Что старый мир? Отречённый. Усталый. Проигранный.Пахнет театром, кровью, бензином и розами.На память и выдержку тобою он выверенс его колдовскими обманами и грозами.В узких мансардах, у чёрноголака,целовал ты актрису, задыхаясь в полуночи,а за окном, в переулках, качалась и плакалавзвесь, состоящая из пророчеств и горечи.И распластанный век расползался нотами,и кони хрипели у дождливой заставы Лиговской,и завтра вскипало – с его пулемётами,а себе оставлял ты Ибсена и Стриндберга.Кто это придумал? Какой сумасшедший ремесленниквыбросил ваши тела из мрамора белогов обреченное время, чтоб ветер-кудесниктебя омывал одного, уже онемелого?По выжженным книгам, по редким обугленным знакамгрядущие вечности выстроят рухнувший космос —а над забытым, наглухо запертым прошлымвспыхнет рассвет – с театром, кровью, бензином и розами.«То жесткий гнет, то тяжесть плит…»
То жесткий гнет, то тяжесть плит,(а кто сказал, что век целит?),и лагерь выл, и фронт горел,а век на все это смотрел,он был длиннее, чем тоска,он грыз гранит и жег шелка,он был как медленная казнь,он сам к себе внушал боязнь,сто лет прошли – кому глоток,кому в гортань – беды вьюрок,вчера – пожар, сегодня – пыль,и всюду – яростная быль.А ветер крутит белый снег,ведь век – безумный человек,то путь тягуч среди теней,то век не век, лишь горстка дней:не помня страшный свой ночлег,он был таков – недолгий век.«Эта шляпа – винтажная штука…»
Эта шляпа – винтажная штука(смотрю, ладонью по фетру скользя),в это слово вкручена мукас резьбою, с которой шутить нельзя.Винт истории, туго закрученный в кость,эпохи вращал по спирали обид:то в плоть человека впивался гвоздь,то клеймо выжигалось на румянце ланит.Виноватых искали в дыму деревень,на крутых поворотах, у края траншей…А винтаж – это просто забытая тень,это выдержка времени в шуме дождей.Это память, осевшая пеплом на дне,это – старое, терпкое, злое вино.Если истина, о мой поэт, и вправду в вине —то в винтажном скрывается глубоко.И покуда не стихла былая гроза,та, что крутит вихри черных теней,я пройдусь по тропе, припрятав глазапод серой винтажной шляпой своей.«Сегодня будто выходной…»
Сегодня будто выходнойседьмого круга и пространства,и сумрак встал, как налитой,внутри немого постоянства,и вдоль послушных проводоввползает вечер из подвала,не задевая потолков,он всюду бродит, как хозяин,и пыль качает в полутьме,как память, сбитую на ощупь,ему раздолье в тесноте,ему владения не ропщут,вот на стене он сдвинул тень,и сбросил блики с полотна,их утопивши в темноте,они воскреснут, но покаон, вытолкнув из полутьмыуглы, картины, стёкла,стирает губкой всем чертыи на куличиках у черта,а если шорохи в стене,и кто-то двигает обои,так пустота на глубинесебя считает плотным слоем,пройдись, не глядя за плечо,там холод, тени и повторы,и режет холод горячо,а он не должен, он лишь холод,не лезь в чужую темноту,пускай тебя не распознают,еще не время за черту,пусть вечер сам себя теряет,лишь взгляд останови в проёме,Momento morior[1], но пока,наутро в треснувшем объёмепроснётся целая река.«Еще не тронутый металлом…»
Еще не тронутый металлом,мир пил туман у хладных рек,и в мезозое запоздаломдрожал замшелый берег-век,лишайник полз по рёбрам скал,и кость гигантская белела,а ветер запахи ища,качал пустые колыбели.Из чрева мглы, из дикой глины,в пещерах побеждая страх,шел человек к чужим долинами оседал на берегах,и камень искрой отзывался,плоть одевалась в мягкий мех, —не мог ведь разум догадаться,что жизнь – какой-то тяжкий грех,и пальцы робко мяли землю,слагая жертвенный алтарь,и человеку будто внемля,молчал в тени рогатый царь.А время множило ряды,вставал из ила крепкий дом,ведь у чеканной бородыкирпич рождался под огнем.Мир спал в тени колоссов древних,и бронза плавилась в огне,а в душных комнатах молельныхжрецы шептались о войне.И рухнул свод, с песком и гуломсмешав и письменность, и медь,народы в шторм седой шагнули,чтоб в черной бездне умеретьи новые воздвигнуть сводынад прахом выстывших костров,на веки вечные «сплотит» народысиянье мертвых катастроф.«Есть вещи посерьезнее, чем кроны…»
Есть вещи посерьезнее, чем кроны:пока пичуга крутит головой,пока рассказывает ворон про законы,идет работав толще вековой —стоят два дерева, – хоть разные на види часто спорят, но не ведут учет,предвидя тяготы слепой судьбы,а выполняютсложную работу,скрепляя крни – без лишних поз,без разговоров, без пафоса и свит,и пусть вокруг никто не зрит угрози крепостей не стоитдля борьбы.Одно – стройнее, второе крепкосбито,а под землей, где не видать ни зги,они сплетают в узел скрытыйкорней своихузорные круги.И вот удар! Не просто дождь ислякоть,а ураган со стороны морей,несущий время плакать, падать,крушит ряды онстройных тополей,ломает даже крепкие породы,и валит дуб, срывает гибкий вяз,и стонет бор, а ветра грозный рокотберезы гонит с корнемна погост,вся роща слышит горький ропотлетящих в бездну белых кос.А эти двое, не сломленные роком,стоят надежнов лютый этот час,не голос держит их и не права,и вовсе не величие их крон, —живой крепеж, замок суставов,иная связь,покрепче, чем бетон.Гроза утихнет, отходяпо кругу,покой осядет на побитый склон.Два дерева потянутся друг к другу,единый матери-земледаря поклон.«В этой местности воздух…»
В этой местности воздухи прозрачен, и чист,пахнет мятой и прелымзаброшенным садом,здесь упрямые сосны,их таинственный хрустстерегут горизонт подвижнымфасадом:то природа не знает своих рубежей,растекаясь дремотой по ровномулону,то поутру рассвет, становясьвсе рыжей,подчиняет пространство иномузакону.Припадаешь к земле, и гудит глубина,и пласты чернозема сжимаются туго,там подземные воды, лишенные сна,затевают беседу друг с другом,сквозь суглинок протиснувшисьи варево руд,там субстанции спорятв заброшенных склепах:«Я к закату лечу, там меня сберегутзолотые поля и ковыльные степи.Мне по сердцу покой и смиреннаяпоступь,я хочу растворяться в расплавленномсвете.Я несу через время свой плавныйнапев,в нем Коломна и Суздаль, и белыестены,и резной боголюбовский ясныйпределне боится ни бурь, ни холодныхизмен.Мой удел – это глина и сонныйкамыш.тяжелые баржи пусть скользятпо затону.Я люблю эту славную русскую тишь,в ней течешь, поклонясь святомуканону.Я впитала полынь, я исчезну как меря,распуская течением солнца клубок,в погибель напрасную, в яростьне веря,даже если нависнет безжалостныйроки погонит коней второпях по костям,я заглажу рубцы своей тихой волною,мне б отдать свой покой всем полями степям,эту землю спасая от вечного зноя.Я хочу доползти до широкой Оки,разнося свои мягкие, тонкие нити…Ну а там, где сцеплялись в узлыбуревые полки,я свой свет погашу в долгожданномзените!»«Ну а я, —голос слышен другой реки, —Выбираю разрыв и полночные сети,я смываю молчание с остывшейземли,мне предписано мчаться на север,где ветер.Там каленый металл превращаютв углизвенящие стужи.Мне яростный поводвгрызаться в гранит на крутомберегу —мои сны.В них шведы хрипели в тяжелыхкольчугах.Я волною снесу преграды в снегах,мне не нужен покой твоей южнойокруги.Мне по сердцу раскаты,пусть и хищная мгла.Я – беглянка, не знавшая рабскогоплена.Там, где полночь варяжские искрызажгла,на камнях пусть проступитзамерзшая пена.Я помчусь через Клин, задеваяхребты,где согласные звуки простуженнолают.Мне не надо твоей соловьиной черты–мне на севере стрелы огнемрасцветают!»И расходятся реки на мили, клянямонотонность и живость славянскихпросторов,а великая Волга все катит века,накрывая собою бессмысленностьспоровс океанским размахом, в державномпорывеи ярость смывая,и кроткие сны,в поцелуе одном и в объятии единомводы живые мешает —Клязьмы реки и реки Сестры.«Там, где древняя баба…»
Там, где древняя бабав рваном бредуна рогожу свалила рожденныйприплод,там стези закрутилисьна хрустальном пруду,и пути высвящали искомый свойход.И рядили они, и делили они:сколько всыпать в судьбу диких искркостра?Сколько полночной тиши?Сколько дать ей беды, сколько долисвятой?И бездонность,и меруславянской души —будто в зелье мешалииз пепла и трав,примеряя к векам то огонь, то покой,смирение смещая и буйственныйнрав…И веси вливалисьширокой рекой!Заклинаниями был выстланраскидистый путь —тот, что мчится рассвету навстречу,где вдыхают мелиссуи в смиренную грудьпринимают иконные свечи,где баюкает колос певучую гладь,где древляне вязали кружева,чтоб свет вековой в благодать словапревращал…Но с южного оврага кричаланеродящая хмарь,клича раскатанный в шеломы металли топор с бородой,и каленый январь усмирял огнеммятущийся вал!И глядели созвездия с небавпотьмах, как лютая стужана северный ладвысекает огонь на студеных ветрах,и литовские стрелы ложатсяв распад.В темных колодцах, где слепла земля,узлом изощренным вязался затвор…И шепот сочился, и эхом зарязачинала не разогневой разговор.Слетались кукушкина ветки рассвета,песни кричали в родимых лесах,манили теплом уходящего лета —был холод зимы в кукушиных глазах!И калина вскипала рубиновойкровью!И солнце давилосьна рассветебагрянцем!Сухим ковылем в бешеном танцегоды слепые плели для вековизголовье!Стонала земля от палящего зноя,в дыму задыхался дремлющий дол.И вздымался шатром над колыбельнымпокоемраскаленный до белых снеговореол.«На ладонях ожог саванны…»
На ладонях ожог саванны,в затылочной доле – лед,мы вышли из красной ванны,где время костьми поет,нас было – гость и пепел Тобы,в бутылочном горле – судьба,а мы всё-таки выжили, чтобыдруг друга брать за рога,мы в горло вживали скрипки,кулаки меняли на миф,ошибки – опять на ошибки(что нам первобытный призыв?),мы вымерзли-вымерзли все же,ледяных человеков судьба,теплая плоть, гладкая кожа,ДНК – с кусочками льда,столетие тянет сновав багровую муть времен,и по кругу: сначала – слово,после – хрипы да стон.«Это ты англичанское эхо…»
Это ты англичанское эхов потайной запрятал ларец?Оно и оттуда мешает вехамразмыкать эти тьмы сердец:ишь, голландскими бредят тюльпанами,тюрбан – он тюрбан завсегда,уложить бы на дно окаянноенепутевые все поезда,чтобы полночь пошла из Клина,оседлав грозовой хребет,пока времени гильотинарассветный кромсает свет, —пусть на стыках стального слогавыстилается путь из глубин,а на нем – росой чертоговойсеребристо сверкает клин,а проспишь, и пропустишь – лавинойиз-за всяких дальних столицхлынет альп ледяная глинана расшатанный затвор ресниц.А вот и утро плывет из Лобни,замедляя ночной паром,мы с тобой на площадке лобнойхорошо так стоим, вдвоем.«В пространстве нет ни швов, ни очертаний…»
В пространстве нет ни швов, ни очертаний,пространство дышит как один большой массив,а миг живуч природой восклицаний,он разбивает ледяной мотив:как яростно и как необратимовзбухает почка – жизни черновик,пространство спит,оно необозримо,но вот в него влетает хриплый крик,порывом жизни и отваги,и время вязнет, словно колея,но вдруг вскипает чувственная влага,и вот побег уже натянут как струна,цепляет воздух, требует права,он весьрожденье, ярость и весна,вот под ногами стелется трава,в ней каждый штрих пророчески нацелен,и капли бьют в развинченный затвор,и задыхается в бреду тяжелый ельник,вчера вступивший с тишиною в уговор.Пространство спит,оно необозримо,но вот в него влетает хриплый крик:«Где деньги, Зина?»«Жесть седьмого числа…»
Жесть седьмого числаВдоль ложбины легла,Там косая метлаВсе углы обмела,Оттого что вода,Разодравши бока,Утекла в никуда,Как густая река,И теперь под пятойМелко скалится медь,Ей приказ непростой —Не дышать, а звенеть,Мастер дегтем поддалНа дырявый подол,Чтоб и стар, и млад,В эту кузницу шел,Хочешь вейся как дым,Хочешь гирей застынь,Над огнем золотымРазливается синь,Жизнь идет в коробок,Искру поднеси,И наступит срок,Иже-еси на небеси,И железо нутром,Распахнувшись в зенит,Под небесным шатромКричит и звенит,А осьмого числаЗолотая рудаОсадила бока,Дыбом встала вода,Уняла колоброд,Будет воля твоя,И из черных болотВышла гарь бытия,По остывшей меже,Разгоняя нагар,Петляет ужеЗолотой самовар.«Ныряешь ты спешно в свой воротник…»
Ныряешь ты спешно в свой воротник,тебе тишина – подмога,сейчас ты измеришь квартала тупики самую малость порога,и ключик блеснет на седьмом этаже,закончив полуночный рейс,и скрипнет трамвай на крутом вираже,в старый вгрызаясь рельс,а я постою здесь за тенью домов,всего лишь в одном переулке,побуду бродягой в кольце тупиков,ключами звеня в полушубке.«Мы утечем из тесноты…»
Мы утечем из теснотывдоль веточек ольховых,от этой вечной суеты —к дыханию основы,где даже в трещинах коры,выписывая вечность,дрожат пустоты до поры,рождая безупречность,там отсвет с дальних береговложится неопасно,и всякий трепетный листокстановится согласным,в бездонной этой тишине,в зазорах, сжатых тенью,мы сразу будем прощеныи преданы цветенью,и это будет тот побег,где вместо точки в споремы искупаем целый векв пульсирующем море.«Пустое гадание – искать в букваре…»
Пустое гадание – искать в букваренаправления, дороги и смыслы,ветер качает на старом двореполыни сухие кисти,память, как старая пряха, бледна,все стрижет васильковое поле,но мне не добраться туда никаксквозь гравий и осыпи соли.Там, где туман наползает на склон,мешая земное с небесным,слышу, как бьет колокольный звон —раскатом в пространстве тесном.Ты далеко, на другом берегу,сжимаешь в ладонях затишье,я этот берег в себе берегу,и ты этот звон услышишь.«Опять эти сумерки. Снег, как подтирка…»
Опять эти сумерки. Снег, как подтирказаполняет колейный заброшенный ров,жизнь – не судьба, а сплошная притиркак холодному гулу большихгородов.Там, где дурел светофор от бессменки,вливаясь ледышкой в свинцовую муть,футляр одиноко лежал у стенки,и даже не думалось в него заглянуть.Но поднят. Струна отозвалась некстати,как вздох из-под спуда, как рокот в груди.как содрогание в зимней печати,как понимание, что все позади,звук этот разный, горький и честный,и запах махорки, и мерзлых перил,с ним пел пассажир, никому не известный,он в тамбуре долго и нервно курил,в нем пела душа об отыгранном правевернуться туда, где так много друзей,где скрипки покоятся в разных оправах,и намертво вмерзших нету дверей.Шел к дому футляр, провожаемый вьюгой,та нещадно мешала сыпные огниКонец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.
Примечания
1
Умереть в одно мгновение