Имяславие. На юге России

В общей сложности в июле Афон покинуло более восьмиста имяславцев. Газета Кубанские областные ведомости сообщала, со ссылкой на Петербургское телеграфное агентство, о 616 монахах, прибывших на пароходе Херсон с Афона как «выдворенные оттуда в связи с учением иеромонаха Булатовича». Спустя неделю там же появилась телеграмма из Одессы: «На пароходе „Чихачев“ приехали с Афона 213 монахов Андреевского и Ильинского скитов, добровольно покинувших скиты». Иеромонах Паисий говорит о 1500 лиц духовного звания, выдворенных с Афона в целом. 145 146 147

Большой интерес представляет рапорт директора канцелярии обер-прокурора Священного Синода В. И. Яцкевича от 25 июля 1913 года, который ознакомился в Одессе с первой группой привезенных монахов: «Большинство прибывших на пароходе „Херсон“ афонцев имяславцев настроено враждебно и фанатически. Мне довелось беседовать с благонадежнейшими из них. Крепко стоят за свое упование. Слово „увещание“ не действенно для них. Всякий стоит за всех и все за одного. Чувствуется крепкая связь и дисциплина. Идет призыв к единению на Новом Афоне. По рукам афонцев ходило воззвание о сем известного Иринея Цурикова. Возможно скопление имяславцев и по другим местам. Их фанатическая проповедь, при отсутствии надлежащего наблюдения, а главное, убежденного, идущего к сердцу простеца пастырского слова на местах может зажечь и в православной темной русской пастве пламя еретического воодушевления и ревности, потушить которое будет трудно». 148

Вышеописанное мнение не было учтено и привезенных в Россию монахов через Одессу отправили в основном к местам их прежнего проживания. Перед этим в соответствии с указанием Синода по ходатайству министра внутренних дел, имяславцы, принявшие монашеский постриг на Афоне, были лишены сана в соответствии с церковным правилом, а местным епархиальным управлениям было запрещено принимать их в монастыри. Исключение составляли только те монахи, которые изначально приняли постриг на территории России, а потом уже уехали на Афон. Однако таковых было единицы, при этом 40 человек, подозреваемых в преступлениях, были задержаны. 149 150

Иеромонах Паисий вспоминает: «В участке нас приняло само начальство. Призвали в большой зал, где заседало много начальников. Приказали раздеваться. Но никто из нас этот приказ не выполняет. На крик и ругань начальствующих мы, по примеру Господа нашего Иисуса Христа пред судом законопреступных судей, заключили свои уста молчанием. Наконец, на долгие и настойчивые требования их, мы высказались так: „Наши тела, в ваших руках. Но руки наши не коснутся к исполнению вашего беззаконного приказа“. После такого ответа начальство приказало служителям полиции раздевать нас насильно. Во исполнение приказа начальства, полицейские служители дерзко и грубо начали раздевать нас. Поснимали мантии и расстелили их на полу. Поснимали с голов клобуки и бросили их на мантии. Сняли все монашеские одежды: рясы, подрясники, святые кресты. Отобрали святые книги: Евангелия, Псалтири, Молитвословы. Все это свалили в кучу, на мантию. Видя такое поругание и кощунство, мы омывали лица свои прегорькими слезами и втайне, из глубины сердечной, воссылали безгласные вопли к Заступнице нашей, Царице спасения. (…) Тут же стригут волосы и бороды. А начальники выдают волчьи билеты, как удостоверение личности, с которыми направляют каждого поруганного инока по месту рождения. Полицейские разводят обесчещенных иноков на поезда, кому куда надлежит ехать. (…) Три дня в городе Одесса были днями великого плача всех Афонских имяславцев». 151

Подобные жесткие меры были инициированы российским послом в Константинополе М. Н. Гирсом, в соответствии с секретной телеграммой которого и была произведена конфискация церковной литературы, предметов и облачений, а монахи разделены на категории, к которым применялись соответствующие меры. 152

Отношение к прибывшим в Россию духовным лицам со стороны официальных властей преимущественно было весьма негативным. Помимо запрета на прием в монастыри, им было запрещено священнослужение и они были отлучены от причастия впредь до «отречения от ереси», письменную форму которого приняли в августе 1913 года после слушаний в Синоде доклада архиепископа Никона о результатах его поездки на Афон. По результатам этих слушаний Синод выступил на стороне о. Никона, выпустив развернутое постановление. 153 154

Таким образом, мы видим, что имяславцы оказались в значительном затруднении на родине. От вернувшихся иноков отворачивались их родственники как от самых страшных еретиков. Многие, вернувшись домой, не обнаружили никого из родственников в живых или таковые не способны были содержать старцев, не способных более к труду.

Отцы афонские находились в большом смятении. Яркое тому свидетельство – эмоциональное письмо монаха Гервасия на имя отца Давида (Мухранова): « (…) я с великою скорбию и горькими слезами оставил свою Андреевскую обитель и добровольно вместе с вами выехал в Россию. Много терпел скорбей, укорений и поношений и сейчас терплю то, что меня навсегда отлучают от причастия Св. Божественных Христовых Тайн. Здешние священники требуют подписки, что имя Иисусово не Бог, говорят, что если помрешь и хоронить по христианскому обряду не будем, поэтому я нахожусь в страшной скорби и великом недоумении, дайте мне наставление, что мне делать, как жить и как быть». Между тем были и иные истории судеб, менее напряженные по своему внутреннему накалу. Среди них – история казака из Кубанской области 155

Важно отметить, что среди сотен высланных имяславцев к настоящему времени обнаружены только трое выходцев из южных регионов. Так, например, монах Неофит (в миру отставной барабанщик Никита Тихонович Могила) и монах Августин (в миру крестьянин Александр Захарович Польшин) – оба из Ставропольской губернии и уезда, Донской волости, села Донского. Третьим был схимонах Климент (в миру Корнилий Иванович Стрельников) – казак Кубанской области, Баталпашинского отдела, станицы Передовой. 156

Именно о нем в своем рапорте Священному Синоду от 16 октября 1913 года архиепископ Агафодор (Преображенский) о указывает, что священник Дмитриевской церкви станицы Передовой, Кубанской области, Георгий Лукьянов представил отречение схимонаха Климента, в котором сказано: «От чистого сердца своего свидетельствую, что по простоте своей и неучености я никогда не занимался вопросами нашей веры, и в догматических заблуждениях монахов Афона касательно имени Иисус не принимал никакого участия. Во время пребывания на Афоне Архиепископа Никона, я был в больнице и не только не слышал поучений его, даже не видел его. Если не подписал отречения от ереси, то не потому, что мыслил не по православному, а единственно по совету своего духовного отца. О своей вере по своей неучености не могу сказать ничего определенного, только заявляю: верую я так, как верует Святая Православная, наша Российская Церковь. От еретического учения иеромонаха Илариона, Антония и др., что в имени Иисус заключается Сам Бог, всем своим существом, – отрицаюсь». Здесь же архиепископ Ставропольский и Екатеринодарский прибавляет, что «Ведет себя схимонах Климонт хорошо и замкнуто, ни с кем из прихожан не беседует о вере и этим самым заслуживает снятия с него епитимии и позволения приступить к таинству Св. причащения». 157

История имяславцев после их прибытия в Россию получила самую широкую огласку, а действия на Афоне архиепископа Никона в основном были осуждены прессой. Император так и не удостоил его своей аудиенции. 158

Разошедшиеся по всей империи афонские монахи, описывали своим духовным чадам самые мрачные картины произошедшей для них трагедии. 159

На юге империи в описании событий, произошедших на Афоне, простым монахам в борьбе за общественное мнение противостоял один из главных информационных рупоров -газета Кубанские областные ведомости. Она формировала в умах читателей однозначно негативную оценку событий в деле имяславия. Так, например, в статье, посвященной русским монастырям Святой Горы, автор, оценивая события с насильственным выдворением части афонских иноков, пишет: «На Афоне только что разыгралось целое возмущение на почве новой ереси. Братия пошла на братию. Имянославцы так рьяно воевали со своими противниками, что их пришлось усмирять казакам, и свыше сотни арестованных монахов, привезенных со Святой Горы в Россию, подверглись различным карам. Конечно, подобные возмущения крайне редко нарушают жизнь многочисленных обителей: все они спаяны в одно целое общими интересами, обычной и постоянной заботой о том, чтобы на Святую Гору не ворвался суетный мир, с его дрязгами и жуткой, мелочной борьбой за кусок хлеба…». 160

Настоятель русского Пантелеимоновского монастыря на Афоне архимандрит Мисаил

Здесь же тремя днями ранее была опубликована заметка о том, что «Настоятель русского Пантелеймоновского монастыря на Афоне архимандрит Мисаил обратился к обер-прокурору Св. Синода с нижеследующей телеграммой: „Почтительнейше просим Ваше Высокопревосходительство повергнуть к стопам Его Императорского Величества нашу усерднейшую благодарность за освобождение нашего монастыря от грозившей ему со стороны революционеров и сектантов опасности и разорения“». Император ответил подписью: «Желаю Пантелеймоновскому монастырю мира, тишины и благочестия». 161

Пока региональная пресса работала над имиджем власти, в кругах интеллигенции и духовенства двух столиц имяславие находило все большее число сторонников. К таковым относились: отец Павел (Флоренский), заслуженный ординарный профессор Московской Духовной Академии М. Д. Муретов; о. Сергий (Булгаков), философ Алексей Лосев, почетный член МДА профессор Михаил Новоселов и многие другие.

Причина, по которой чаша весов общественного мнения постепенно склонилась в сторону имяславцев-афонитов, лежит не только в том, что был найден новый повод для либеральной общественности критиковать власть, но и активная полемическая деятельность отца Антония (Булатовича). В целом же эта история вызвала неоднозначную реакцию в обществе – как среди рядового монашества, так и среди церковной и около церковной интеллигенции. 162

Сочувствие к имяславцам стал проявлять и сам император Николай II, который еще в апреле 1914 года передает обер-прокурору синода В. К. Саблеру записку, в которой призывает: «Забудем распрю- не нам судить о величайшей святыне – Имени Божием и тем навлекать гнев Господень на родину; суд следует отменить и всех иноков, по примеру распоряжения митрополита Флавиана, расположить по монастырям, возвратить им монашеский сан и разрешить им священнослужение». 163

Стоит отметить, что император пытается лично вникнуть в суть афонских событий, встречаясь с непосредственными свидетелями и участниками этих событий как с одной, так и с другой стороны. Так, например, 30 января он принял двух иеромонахов: Питирима и Макария, посланных игуменом Иеронимом от Свято-Андреевского скита. 164

Также Епископ Петр (Ладыгин) вспоминал: «Государю Николаю Александровичу и Государыне Александре Федоровне были наговорены разные нелепости и они верили им и сожалели об вывезенных, и писали во всех газетах, чтобы дело разобрать в Государственной Думе.

Чтобы убедить Государя, в 1914 году 30 января меня назначили на аудиенцию объяснить неправду. 30 января я был принят Государем в Царском селе. Государь принял меня, выслушал и назначил меня на завтрак, чтобы я объяснил и Государыне во время завтрака. Я объяснил Государю и Государыне. На завтраке были еще четыре княгини и наследник. Государь поблагодарил меня и остался доволен». 165

Однако в итоге решительное влияние на государя имела встреча с несколькими из имяславцев, которые удостоились этой чести в Царском селе 13 февраля 1914 г. Это были иеросхимонах Николай, схимонах Исаакий, схимонах Мартиниан (Белоконь) и монах Манассия (Зенин).

Есть мнение, что эту встречу помог организовать один из влиятельных лиц того времени – Григорий Распутин. В своей книге Варламов А.Н отмечает (…) скорее всего, он просто сочувствовал потерпевшей стороне, тем более, что общий пункт обвинения – хлыстовство – сближал его с ними. Да и плюс еще личность митрополита Антония, наиболее одиозно по отношению к афонским монахам настроенного, и одновременно с этим одного из самых яростных распутинских врагов. (…) : «

Об отношении Распутина к имяславцам известно также из письменных показаний С. П. Белецкого следственной комиссии Временного правительства: «На одном из ближайших обедов у кн. Андроникова с Распутиным я навел разговор на тему об имябожцах и восстановил в воспоминании Распутина некоторые тяжелые картины гонений на них в связи с поездкой ревизии Св. Синода, члена Государственного Совета архиепископа Никона, которые мне были известны… кроме того, меня самого лично интересовала точка зрения на имябожцев Распутина; мне хотелось выяснить, не было ли каких-либо влияний на Распутина со стороны какого-либо кружка, занимающегося церковными вопросами, или интриги против Саблера, говорило ли в нем чувство жалости, когда он лично видел прибывших тайно в Петроград этих монахов преклонного возраста (многие из них были в схиме) с обрезанными бородами и надетом на них штатском платье и когда он отвозил их в таком виде на показ во дворец. <…> Затронутая мною на обеде у Андроникова тема об имябожниках оживила Распутина, и из его слов объяснения мне существа разномыслия, происшедшего на Афоне, и из его горячей поддержки их мнения мне было очевидно, что он сам был сторонником этого течения в монашеской среде; при этом, когда я ему поставил вопрос, верует ли он так же, как и они, он мне прямо ответил утвердительно и добавил, что не только на Афоне монахи придерживаются этого толкования Имени Божьего, но и в других старых монастырях, которые он посещал, и что спор этот давний. Затем впоследствии, как я уже говорил, Распутин все время отстаивал имябожцев».

И, как заметил в другом месте Белецкий, отстаивал по «вполне бескорыстным побуждениям».

Таким образом, именно Распутин оказался организатором встречи Николая с самими имяславцами, которая состоялась 13 февраля 1914 года». 166

Сохранилось письмо одного из 4-х приглашенных, в котором описана встреча с Николаем II: «Государь умудрил нас грешных во всех подробностях доложить Ему о гонении, Имени Христа ради, на нас имяславцев, о лишении нас Св. причастия, обращении нас в мирское состояние и о всех тех муках, которые мы претерпели при аресте нас на Афоне и выдворении в Россию, а также о тяжелом житии нашем в настоящее время без святой обители.

Просили мы Батюшку Государя нашего повелеть по справедливости рассмотреть дело наше и дать всем нам, инокам афонским, насильственно выдворенным в Россию, вновь соединиться в одной общей обители для дальнейшего служения Господу Богу нашему. Наши смиренные слова были милостиво и умиленно выслушаны Государем, и дал Он нам полную надежду на скорое окончание дела и на предоставление нам, инокам Афонским, в недалеком будущем святой обители». 167

Весть об этом событии разлетелась по всей империи и передавалась из уст в уста с описанием различных подробностей. В среде имяславцев ходили слухи, что якобы афонские монахи были у императора и второй раз. Подтверждением тому служат два источника. Первый – это воспоминания иеромонаха Паисия, который вспоминает, что родная сестра отца Антония (Булатовича) – Мария Ксаверьевна дружила с фрейлиной императрицы, которой поведала историю афонской трагедии. Фрейлина передала рассказ Александре Федоровне, а та, в свою очередь, Николаю II, который также узнал, что человек двадцать афонских монахов приютились недалеко от Петербурга в лесных дачах при станции Бабино. Государь повелел немедленно пригласить к себе несколько человек из них для личной беседы. Прибывшие четыре инока поведали императору свою историю. «Слушая рассказ, Государь содрогался и плакал. А Государыня и присутствовавшая фрейлина истерично рыдали. Беседа длилась около трех часов. (…) При сем объяснении Государь приложил свою руку к сердцу и с умилением воскликнул: „Отцы, я тоже верую во Имя Божие так же, как и вы!“» 168 169

Подтверждением этих мемуаров служат воспоминания о. Федора (Григоровича), который утверждал, что «Николай II стал имяславцем во время раскола на следующей почве: в Петербург поехали четыре наших старца, в том числе Давид и Антоний (Булатович). Они имели аудиенцию у государя, который с ними беседовал. Они ему так объяснили Имяславие, что Николай II ответил, что его до сих пор обманывали, и стал имяславцем. Об этом свидании с царем мне лично написал издатель журнала „Дым Отечества“». 170

Стоит отметить, что приведенные свидетельства о принятии императором богословия имяславия содержаться только в мемуарах и свидетельских показаниях имяславцев. Иных источников на данный момент на этот счет не обнаружено. Это может навести на мысль о том, что Николай II, несомненно, по человечески мог сопереживать судьбе изгнанных монахов, но вопрос о принятии им богословской стороны имяславия остается открытым.

Аргументом к такой неопределенности является мнение греческого афонского монаха Каллиника Исихаста. Когда его спросили об имяславцах, он ответил: «Оставили голову и поклоняются скуфье (шапке)». Примечательно, что сам царь Николай II, услышав эти слова, был настолько доволен ими, что велел наградить старца Каллиника медалью, которая вместе с грамотой до сих пор хранится на Афоне. Ответ старца во многом характеризует взгляд греческих монашеских и церковных кругов в целом на суть события. 171

Это может быть пазлом к пониманию того, по какой причине в переданном министерством иностранных дел на имя обер-прокурора послании от константинопольского патриарха, содержалось извещение, что дело об «имябожниках» предоставляет окончательно на разрешение российского Синода с воспрещением имябожникам возвращаться на святую гору. Факт запрета вернуться на Афон даже раскаявшимся монахам был признан российским правительством болезненно, «…задевающим достоинство России». Экстренное заседание Синода в связи с этим пришло к решению «обратиться к министру иностранных дел Сазонову с просьбой дать понять патриарху Гермогену чрез русского посла в Константинополе на неуместность его точки зрения». Кроме того, митрополит Владимир от имени Синода отправил патриарху письмо с выражением сожаления по поводу его послания. 172 173 174

Тем временем Синод назначает суд над 25 наиболее упорными имяславцами, поручая это дело Московской синодальной конторе. С момента встреч императора с изгнанными монахами начинается период послаблений в отношении части братии. Покровительство самого государя тут же изменило настроение многих умов в высшей церковной иерархии. Так, например, митрополит Новгородский Арсений (Стадницкий) 26 февраля 1914 г. в своих дневниках по этому поводу записал: «Теперь суд над 25-ю имяславцами, главными вожаками этого движения, передан в Московскую Синодальную контору. Такой оборот дела знаменует недоверие к Синоду, по моему мнению, и являет собою тенденцию отступления от того решительного пути, на который стал было сначала Синод. Да и среди членов Синода нет теперь согласия относительно еретичества так называемых имяславцев. По крайней мере, Митрополиты Московский и Киевский беспрепятственно принимают их в свои епархии, как хороших монахов. Такое разногласие является результатом той беспринципности, какая царит ныне в Синоде. А обер то и делает, что танцует. Ведь помню, как он в бытность свою у меня в прошлом году, во время пребывания у меня Антиохийского Патриарха, когда дело имяславцев только разгоралось, как он метал гром и молнии против „этих“ еретиков и все упование возлагал на Никона, которого предположено было послать на Афон для усмирения. А теперь и он уже запел другое. Теперь он сам старается распределить их по российским монастырям, чего прежде так опасался как распространения ереси (…) Какое дело Карлычу вмешиваться в такие и подобные дела? Почему он вступает в переговоры с нами по такого рода вопросам? Да! Мы сами сдали свои позиции и за нас теперь другие думают и делают что хотят и как хотят. Большего рабства Церкви и представить себе нельзя. Мы спим, бездействуем, а Карлычи и (…) Распутины, пользуясь непонятным влиянием, делают что хотят». 175

Эти красноречивые воспоминания вполне согласуются с данными печати. Так, например, А. Булатович предпринял «целый ряд шагов, чтобы принудить Синод изменить свое первоначальное решение о расстрижении монахов-еретиков и разрешить им поселиться, в качестве монашествующих лиц, в православных монастырях в России». Эта деятельность имела свои последствия. Киевская епархия, например, обеспечивала приём имяславцев в свои монастыри еще с осени 1913 года «принимая во внимание бесприютность их в предстоящей зиме (…), но без разрешения святого причастия». 176 177

Весной 1914 года вопрос об имяславцах вспыхнул в Государственной думе. Речи звучали самые разные: о том, что Россия вернулась в первые века христианства, ибо объект разногласий вызывает тени великих ересиархов-философов и гностиков; о том, что архиепископ Никон принес на Афон не мир и благоволение, а меч, раздор и разложение. Между тем, уже в начале марта прошли слушания по вопросу «о неправильных действиях и распоряжениях правительства в связи с подавлением религиозного движения на греческом Афоне». Этот вопрос инициировала партия октябристов. Её лидер Караулов, размышляя о сложившейся ситуации, логично отмечал: «Одно из двух: или эти сотни монахов действительно заражены религиозной чумой, тогда зачем по воле Синода они разосланы во все концы земли русской или эти монахи не вредны, тогда зачем их истязали?». Решено было отправить запрос на разъяснение действий властей сразу трем министрам: юстиции, иностранных и внутренних дел. 178 179

1 мая 1914 года епископу Верейскому Модесту определением Московской Синодальной конторы было поручено сношение с афонскими изгнанниками. Из личного общения с их лидерами он вынес самое благоприятное мнение и уже 14 мая в письме издателю журнала «Дым Отечества» А. Л. Гарязину делился своей радостью: «Благодарение Господу Богу, все иноки имяславцы оказались истинными чадами Церкви. […] О. Антоний и все виденные мною иноки афонские назначены в число братии Знаменского монастыря». 180

Здесь, во-первых, речь идет о посещении девятнадцати монашествующих, которые благодаря покровительству редактора газеты «Дым Отчества» Гарязина А. Л. нашли себе приют в деревне Трубников Бор при станции Любань Николаевской железной дороги, недалеко от Санкт-Петербурга, четверых из которых принимал немногим ранее сам император. Во вторых, речь шла о решении Московской Синодальной конторы от 7 мая 1914 года, в котором говорилось, что у иноков-имяславцев «нет оснований к отступлению ради учения об именах Божиих от Православной Церкви». В связи с этим судебное делопроизводство в отношении Антония (Булатовича) и еще 12 афонских иноков официально было прекращено. 181 182

Архимандрит Давид (Мухранов) после выдворения с Афона оставался с некоторыми своими сторонниками на иждивении Одесского подворья Андреевского скита. Он тогда отказался явиться на суд Московской синодальной конторы, но представители последней оказались более чем благосклонны, назвав его действия недоразумением. Он не был оправдан так, как о. Антоний (Булатович) и его окружение, но над ним и над шестью его сторонниками решено было поставить Епископа Верейского Модеста для «нравственного руководства и духовного смотрения». При этом, получив право рясоношения, им надлежало из Одессы переселиться в Московский Покровский монастырь. 183

По решению конторы, в целом все иноки – имяславцы, не подлежащие суду, должны были подать на имя своих епархиальных архиереев заявления о том, «что они веруют так, как верует Православная Церковь, и желают быть в повиновении церковной иерархии». 184

На фоне столь благостного поворота событий, уже 28 мая 1914 года выходит сообщение, что Св. Синод отверг приговор Московской Синодальной конторы, не допуская сторонников имяславия к причастию. Это привело к тому, что оправданные монахи отказались переселяться в Покровский монастырь, находящийся в ведении епископа Модеста. Для них было оскорблением то, что в монастырь их принимают не как чисто православных, а как заблуждающихся, но раскаявшихся в своем заблуждении, с запрещением на некоторое время в священнослужении. 185 186

Таким образом, Московская синодальная контора и Священный Синод выявили явные противоречия во мнении в отношении имяславцев. Однако вышестоящий Синод, по мнению епископа Илариона (Алфеева) не решился опубликовать официально свою позицию и отвергнуть мнение конторы по ряду причин. Главной из них выступает нежелание публично противостоять мнению императора, а второстепенными – информационный фон вокруг вопросов имяславия. 187

Имяславцам стало известно, что в Покровский монастырь принимают изгнанников с Афона. Летом 1914 года там уже проживало 34 афонских монаха. Однако епископ Модест опасался наплыва в свою обитель до трехсот иноков, которая физически не смогла бы всех уместить. Поэтому он активно включился в поиск подходящего места для подобного заселения.