Реализм и действие

© Радов А.Г., 2025

© «Пробел-2000», 2025

Предисловие

Данный сборник включает в себя социологические и философские статьи, написанные мною в ходе учебы и преподавательской деятельности в Российском государственном гуманитарном университете в 1998–2006 гг. преимущественно. Часть статей была опубликована в научных журналах и сборниках статей к научным конференциям, часть ранее нигде не публиковалась, есть статьи из издававшегося мною в середине 2000-х журнала «Внутренний диалог».

Как явствует из названия, меня интересуют возможности реалистской методологии в социальных науках, я себе причисляю к реалистам. Реализм сегодня выгодная альтернатива постмодернистскому проекту, он широко развивается в странах Запада. Меня в первую очередь интересует коллективный договор об общей терминологии в социальных науках, обязательная эмпирическая проверка выдвигаемых теоретических конструктов, здоровая конкуренция идей, построенная на взаимной критике, строгий подход к проведению прикладных социологических исследований.

Сегодня, когда я издал много известных художественных романов, мой интерес к социологии и социальным наукам в целом не угасает. К сожалению, не всегда есть время на эти занятия, но я не оставляю своей мечты возобновить занятия методологией социальных наук. Также меня по-прежнему интересуют вопросы этики и морали, политическое устройство общества, идеология. Многие мои ранние идеи нашли отражение в моей прозе, но хотелось бы найти время профессионально заниматься наукой по своей профессии.

Буду надеяться, вам понравится этот сборник моих социологических и философских работ, и если у вас возникнут на почве моих изысканий здравые идеи, я буду считать свою миссию выполненной.

Алексей Радов

09.03.2025

Апология договорной реальности: первое приближение[1]

Если мне будет позволено говорить о философии и методологии социальных наук (а именно это я и собираюсь сделать), то смысл моих рассуждений должен заключаться в последующей оптимизации получения и осмысления получаемых знаний. Однако было бы опрометчивым полагать такую цель достижимой. Я полностью принимаю известную точку зрения, что для ученого (или считающего себя таковым) главное – это одобрение членов его научного сообщества, решающих те же проблемы, что и он. Ясно, что критический анализ положения дел в некоторой научной области в первую очередь привлекает внимание не членов исследуемого сообщества, а тех, кто сам изучает науку, тем более конкретную дисциплину. Проще говоря, профессиональный эпистемолог (если такое возможно) скорее заинтересуется предлагаемыми ниже идеями, чем профессиональный социолог. Мне кажется, отчасти подобные рассуждения побуждали таких методологов, как Лакатос и Фейерабенд, присваивать своим методологическим концепциям статус «методологии ради методологии», не интересуясь их приложением к конкретным научным дисциплинам. С другой стороны, Карл Поппер стремился показать «действительное положение дел» и пути его коррекции, однако, в том, что касается, например, описания того, как действует ординарный ученый, его высказывания следует признать нормативными, не соответствующими тому, что можно назвать действительным положением дел или (прошу прощения) историческим контекстом. Если бы все ученые походили на Поппера, его описания выглядели бы более «правдоподобными».

Несмотря на все это, я пока пребываю в уверенности относительно того, что хотя бы косвенное влияние, могущее изменить философскую базу и методологический аппарат социальных наук, мы в состоянии оказать, высказывая свои идеи. В том, что касается «философской базы», постмодернисты дают нам повод верить, что это действительно так, хотя методология (которой руководствуется конкретный ученый) должна труднее поддаваться корректировке.

Следуем далее. Я понимаю, что существуют обязательства, побуждающие меня описать проблемную область, то есть высказать некоторое количество предложений, показывающих (хотя бы): а) актуальность описываемого мною (темы) и б) состояние современного обсуждения проблемы. Что касается первого, то эта практика представляется мне в принципе излишней, хотя бы в том виде, как она осуществляется в наше время. Актуальность работы в социальных науках – это именно социальная актуальность (актуализация), актуальность с точки зрения социума и его частей. (Вы сами можете сконструировать вторую часть подобных высказываний, например: «проблемы российской семьи заключаются…» или «изучение современного студенчества представляется…»). Кроме того, социальная актуальность – это и актуализация относительно своей социальной группы – научного сообщества (например, то, что называется «модными темами»). В том случае, когда мы актуализируем не тему, а проблему (аномалию?), мы всегда способны это сделать. То есть невозможна такая ситуация, когда обладающий достаточным интеллектуальным уровнем ученый будет неспособен с помощью определенного числа конвенциональных уловок представить нечто актуальным (или опровергнуть актуальность) чего бы то ни было. Раз так, то и любое прописывание актуальности бессмысленно. Что касается «современного состояния изучения», которое может выражаться в нормативном обращении к кодексу «литературы по теме», изложении результатов недавней дискуссии или еще как-нибудь, то каждый обладает своим видением этой ситуации. Конечно, вместо этого абзаца можно было написать вроде как требуемые до боли знакомые предложения. Или без объяснения начать сразу излагать то, что мне кажется необходимым. Однако сам абзац написан не для того, чтобы показать мое негативное отношение к условностям, принятым научным сообществом, и возможности их безболезненной элиминации, и не для того, чтобы покрасоваться перед аудиторией. Он уже есть начало критического обсуждения, то есть выступает таким образом, как, по моему мнению, и должна структурно строиться «актуальность» в научной статье относительно композиции статьи в целом, так, как она выглядела раньше, когда это еще не было нормой. По мере институализации нормы она выродилась, как это часто бывает, в рудимент, наличие которого важно для целостности системы в той же степени, в какой важен аппендикс для человеческого организма.

Говоря о современном состоянии проблемы, я, в частности, хотел избежать и, на мой взгляд, достаточно необходимой вещи – указания основ, из которых я буду исходить. Практика научных статей для социологии пока преждевременна (я согласен с Куном в том, что написание статей, а не монографий – черта зрелой науки, которой социология не является). Однако норма «исходить из» присутствует. Проблема тут в том, что я могу исходить из чего угодно, так же, как это всегда происходит в философии. А надо (я в этом уверен) из чего угодно, адекватного проблеме. В последнем случае следует защищать свою позицию (как это делает каждый добросовестный ученый), а не излагать некоторую догматику. Если я пишу о «функциях современной семьи», я могу запросто исходить из функций, указанных любым «профессором N-ским», не обосновывая свои посылки, а лишь ссылаясь на опубликованные работы «N-ского». То есть, в качестве посылки у меня будет выступать просто цитата. Ясно, что «N-ский мог показать» или «доказать» нечто, однако, если работа моя направлена не на эмпирическую проверку его высказываний, а имеет (прошу прощения) «теоретический характер», я обязан попытаться обосновать валидность выделенных N-ским функций относительно проблемы и относительно моего решения. Но так действуют лишь немногие, хотя бы потому, что такого рода действие предполагает понимание идей N-ского, а не просто их адаптацию (с помощью интеллектуальных уловок) для моей работы. Неужели подобные практики (даже не указывая на традицию, идущую от школьных сочинений по литературе) могут в одночасье прекратиться по факту становления вчерашнего студента «молодым теоретиком»? Уверен, что если вы знакомы с тем, что происходит обыкновенно в гуманитарных и социальных науках, то скажете, что такие практики очень часто определяют весь «путь ученого». И это не просто издержки образования. Один математик интересовался тем, как социологи обосновывают валидность своих выводов. К его и даже своему удивлению я ответил: главным образом «ссылкой на авторитет». И пропасть не только между тем, «как мы считаем, что должны» действовать, «как мы считаем, что мы действуем», и как мы действуем. И не только между нашим пониманием своих действий и правил научной деятельности вообще (тут включается тлетворное действие «сциентизма»). Пропасть между нашими действиями и нашими «социальными» науками.

Теперь, после этих предварительных замечаний, я укажу композиционную идею моей статьи. Я собираюсь рассмотреть особый вид социальной реальности – «договорную», в контексте цельной реалистской методологии для социальных наук, на примере договорной реальности социологического научного сообщества. Проще говоря, я применю свою концепцию относительно выделенного мною особого «мира», подлежащего изучению методами социальных наук, к самой социальной науке, используя предлагаемую мною методологию.

Я принимаю основные постулаты Роя Бхаскара, «критического реализма» – нового реализма социальных наук. Бхаскар предлагает существование «предвечных» социальных форм, имеющих принудительную силу в отношении индивида, при этом сам индивид может изменять эти формы (которые, в конечном счете, порождены им). Это вполне платоновские рассуждения, и даже попперовские.

Однако, в отличие от «мира 3» Поппера, Бхаскар, как мне кажется, не делает очень важного различия (тут я в целом на его стороне) – а именно не разделяет субъективные и объективные сущности (то есть попперовский «мир 2» от «мира 3»), хотя вроде разделяет «природу» и «общество», а также «общество» и «человека» (онтологический разрыв между человеком и обществом). Далее Бхаскар предлагает модель взаимовлияния общества и индивида (в рамках «трансформационной модели социального действия» (ТМСД). Модель, построенную на аналитической философии, которая отрицает всецелое определение обществом индивида (вроде реификации) и индивидом общества (волюнтаризм Вебера, сведение общества к людям и их группам) и любые конфляционистские модели взаимовлияния. Вместо этого мы имеем «онтологический разрыв» и влияние индивидов на общество через некоторые «пазы в тотальностях». Я довольно долго некритически принимал идею «онтологического разрыва», чтобы перестать сейчас уделять ей какое бы то ни было внимание. Есть этот разрыв или нет – это все метафизические рассуждения. Тут Бхаскар заявляет о чрезмерном увлечении эпистемологией в противовес онтологии и подмене первой последней (идея, близкая следующей: «вся европейская философия суть история понятий, а не их анализа»). Самое важное, что дает концепция Бхаскара, это не его модели (подобных моделей и так слишком много, и ни одна из них не формализована до степени проверяемости) и даже не его философская критика, глубоко затрагивающая проблемы социальных наук (аргументы вроде «в то время как взгляд на магнитное поле как…»), но его спасение реалистской методологии, которая в любом виде лучше (чтобы защитить слово «лучше», нужна отдельная работа) любых субъективистских построений для социальных наук.

Реализм Бхаскара может превратиться в эпистемологического монстра, так как оставляет в поле социального все, что только ученые могут «съесть» имеющимися методами. Он совместим практически с любой методологией, так как не ставит эпистемологических ограничений на универсум. При этом объяснительная способность этой методологии не выше, чем у менее скромных, если под объяснительной способностью понимать потенциальную возможность отвечать на вопрос «почему?». Бхаскаров реализм начинает выступать как транссубъективизм, признание всего ведет не к объективности сущностей, но к признанию их онтологического равенства, к признанию субъективных сущностей существующими в объективном смысле. Кроме того, реалисты, как и большинство других социальных философов, поражены идеологией, а именно марксистской (Ханс Эрбар: «Маркс был критическим реалистом задолго до того, как критический реализм появился»). Идеология довольно сильно влияет на конкретные теории, особенно это касается того, что Поппер назвал «наблюдательными теориями».

Формат этой статьи не позволяет мне подробно излагать реалистскую концепцию или соотносить ее с средневековыми реалистскими решениями проблемы универсалий, критическим реализмом 20-х гг. в Америке, рационализмом Поппера, а также с конкурирующими методологиями для социальных наук.

Мы же перейдем к описанию того, как устроен мир (и уточнение «социальный мир» вряд ли спасет автора от снисходительной усмешки). Как бы то ни было, описывать, как устроен мир, сколь бы претенциозно это ни казалось (хотя я не вкладываю сюда никакого пафоса) лучше (полезнее), чем «рассуждать» на тему «Макс Полани и роль его концепции личностного знания для американских интеллектуалов 70-х гг.» или «Реализм Роя Бхаскара: новая парадигма?» и т. п. Осмысление и описание – хорошая цель для философа, но количество неявных, но «обладающих научной новизной» описаний давно превысило необходимые для развития знания пределы. Не все, о чем говорится вслух, следует повторять.

Социальный мир – это не общество, а область социальных фактов, которые могут быть (а могут и не быть) присущи общественным и индивидуальным сущностям. Социальный мир – это особая реальность. Определяя то, что есть реальность, а что нет – мы встаем на мост столь тонкий, что падение с него неизбежно (по крайней мере, пока все падали). Поэтому в большинстве своем «мыслители» или отказываются работать с «реальностью», или работают с ее сегментами, или дают определение на уровне здравого смысла (в духе «но ведь все мы знаем»). Я определю то, что я понимаю под реальностью, и избавлюсь хотя бы от необходимости ставить слово «реальный» в кавычки. Реальность – это то, что потенциально может изменить наши действия и установки или является ими (главное условие). Причем под «потенциально» я подразумеваю в том числе и «умозрительно» (интеллигибельно). Спорить о том, что такое реальность «вообще», я не буду, тут меня «мои метафизические друзья» (прекрасное выражение Уинстона Черчилля) задавят, в худшем случае – массой. Я буду подразумевать лишь «социальную реальность», мир, в который мы так или иначе погружены. Реальность неоднородна в смысле выражения в ней различных элементов. Конкретный элемент может выражаться в реальности множеством способов, таким образом, что мы с необходимостью разделяем его выражения как разные элементы. Действия исследователя-социолога часто сводятся к поиску первичных элементов через их проявления (на инструментальном уровне можно привести в пример концепцию «косвенного измерения»), и после «отыскания» (теоретического вычленения) такого элемента – к анализу того, как он может выражаться в различных мыслимых средах, или, как он выражается, «на самом деле». Это логично и полезно, по крайней мере полезнее, чем «социологическое фотографирование» кучи невзаимосвязанных проявлений неизвестно чего, под прикрытием формул «истина зависит от метода» или «истина зависит от объекта» (последнее – важная часть методологии критического реализма: «изучение яблока по-яблочному»). Истина – это вообще независимое событие (добавлю, что и маловероятное). То, как социолог вычленяет эти «первичные» элементы (элементы «предвечных» сущностей) я назвал бы социологической индукцией, то есть тем методом, которым в большинстве случаев (пусть и неосознанно) пользуются социологи. То, как этот вид индукции соотносится с тем, что обыкновенно понимается под «индуктивным выводом», здесь рассматриваться не будет. Я лишь заострю ваше внимание на слабости возможности валидизации данных, получаемых социологами в их исследованиях (как следствие их метода).

Мы приходим к тому, что существует множество реальностей (или миров). Например, реальность физическая. Я буду называть совокупность фактов отдельной реальностью в том случае, если а) она отвечает главному условию (см. выше), b) эта совокупность несводима к фактам, ее составляющим (то есть обладает эмерджентными свойствами) и с) никакая другая реальность не может выражать всю цельнокупность свойств определяемой реальности. Я не закрываю перечень того, что может быть отдельной реальностью. Ниже я представляю несколько реальностей, состоящих из социальных фактов (и высказываний), при этом пока закрываю глаза на любые попытки назвать нечто реальностью, используя релятивистские аргументы и исходя только из моих ограничивающих условий а), b) и с). Конечно, можно опровергнуть все мои рассуждения, все более и более увеличивая число онтологически отличных, несводимых друг к другу реальностей, вроде «реальности Академии Наук» или «реальности моего товарища Димы». Любая теория суть приближение, эта не исключение, и без некоторой догматики на начальном этапе никакая теория не может добиться успеха.

Существует ментальная реальность, или ментальный образ реальности, что точнее. Это то, как мы представляем себе реальность. Я постулирую, что любое наше представление в той или иной степени определяемо социальными фактами (окружением, процессами социализации). Нет такого факта-представления о мире, который не может выступать как потенциально определяемый социумом (чтобы опровергнуть меня, надо указать на такой факт). Я не придерживаюсь идеи «социального детерминизма» о том, что все определено обществом, средой, мы в плену навязанного нам «теоретического каркаса». Я вообще не хочу здесь обсуждать вопрос о возможности воли или свободы. Я только указываю на то, что каждый факт внутри нас – любое представление о действительности – соотносится нами с тем, что мы социальные существа. Не важно, как это происходит: реагируем мы на «обобществленного другого», явные санкции группы (пример которых известен) или на «образ себя в себе». Эта ментальная реальность первична. Мы не можем изменять ее факты вследствие рационального обдумывания, потому что она – это и есть, в конечном счете, мы. В том, что касается структуры, она походит на «мир 2» Поппера, однако именно этот субъективный мир, а вовсе не мир «объективных сущностей», с необходимостью определяет наши установки, действия и установки о действиях. Конечно, она не неизменна, однако мы не можем отрефлексировать ее изменение, потому что как только изменение происходит, мы принимаем его как данность (можно сказать – как предданность). Мы верим в каждый элемент этой реальности и не в состоянии критически относиться к ним. Я говорю о той части ментальной реальности, в которой содержатся социальные факты, и я не говорю о том, совпадает эта часть с целым или нет. Впрочем, ее изменение возможно под корректирующим воздействием других реальностей, при возрастании диссонанса (смысл которого до конца не сознается), когда ментальный «образ мира» приходит в противоречие с чем-либо вроде физиологических особенностей организма или комплекса норм, предъявляемых группой. Воспроизводство одного и того же элемента в разных реальностях может привести к их противоречию и последующему изменению характера его воспроизводства (как элементов разных реальностей), при этом сам элемент измениться не может (но лишь представление о нем и его характере). Мы подошли к важной идее: элементы, равно как и человеческие организмы, не являются частью реальности (-стей). Элементы – это структурные компоненты некоего мира сущностей, могущие проявляться в реальности (-стях) определенным образом. Сама идея явно не нова, но представление ее в этом контексте снимает важный вопрос, связанный с субъективистским, релятивистским или идеалистским решением о мире. Нам не важно, существует этот мир в принципе или он нам кажется, какого рода вещи существуют, а какого – нет. Существует все, что есть реальность, а реальность есть Все (а логический круг не всегда должен порицаться). Единственное, что я отрицаю элементарный мир в противовес реальности лишь в поле науки. Познание первичных сущностей и «законов» их проявления – важная проблема для метафизики, ценность которой я никогда не буду отрицать.

Постепенно мы приходим к решению проблемы реалистской методологии в социальных науках (а вовсе не к догматическому принципу устройства мироздания, как может показаться). Теперь я опишу еще две реальности, отличных от ментальной, и дам структуры их взаимосвязи, после чего перейду к описанию того, что такое договорная реальность (на примере научного сообщества социологов), укажу способы ее изучения и отделения фактов, имеющих к ней отношение, от всего универсума фактов, и лишь затем подведу итоги решения проблемы реалистской методологии. Такая композиция статьи может показаться парадоксальной, а быть названа – неверной, ведь статья посвящена «договорной реальности», а не «актуальным вопросам» методологии познания в социальных науках. Однако я не собираюсь уходить от решения проблемы договорной реальности и описания того, что это такое, я лишь не собираюсь заканчивать этим описанием конкретную статью (равно как и использовать фразы вроде: «изучение проблем, связанных с “договорной реальностью”, представляется необычайно…»). Вместо заключения я предлагаю проблему протокольных предложений и договорной реальности статьи (скажу модно: в поле науки).

То, что я называю реальной реальностью (или реальностью объективных сущностей) – это множество фактов-поступков «как они есть», формализованное в продукты жизнедеятельности человека. Я хотел бы, чтобы читатели соотнесли мою идею с «миром 3» Поппера. Главное отличие в том, что моя «реальная реальность» предполагает любой артефакт, порожденный или порождающий социальные факты, своим членом, равно как и действия людей. Мне кажется, что каждое действие или высказывание предполагает осадок – артефакт. Если же такого нет, то или не было никакого действия (высказывания), или оно имеет отношение к другой реальности, или мы имеем дело с несовершенством нашего методико-процедурного аппарата и/или ошибками в эмпирическом измерении. Я называю ее «реальностью объективных сущностей», подразумевая независимость ее элементов от психологического восприятия индивида. Реальная реальность более абстрактна (как моя теоретическая идея), но и более доступна изучению, по сравнению с ментальной реальностью. Однако социологи чаще изучают вторую, даже когда думают, что изучают первую (то есть чаще исследуют установки индивидов, а не их действия). Одна из самых распространенных ошибок в современной социологии – исследование установок о предполагаемом действии (например, с помощью опроса) и построение на основании полученных результатов прогнозов о действии людей в конкретной ситуации в будущем. Это работает в тривиальных ситуациях (вроде выборов президента), которые на самом деле можно просчитать и не поднимаясь с дивана, в ситуациях с ограниченным набором альтернатив. Однако при решении действительно важных социологических проблем ничего, кроме псевдоинтеллектуальных и вроде бы логических построений, мы не получаем. Как можно совместить в прикладном исследовании изучение элементов в разных реальностях, будет показано ниже.

Третья реальность, несводимая к двум предыдущим – это идеальная (нормативная). Сразу же отсылаю читателя к замечательной работе Ю.М. Лотмана «Культура и взрыв», где описывается традиция представления нормы как идеала. Я буду подразумевать под идеальным пространством комплекс норм (требований), предъявляемых (и известных) индивиду или группе (ясно, что многое зависит от того, членом какой группы или общности индивид, как ему представляется, является, например, кто-то может мыслить себя гражданином, а кто-то нет, с соответствующим нормативным кодексом). Также оговорю, что норма может быть известна индивиду, однако он может осознавать, что именно это та норма, которую он выполняет. Вообще, главное отличие нормативного пространства от ментального в том, что индивид может знать о существовании некоторой нормы и о необходимости выполнения ее, и даже испытывать в нем потребность, однако он не обязательно будет ее воспроизводить. Он может воспроизводить ее лишь отчасти или чисто символически. Например, индивид имеет психологическую установку на свою нонконформность относительно групповых норм и правил вообще, и даже зная об этом (и как существо социальное стремясь к этому), он может не воспроизводить элемент идеальной реальности в силу своей установки. Таким образом, идеальная реальность, хотя она столь же умозрительна, как и ментальная, не требует с необходимостью воспроизводства своих элементов, но лишь знания о том, что такие элементы принципе существуют или могут существовать, или что-либо существует вместо них.