- -
- 100%
- +
© Радуга Светлова, 2026
ISBN 978-5-0071-1531-5
Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero
Нахалка
Фёдор слыл по округе грозным мужиком, угрюмым. Жил в деревне, работал пожарным и помимо этого разводил разную скотину: телят, свиней. Не до нежностей ему совсем. Многих держал в страхе своей привычкой огреть крепким словцом, неумением улыбаться.
Жена уже и забыла, когда его в хорошем настроении видела: всё время что-то не так — то суп пересолен, то дома не прибрано. А уж сказать пару добрых слов — и вовсе такого не было, и по молодости не то что сейчас. И куда только она, дура, смотрела, когда замуж выходила? Польстилась на плечи широкие и нрав крутой… Кто же в молодости знает, как правильно…
Его боялись даже собственные дети, старались не раздражать, не перечить строгому папке. Дочка и пискнуть не смела, что мечтает о котёночке, щеночке — отец категорически не желал видеть живность в своём доме.
— Нечего мне тут дом превращать в свинарник, ещё шерсти в еде мне не хватало. А во дворе мне негде будку ставить.
Но однажды, благодаря приезду его сестрёнки Анны, все узнали, какое чуткое и доброе сердце у мужика.
Сестра Феди, Аня, с самого детства была весёлой, озорной девчонкой — этим и покорила городского приезжего парня: чуть ли не после пары встреч увёз её к себе в качестве жены. Девушка быстро там освоилась, родила детей и завела кучу животных — кошку, собаку, хомяка, оправдываясь тем, что детям нужно расти с мохнатыми, мол, от этого они будут умнее и добрее. И ничего, что квартира всего пятьдесят квадратов.
Да только вот беда — собралась женщина в кое-то веки в деревню к брату надолго, мужа в командировку отправили, куда животных девать? Собаку согласилась подруга забрать, хомяка к соседям пристроили, ну а кошку решили с собой брать, куда деваться: две недели одна не протянет…
Вот приехали они на автобусе в деревню, кошку в переноске заносят в дом, выпускают осторожно, а избалованная киса — видно, от дороги устала — разозлилась на всех: детей исцарапала и с утробным воем забралась в шкаф, что у прихожки стоял, прямо в чистое бельё.
Сидит там и орёт недовольно, мимо проходящих яростно царапает, вытаскивая лапу. Жена Фёдора сделала попытку достать её оттуда, да получила когтями по носу, Аня руки завернула в тряпку, полезла в шкаф и тоже огребла от Мурки. Фёдор как раз с работы возвращался, руки мыл во дворе, в умывальнике, грозно спрашивает, чего столпились в проходе? Жена уже в страхе скандала, успокоить пытается, суть дела объясняет на ходу:
— Феденька, ты только не кипятись, Анютка с детьми приехала, котейку привезли, а та взбесилась от дороги, у нас в шкафу сидит, кусается на всех, кричит.
Мужчина расправил спину, засучил рукава, со снисходительной усмешкой скинул калоши и уверенным шагом направился в дом:
— Ничего без меня сделать не можете. Ерунду выдумали, кто уж кошки боится? Будто там лев сидит. Эээх, малахольные.
Только переступив через высокий порог, он шагнул в сторону шкафа, смело открыл дверцу и… неловко отскочил в сторону, так и не увернувшись от когтей, стал заваливаться на вешалку с одеждой. Потирая глубокий след от нападения животного, матернулся.
С полки на него выло страшным голосом чудище с рыжими глазами и вздыбленной шерстью настолько, что казалось, сейчас бешеный котофей просто кинется на лицо мужику и выцарапает ему глаза.
Аня на миг испугалась, что брат сейчас схватит животное и свернёт ей шею. Фёдор едва устоял на ногах, попятился от шкафа, пару секунд оглядывал ногу и… стал ругаться на жену:
— Чего пристали к коту? Мешает, что ли? Делать больше нечего, пусть спит там, в себя с дороги приходит, устроили тут!
Ночью, когда все улеглись, Фёдор тихонько вышел в прихожую, постоял там, что-то бормоча шепотом, потом сходил на кухню, бренча тарелками, вернулся в прихожую. Жена Фёдора, обеспокоенная ночной суетой мужа, на цыпочках прошла за ним и застала такую картину: сидит огромный мужик перед шкафом, на полу стоит их блюдце, а в нём молоко. Фёдор слегка открыл дверцу, заглядывает внутрь и необычайно ласковым голосом тихонько подбадривает капризную кису:
— Кс-кс, давай, не бойся, хоть молочка попей, а то весь день сидишь в шкафу… Намаялась, бедная, шесть часов в автобусе с моей бестолковой сестрой…
Кошка на полусогнутых лапках, озираясь по сторонам, выползла из укрытия и стала пить молоко, а Федя поглаживал её легонько, чтобы не испугать. Зато сам вздрогнул, когда жена выдала себя умилённым вздохом:
— Какой ты оказывается… Добрый… Я и не знала…
Он и правда, когда его раскрыли, стал намного мягче, улыбаться пытался кривенько, когда с Муркой тайком играл: бумажку скомкает, кидает, а та несёт ему обратно, мол, давай, ещё бросай.
Перед самым отъездом Ани сбежала куда-то кошка. Ходили по улице, кричали, звали, пришлось огорчённой женщине без неё уезжать — билеты уже куплены…
Вернулась Мурка в дом Фёдора ближе к ночи, оглядывалась по сторонам с явным облегчением, что прежние хозяева уехали, и с деловым видом стала забираться на кровать, поближе к Фёдору. Его жена, увидев это, кинулась было прогонять нахалку, опасаясь гнева мужа, на что мужчина остановил её, чуточку отодвинул ноги, чтобы кошка удобно улеглась. Глядя на то, как она сворачивается клубочком, улыбнулся — впервые, наверное, лет за десять, так открыто, от души:
— Пусть греется, жалко тебе, что ли? Идём и ты ложись рядышком, обниму. Соскучился уже по жене своей, вечно бегаешь — то молоко, то сметана. Завтра, кстати, сходите с Ксюшкой к Петровым: у них собака щенков родила, выберет себе какого хочет, давно же мечтает.
Женщина уж так об этой Мурке пеклась потом, так караулила, прощала и обои драные, и диван, мясом парным кормила да сметаной, лишь бы не сбежала кошка такая расчудесная…
Шкварка. Конец света отменяется
Уборщицу тётю Зину в офисном центре боялись все. Считали злой. От директора до стажёра. Если она шла по коридору с ведром, сотрудники замирали, делали вид, что безумно заняты, и старались не смотреть ей в глаза. Потому что тётя Зина видела всё. Крошку на полу. Пятно от кофе на столе. Пустой судок в холодильнике, который кто-то забыл выбросить. И за каждую провинность следовало наказание — долгая, смачная ругань, от которой хотелось провалиться сквозь землю.
Из кабинетов частенько слышался её голос.
— Я вам тут не домработница! У вас что, мамы дома нет? Или вас так воспитывали, что за собой убрать не можете?
Сотрудники называли её между собой Грымзой, Ведьмой и «вечно недовольной». Молодые особенно возмущались.
— Ну как можно быть такой злой? Мы же все люди, могла бы и по-человечески сказать.
— Это они, старшее поколение, все такие — ни улыбки, ни доброго слова. Хоть бы раз что-то нормальное сказала…
Тётя Зина слышала, конечно. Но виду не подавала. Только сильнее сжимала швабру и ворчала громче обычного. А дома её ждала пустая квартира, фиалка, что никак не хотела цвести, и отложенные на похороны тридцать тысяч. Она копила их уже пять лет. Смешно, конечно, но грустно. У неё даже родственников почти не осталось.
В тот понедельник она вышла на утренний обход и замерла.
У дальней лужайки, под кустом сирени, лежал комок серой шерсти. Он был такой маленький, что его можно было принять за скомканную тряпку, если бы не слабое подёргивание. Глаза почти слиплись от гноя. Шерсть свалялась и торчала клочьями. Блохи скакали по нему так густо, что казалось, шкурка дышит.
Котёнок не мяукал. Он просто сидел, сжавшись в комок, и, кажется, уже не ждал ничего. Даже не пытался чесаться.
Тётя Зина сглотнула. Оглянулась. Никого.
— Кто ж тебя сюда… Горемыка…
Она не любила животных. А этот и вовсе — больной, блохастый, полумёртвый. Брезгливость поднялась к горлу.
Она достала из кармана пакет, надела на руку, подошла. Котёнок даже не дёрнулся, когда она взяла его за шкирку. Только ноги беспомощно повисли. Худой, как скелетик. Она осторожно опустила его в коробку из-под офисной бумаги.
— Ну что за люди! Выкинуть живое существо! Чтоб у вас руки отсохли! Конец света уже не за горами… Я сейчас живо найду этого изувера!
Она решительно пошла по этажам.
Начала с первого. Заглядывала в кабинеты, сверкая глазами.
— Это чей котёнок? Кто подкинул? Признавайтесь сейчас, не доводите до греха!
Она прошла бухгалтерию, кадры, отдел продаж. Никто не признался. Кто-то отводил взгляд, кто-то разводил руками, а одна девочка в ярком платье откровенно поморщилась.
— Ой, какой страшненький… Фу… У нас же работа, тёть Зин… Не до этой ерунды.
— В судный день ответишь за такие слова, негодница. Готовься, он уже близко…
В службе безопасности она устроила настоящий допрос. Долго не слезала с них, чтобы просмотрели камеры. Смотрели два часа. Нашли момент, когда кто-то в тёмной куртке наклонился к кусту, положил что-то и быстро ушёл. Лица не разобрать. Они все в тёмном сейчас… Курить ходили многие, а в руках мелкое существо с такого расстояния не рассмотреть.
— Злодей! Неужто у него совесть не проснётся!
Совесть у злодея не проснулась.
Тогда уборщица, громко матерясь и причитая, напоила котёнка молоком из резиновой перчатки (соорудила соску) и снова пошла по сотрудникам. Теперь уже не ругаться, а просить.
— Ну люди добрые! Сводите к ветеринару! Вылечите! Заберите домой! У меня зарплаты не хватит даже на осмотр! Сами знаете, какая получка у меня…
Ответы были одни и те же.
— У нас работа…
— У меня муж против животных…
— Я не люблю котов, они везде лезут… Шерсть…
Она стояла в дверях последнего кабинета, держа коробку с дрожащим котёнком, и смотрела на молодые лица, которые даже не обернулись. Кто-то печатал в телефоне, кто-то пил кофе, кто-то обсуждал новый сериал.
Никому не было дела.
Тётя Зина почувствовала, как в груди закипает такая злость, что руки задрожали. Но она сдержалась. Только прошипела, глядя в потолок.
— Изверги вы все. Бездушные твари. Ничего хорошего мир не ждёт…
Она взяла коробку под мышку и ушла.
Сначала она зашла в банк. Сняла со сберегательной книжки тридцать тысяч — всё, что копила пять лет на похороны. Уговаривала себя, убеждала шёпотом:
— На кой чёрт мне эти похороны… Чать уж не закопают как собаку…
В ближайшей клинике котёнка смотрели долго. Глаза промывали, капали, кололи уколы. От блох обработали. Выяснилось, что у него воспаление лёгких и сильное истощение. Врач качал головой, глядел поверх очков.
— Ещё день-два — и всё. Вы вовремя.
Двадцать две тысячи ушло на всё лечение. Восемь осталось. На них купила горшок, корм. Ей было странно тратить такие деньги на бездомное, бесполезное существо. Но, глядя, как котёнок, ещё слабый и беспомощный, тычется носом в молоко из миски, она чувствовала что-то, чего не чувствовала давно.
Тихую радость.
Почти месяц она таскалась с коробкой по вечерам. То в клинику, то за лекарствами. Котёнок оживал на глазах. Глаза прочистились, стали зелёными, наглыми. Шерсть отросла, залоснилась. Оказалось, он чёрно-белый, с пушистым хвостом и белыми носочками. На него она тоже ворчала, но совсем не так.
— Шкварка ты… Ну куда лезешь? Зачем занавеску рвёшь? Ничего, новые купим…
Но каждое утро на работе она начинала с того же:
— Конец света! Молодёжь злая, бездушная! Воспитывать вас некому! Живую душу выбросили, а сами в своих айфонах сидят! Жлобы! Скупердяи!
Сотрудники привыкли и пропускали мимо ушей. Но однажды молодая Настя из бухгалтерии, что сидела ближе всех к коридору, случайно заглянула в телефон тёти Зины.
Там на заставке был чёрно-белый кот-подросток с нахальными зелёными глазами и белыми носочками. Пушистый, ухоженный, сытый. Он сидел на подоконнике и смотрел в камеру так, будто весь мир принадлежал ему.
— Ой, какой красавчик! Ваш?
Тётя Зина вздрогнула. Она на секунду замешкалась, а потом, не удержавшись, улыбнулась, смутилась, что позволила себе показать улыбку.
— Мой. Шкварка это настоящая, а не кот.
Настя рассмеялась. Тётя Зина сразу нахмурилась, возвращая привычную маску, спрятала телефон.
— Ваш, спрашиваешь? А то не узнаёшь? Забыла, как я его по этажам таскала? Сколько я денег на него угрохала! Тридцать тысяч! Все свои похоронные! Из-за вас, жадин, нищие, только айфоны свои и знаете, да губы как у утки… А тут живая душа! Никому не нужная!
Она развернулась и ушла, едва сдерживаясь, чтобы не перейти на крик. Но Настя задумалась. На следующий день девушка, краснея и смущаясь, подошла к уборщице. В руках конверт.
— Тёть Зин, это вам. На вашего Шкварку. Мы сложились тут с ребятами, почти все, даже начальники не прошли мимо. Кто сколько смог.
Тётя Зина непонимающе уставилась на конверт. Открыла. Ахнула. Там было больше сорока тысяч.
Она удивлённо смотрела на деньги, потом на Настю. Растерянно пожала плечами.
— Это… все мне? Зачем так много? С ума сошли что ли, такие денжища собрали для меня…
Тётя Зина отвернулась к шкафчику, где стояла швабра. Она усиленно делала вид, что что-то ищет. Затем махнула рукой, словно приняла ситуацию, поверила.
— Спасибо, ребят. Я завтра вам пирогов напеку домашних, а то едите всякую ерунду химическую…
В тот вечер на работе она почти не ворчала, мысленно считала сотрудников и прикидывала, сколько же нужно будет взять начинки для пирогов.
Дома сидела на кухне, смотрела, как Шкварка, уже здоровый и нахальный, гоняет смятую газетку по линолеуму, гладила его по пушистой спине. Думала, стоит ли класть деньги на книжку? Похороны она точно не планирует в ближайшее время…
В её сердце уже месяц как поселился покой. Никто об этом не знал, но Шкварку она искренне считала настоящим подарком судьбы.
А ещё она думала о том, что конец света, наверное, всё-таки не скоро.
Потому что сорок тысяч, собранные на беспородного котёнка, — это как-то не по-конецсветному.
Ты не мой
Юрий Петрович жил один на первом этаже старой хрущёвки. Дочь Светка выскочила замуж, переехала к мужу в соседний район, а его квартира опустела. Раньше хоть был шум, хлопанье дверей, запах борща и Светкина болтовня по телефону, а теперь тишина, только батареи шипят да за окном молодёжь шуршит.
На пенсии Юрий Петрович мастерил понемногу, соседям табуретки чинил, мебель перетягивал, мог и замок починить, если попросят. Одно его напрягало — соседка сверху, Галина Пантелеевна. То у ней потоп на пустом месте, то ей не нравится, как он шумит, то ещё какая напасть.
Ходит, нервы ему треплет каждый день, не оставляет в покое. Но даже она почти всегда отзывалась о нём с уважением.
— Юрий Петрович хороший мужик, с золотыми руками, жаль, что такой канительный, брюзгливый. Ещё и шумит по ночам.
Это он канительный? Это он шумит? Ненормальная…
А как-то раз ему позвонила дочь.
— Пап, я сейчас приеду. Срочно.
— Что случилось, Свет?
— Пап, ты не ругайся…
— Не темни, говори толком. Что за беда?
— Я котят нашла в подвале, крохи ещё совсем. А Серёжа не разрешает, говорит, чтобы в мусорку я их выкинула.
Юрий Петрович поперхнулся воздухом. Зятя он не любил — грубый, бессердечный. А теперь неприязнь стала ещё противнее.
— Так, я не понял, ты мне их везёшь?!
— Ну па-а-ап… Я же знаю, ты добрый… Они пропадут же!
— Я кашляю от пыли, ты забыла? У меня бронхит хронический! И аллергия на шерсть! Ты меня скорее похоронить хочешь?!
— Пап, это не надолго, им быстро хозяева найдутся. Они красивые! Я через двадцать минут буду.
Трубка загудела короткими гудками.
Юрий Петрович сел на табуретку, обхватил голову руками и выругался. Уже великовозрастная девица, четыре десятка справила, а всё как маленькая…
Через полчаса Светка влетела в коридор, сияющая, с коробкой из-под сапог, из которой доносился жалобный писк. Она поставила её на пол, откинула крышку. Оттуда высунулись две встревоженные мордочки. Красотой особой они не сияли.
Один рыжий, глаза навыкате, весь прилизанный. Второй пятнистый, бело-рыжий, на кривых лапках. Оба мелкие, беспомощные, на ногах еле стояли. Светка присела на корточки, пальцем погладила рыжего, тот запищал.
— Пап, ну посмотри, какие хорошенькие! Они же пропадут на улице!
Юрий Петрович смотрел на котят, на дочь и кашлял. Кашлял громко и с чувством, с достоинством, чтобы она поняла, какую беду на его голову обрушила.
— Света. Ты мой родной человек. Я тебя прошу. Забери их обратно. Пусть муж твой терпит. Или в подъезд кинь, или ещё куда. Я не могу.
— Пап, ты же понимаешь…
— Ничего я не понимаю! Ты мне привезла двух аллергенов в дом, я кашляю, дышать нечем, а ты!
Светка надула губы, но глаза у неё уже были влажные.
— Ну па-а-ап…
— Ладно. Оставляй. Но чтоб через неделю забрала! Иначе они окажутся на улице!
Светка чмокнула его в щёку и вылетела, оставив коробку на пороге.
— Спасибо, папулька мой самый добрый!!
Юрий Петрович стоял, смотрел на котят, на их глупые мордочки, на дрожащие носы и чувствовал, как в груди поднимается что-то тёплое. Это «что-то» он старательно прогонял.
— Ну, чего уставились? Мародёры… Есть, что ли, хотите?
Он пошёл на кухню, достал из холодильника молоко, налил в блюдце. Поставил на пол, отошёл. Котята неуверенно подошли, понюхали. Рыжий ткнулся носом, чихнул, потом стал лакать. Пятнистая кошечка последовала его примеру. Вокруг тарелки разлетались белые брызги — на пол, на стену. Юрий удивлённо почесал нос.
— Пьют. Надо же… Значит, жить будут.
Через три дня он уже варил им курицу. Сам он мяса почти не ел, но котятам надо. Это же дети, растущие организмы. Нарезал мелкими кусочками, мешал с кашей, поставил. Рыжий набрасывался так, что разлеталось всё вокруг. Пятнистая кошечка ела аккуратно, с достоинством. Юрий Петрович смотрел на них и качал головой.
— Жулики вы. Налётчики. Только и знаете, что жрать да спать. Квартиру захватили. Хозяева, блин.
Каждый вечер, протирая пыль, он кашлял. Проветривал, ставил увлажнитель. Пятнистая кошечка спала у него на подушке, свернувшись клубочком. Рыжий — в ногах. А однажды утром он проснулся с кошкой на голове и удивлённо потрогал ладонью горло.
— А я сегодня и не кашлянул ни разу за ночь…
Больше всего его смешила пятнистая кошечка. Она была странная. Могла в полной тишине неожиданно рвануть с места, промчаться по комнате, подпрыгнуть и стукнуться головой о стену, потом перекувырнуться и снова бежать. Прыгала за каждым листиком за окном, за мухой, за солнечным зайчиком. Иногда Юрий Петрович специально водил пальцем по стене, чтобы она за ним гонялась.
— Ненормальная ты. Психичка. Как та, что сверху живёт.
Он имел в виду свою соседку, Галину Пантелеевну.
А Рыжий оказался бандитом. Воровал еду прямо со стола. Особенно картошку отварную уважал. Как-то Юрий Петрович сварил себе пару клубней, нарезал селёдки, отвернулся за хлебом. Возвращается — рыжий сидит на стуле, стащил с тарелки картошку, обжигается, жуёт, торопится. Аж пищит от удовольствия.
— Это ты что делаешь, белорус?! У тебя мясо есть! Курица! Зачем тебе картошка?!
Рыжий глянул на него с наглостью и попытался стащить ещё одну.
— Ворюга!
Юрий Петрович скрутил газету в виде палки, для вида. Рыжий зевнул и улёгся перед его ногами.
— Бандит. Рыжий бандит.
Спустя полгода заявилась Светка без предупреждения. Щёки красные, глаза горят.
— Пап, представляешь, Серёжа сказал, что можно цветную кошку забрать. У него сделки срываются одна за другой, а я ему сказала, что цветные кошки приносят удачу. Пап, ты отдашь? Это же я их нашла…
Юрий Петрович смотрел на пятнистую, которая в этот момент охотилась за солнечным зайчиком. Такая смешная, шустрая, её прыжки каждый вечер — как маленький спектакль. На сердце сразу тяжесть какая-то появилась, аж дышать труднее стало.
— Приезжай.
Когда Светка забрала кошку, в квартире стало совсем тихо. Никто больше не носился по комнатам, не прыгал за мухами. Рыжий сидел на подоконнике и смотрел в окно, ждал сестру.
Юрий Петрович погладил его.
— Скучаешь, браток? Я тоже.
Через неделю и Рыжий ушёл. Сам. Проскользнул в подъезд, когда Юрий Петрович выносил мусор. И исчез. Видимо, пошёл сестру искать.
Юрий Петрович искал его долго. Всю весну, лето. Каждый день выходил во двор, заглядывал в подворотни, под машины, в кусты. Выходил ночью с фонариком, звал его.
— Рыжий! Кыс-кыс! Иди сюда, бандит!
Но Рыжий не шёл.
Соседи пожимали плечами. Галя со второго этажа снова наехала на него.
— Юрий Петрович, чего шастаешь по ночам, спать не даёшь своими кис-кис? Окно нельзя открыть. Ну он же кот. Они гуляют. Может, к кошкам ушёл. Посиди лучше рядом на лавке, расскажи что-то.
— Не лезь куда не надо! Он же домашний был! Он не знает, как там!
Внутри у него всё болело. Он стал плохо спать, кашель вернулся — сильный, надрывный. Он почти не выходил из дома, только в магазин и аптеку, если совсем невмоготу. Сидел у окна, смотрел на улицу и ждал рыжий хвост. Рыжий не появлялся.
Юрий Петрович уже перестал надеяться. Сидел, пил чай, смотрел телевизор и ни на что не реагировал. Даже соседка уже перестала его раздражать. Он почти не видел её. Раньше хоть сидели вечерами, про сериалы говорили, про других соседей. А теперь она, видно, одна кукует там. Забыла про него.
А одним осенним вечером в дверь забарабанили, зазвонили со всей дури. Он нехотя открыл — соседка Галина Пантелеевна стояла на пороге, сияющая. Закричала ему в лицо:
— Юрий Петрович! Надоел ты мне хандрить! Давай натягивай свои кофты и сапоги. Я твоего рыжего видела! За домом, на теплотрассе! Он там греется!
Юрий Петрович стал второпях натягивать олимпийку наизнанку, прямо в тапках вышел в подъезд.
— Рыжий? Ты уверена?
— Ну он же рыжий! Там один только рыжий сидит, худущий, но ваш сто процентов! Я же не слепая!
Юрий Петрович схватил фонарик и побежал за прыткой Галиной. Она указывала ему путь.
За домом было темно. От теплотрассы, от трубы, идущей по земле, шёл пар. Кругом торчала стекловата. Петрович посветил фонарём. Шагал, оглядывался, прислушивался. Сердце колотилось. Никого не видно. Он уже хотел повернуть назад, как вдруг из темноты выскочил силуэт.
— Кыс-кыс!
И силуэт рванул к нему.
Кот, рыжий, худой, грязный. Подбежал, совсем по-родному ткнулся носом в его ногу, замурлыкал так громко, что на всю улицу слышно. Он тёрся, мяукал, ластился. Конечно же, это его Рыжий!
Юрий Петрович присел, взял его на руки. Худющий, как скелет. Местами лишаистый, и нога опухла, видать, прищемил где.
— Бандит! Бандит ты мой. Я ж тебя, дурака, полгода искал…
Он притащил его домой, налил молока, открыл ему консерву. Кот жадно лакал, не поднимая головы.
Юрий Петрович только после этого включил свет, подошёл к нему, провёл рукой по шерсти. Погладил, улыбнулся. А потом увидел и отпрянул — обжигающие слёзы побежали по щекам.
На шее у Рыжего был белый воротничок. Чистый, белый, как будто кто-то постирал его специально.
Юрий Петрович замер.
— Кто ты? Ты не мой. Мой был весь рыжий, без воротников всяких…
Он сел на табуретку, уронил голову на руки.
— Ну зачем же ты, Господи? Зачем? Моего нету. А этот…
Кот сидел и смотрел на него и мурчал.
Утром зашла Галина Пантелеевна.
— Ну что? Как пропажа себя чувствует? Небось всю ночь в обнимку спали.