Где спят Буся, Рыжик и топик. Уроки мурчания

Суп для Лёвки

Ничего страшного, по сути, не случилось. С точки зрения не знающего человека — просто продавался старенький дом. Из-за участка, который расположился в пятнадцати километрах от города. Его купил Саша. Хмурый мужчина с печальными глазами. В разводе. Неплохой, положительный, помогает бывшей жене, дочери. Всё кажется почти идеальным.

Только был один момент. Дом продавался с собакой.

Пёс сидел в утеплённой пеноплексом будке и глазел любопытными глазёнками вокруг. Саша был против такого бонуса, так и сказал риэлтору — пусть забирает свою собаку. Хозяин сказал, что продаёт именно с собакой, иначе отказ. Риэлтор подмигнул Сашке, мол, купишь и отправишь мохнатого в свободное плавание.

— Вон сколько их бегают, и ничего, довольные. Им на воле лучше. Никто проверять не станет.

Делать этого Саша, конечно же, не стал. Не то чтобы симпатией к псу проникся, нет, да и собак у него никогда не было, только кошка. Просто поджал губы и подписал договор. Цена у дома уж больно приятная и место душевное такое…

Но всё же мысль про собаку портила ему настроение. Не сильно, но так, напоминала о себе. Это же надо кормить его, пусть даже кашей — вари, кости покупай. Потом убирать двор. А эта будка? Стоит тут ни к селу, ни к городу. А он хотел просто чистенький газон, без лишних элементов.

В первый день переезда Саша вынес ему остатки своего плова, положил перед будкой. Пёс понюхал, как-то странно посмотрел на него и зашёл обратно. Саша развёл руками.

— Ну знаете… Тут и мясо есть, и рис хороший. Ничего, как проголодаешься, поешь.

На второе утро он вышел и увидел, что пёс к плову его приготовления даже не притронулся, только воды попил из ведра, что стояло возле ворот. Хотел махнуть рукой, мол, что за капризы, я на работу опаздываю. Но что-то его остановило. Вернулся домой и заварил овсянку, которую купил себе для быстрого завтрака. Кинул туда пару яичек, залил молоком.

— Вот, держи. Я такое и сам бы поел с радостью.

Пёс разочарованно поглядел куда-то в сторону.

— Наглый какой, ты погляди!

Вечером он купил собачий корм сухой и несколько пакетов желе. Пёс не ел. Просто с каждым днём всё меньше обращал внимание на Сашу и смотрел куда-то вдаль.

На пятый день пёс завыл. Утробно, жалобно так. Он не был на цепи и не убегал. Но выл. Особенно ночами. Саша бесился. Ругал пса, а одним вечером не выдержал, позвонил хозяину дома с возмущением. Пожилой мужчина его выслушал. А затем сказал, что пёс не его, а его сына.

Сын взял его щенком, вроде даже любил очень сильно. Два года носился с ним как с писанной торбой — и будка первоклассная, и прививки, и игрушки лучшие. А потом взял и уехал за границу на ПМЖ. Разом резко. Даже отцу сказал только в день отъезда, наспех собрал сумки. Пса даже не погладил на прощание, так торопился.

— Я же потому и продал дом. Когда с сыном там жили, было как-то весело, хорошо, думал внуков увижу… А сейчас… Мне проще в квартире. Собака мне только о нём напоминает. Уповаю на вашу добрую душу…

Саша горько усмехнулся — хорошо, конечно, придумал, на него свои заботы спихнуть…

— Как его хоть зовут?

— Лёвка.

Он скинул вызов, вышел во двор. Пёс снова выл, не обращая внимания ни на мужчину, ни на еду около себя. Он похудел и немного подрагивал.

Саша, который до этого со злостью кидал в него то тапок, то раздраженно кричал, сегодня просто сел рядом. Молча, не умоляя замолчать. Сел новыми джинсами прямо на землю, прислонился спиной к будке.

— Ну чего ты, чего, Лёв… Простить не можешь? Да уж… такие вещи не прощаются. Ты прямо как я.

Саша сорвал пару травинок, сложил их в несколько раз. Пёс удивлённый близостью нового жильца, стал выть чуть тише.

— Я же тоже думаешь, почему один тут, в сорок пять лет кукую? А потому, что тоже, простить не могу. Жену. За то, что она предала меня.

Лёва перестал выть, посмотрел на Сашу, зашёл в будку, высунул голову и положил на бортик. Саша замахал рукой, словно говорил со своим другом.

— Что ты! Нет, ты не думай. Она не изменила мне. Хотя я даже не знаю, что хуже. Она тайком от меня от ребёнка избавилась. Работу видите-ли не хотела бросать. Говорит, что страшно стало… Её подруга проболталась. Ох как мы ругались, ты бы слышал… Она мне высказала, в сердцах, когда я сумку стал сбирать, мол, или и найди себе молодую… А я ответил, что так и сделаю…

Саша поднял голову наверх на звук пролетающих мимо голубей. Кинул смятые травинки на землю.

— А я же так сына хотел. Она знала. Я не смог простить, хотя она плакала, умоляла потом всё вернуть. У меня сердце болело. Но не простил. Вот уже два года прошло, а я отпустить не могу… Она могла бы мне просто сказать, всё как есть…

Пёс поднял голову и склонил её набок. Саша впервые потрепал его по голове. Легонько так.

— Так что, брат… Надо уметь прощать. Тяжело, конечно, понимаю. Но ты своего хозяина тоже пойми. Может, он не мог по-другому? Может нельзя было по-другому? Прости, так лучше будет.

Лёва снова положил голову на бортик будки, когда-то заботливо сделанной его любимым хозяином, и демонстративно отвернул голову в сторону. Саша молча покивал, мол, понимаю тебя.

— Вот такие мы с тобой упрямцы. А если бы я простил, я бы, наверное, сейчас с женой тут сидел на крыльце и думал, где беседку ставить. Пойду я, Лёва. Джинсы промокли от травы, пока я с тобой тут сидел.

Саша зашёл в дом и вдруг замер — сквозь открытое окно услышал, как гремит по по тротуарной плитке кастрюля, куда он недавно налил свежего супа для Лёвы. Сам того не ведая, он улыбнулся. В душе что-то щелкнуло с такой силой, что он, словно подросток, немного присел, и подняв руку, сжал кулак.

— Йе-е-ес!

А вечером, за чаем, Саша на всякий случай, посчитал, когда у жены будет выходной.

Сыр

Семён Григорьевич жил в посёлке уже пару лет. Но соседи так и не привыкли к нему. Как привыкнешь? Двор мужчины всегда закрыт, высокие, ржавые железные ворота, достались от прежних хозяев, за которыми ничего не видно.

Сам он выходил по утрам, в одно и то же время, и шёл в сторону города, километра полтора, до рынка. В сером пальто, не глядя по сторонам. Лет шестидесяти пяти… Возвращался всегда с полным пакетом, видимо любил вкусно поесть. Сам ни с кем не здоровался, ни на чьи приветствия не отвечал, его не звали, и он не звал…

— Ну и шут с ним. Раз не хочет общаться, нам и подавно не надо. Как отшельник…

В посёлке его считали злым, нелюдимым, даже вредным. Женщины, что жили неподалёку, качали головами — ни жены, ни детей, ни внуков. Это понятно — кому такой угрюмый нужен? Одно слово- старый скряга…

Семён Григорьевич знал эти разговоры, где в окошко открытое услышит, где сам поймёт по взгляду… Но не обижался. Уже давно привык, что его не понимают, не любят. Хотя, если бы они познакомились с ним поближе, может и не были бы так строги…

Только зачем им знать его историю? Кому интересно то, что он с юности себя не жалел, пахал в три смены, чтобы у его семьи был достаток? Зачем ему рассказывать всем подряд, как от него ушла жена, не выдержав его вечной занятости на работе? Имея свой неплохой достаток, вышла замуж за какого-то «фрилансера», теперь катается с ним по стране…

Как единственная дочь выросла и уехала заграницу, и они почти не общаются? Как он остался один в пустой трёхкомнатной квартире, сильно приуныл, стал выпивать, а потом решил продать всё… Купил старый домишко в посёлке, рядом с городом, но подальше от людей.

Почему подальше? Потому что жил в полной уверенности — люди причиняют боль. А он больше не хотел болеть.

Молодой сосед, Павел, жил через два дома. Работал на небольшом сырно-молочном производстве, часто возвращался поздно. С Семёном Григорьевичем они только сухо здоровались, легонько кивнут друг другу и разойдутся. Павел, как и все, считал старика нелюдимым, странным. Еще обсуждал с мамой по телефону — до чего же неприятный старикашка… Но один случай всё разом изменил.

В тот вечер Павел возвращался с работы раньше обычного, машину оставил в городе, шел пешком. Проходя мимо знакомых, соседских ворот, услышал странный звук. Будто что-то заскрежетало, зажужжало, и тяжёлая створка медленно поползла в сторону. Автоматика дала сбой, а может, просто заело механизм.

Павел замер, с любопытством заглядывая в «чужую» жизнь.

Внутри двора, посреди ухоженной площадки, стоял тот самый пожилой сосед. Он держал в руках большое ведро и кормил… собак. Трёх собак. Никто даже и не знал, что у него есть собаки. Двор всегда был закрыт, дом стоял чуть поодаль от остальных, ни лая, ни шума. Если они даже и лаяли иногда, то было непонятно, откуда идёт «звук»

Собаки были самые простые дворняги, совершенно не породистые, но ухоженные, сытые. Одна рыжая с белым пятном на груди, другая чёрная, лохматая, третья, совсем маленькая, но с огромными ушами, похожая на ожившую игрушку. Они не дрались, спокойно стояли в рядочек и ели из своих мисок, иногда поглядывая на хозяина.

А на крыльце топтались кошки. Вернее, два взрослых кота и один подросток, которые, видимо, ждали, когда уже придут обслуживать их столик…

Павел не заметил, как открыл рот.

В этот момент один из псов, тот самый, мелкий, с огромными ушами, увидел приоткрытые ворота и, недолго думая, рванул к выходу. Павел на автомате хотел отшатнуться, но пёс не бросился на него. Он радостно подбежал, обнюхал, вилял хвостом так, что, казалось, вот-вот взлетит, и лизнул протянутую руку. Павел стоял растерянно, глядел, как во всю свою пасточку «улыбается» ушастый…

— Ты чего?

Из глубины двора послышался усталый голос:

— Лопоухий, ко мне!

Пёс, еще раз тщательно покрутив задницей, вернулся к хозяину. А Семён Григорьевич, прихрамывая, подошёл к воротам. Впервые за пять лет Павел видел его так близко. Мужчина хотел было скорее закрыть ворота, нажимал кнопку, а потом махнул рукой…

— Замок заело… Само открылось. Теперь не закрывается…

— Давайте я попробую. Может просто на пульте батарея села? У меня дома есть. А это… Ваши?

Павел кивнул в сторону двора и ушастых. Семён Григорьевич сначала нахмурился, затем кивнул. И, помолчав, добавил, уже с большей охотой.

— Мои, Бездомных подбираю. Когда гуляю по городу, иногда встречаю. Кого-то на улице, кого-то у магазина. Думаю, откормлю, вылечу, пристрою. А они… что-то не пристраиваются. Вот и живут у меня теперь всей толпой.

Павел смотрел на сытых, ухоженных животных, на миски с едой, на аккуратные будки, на крыльцо, где терпеливо ждали кошки, бодая друг друга.

— Много их у вас?

— Сейчас трое собак, двое котов и один котёнок. Но это пока. Вчера ещё одного щенка видел, пришлось мимо пройти. Денег уже в обрез. Сегодня ночью не спал, всё думал — чего я смалодушничал, надо было забрать…

Он помолчал, потом, глядя на своих питомцев, начал рассказывать с лёгкой улыбкой.

— Этот вот, лопоухий, я не знаю, наверное, у олигархов жил… Исключительно сыр любит. Весь уже разорился на него. А чёрному курицу подавай. Рыжая пятнушка очень творог уважает. Котам рыбу обязательно… У каждого свой характер, каждому угодить надобно.

Павел слушал и не верил. Тот самый вредный старик, которого все сторонились, тратил всю свою пенсию на бездомных животных. Он выхаживал их, кормил, лечил. И никому об этом не рассказывал. Мысль пришла мгновенно.

— Слушайте, а хотите, я вас с ужином угощу? Пойдёмте ко мне. Неудобно же, столько лет рядом живём, а мы даже не знакомы. Правда там нет разносолов, но сыр точно найду…

Семён Григорьевич хотел отказаться — как это он вдруг, будет у всех как на ладони… Но что-то в этот раз заставило его замешкаться. Может, усталость. Может, добрые глаза молодого соседа. А может, тот самый лопоухий пёс, который уже вовсю терся о ноги Павла и не собирался от него отходить. Паша засмеялся.

— Кажется, одному товарищу вы нашли дом… Я же заведую на сырно-молочном производстве. Этот подлец, видно, унюхал запах сыра. А я-то думал, он меня так полюбил всей душой. Пошли, сырный любитель, как раз есть для тебя…

Пёс, словно поняв, о чём речь, гордо поднял голову и посмотрел на Павла с таким видом, будто говорил-«Ну да, теперь ты мой. Изволь кормить барина».

Семён Григорьевич покачал головой, улыбнулся. Впервые за долгое время.

— Глянь-ка, за сыр мать родную продаст… Пусть идёт… Только вы его не обижайте!

Павел даже присел, потрепал лопоухого за ухом.

— Да что вы! Жить будет как сыр в масле. В прямом смысле.

В тот вечер они сидели на кухне у Павла. Пёс, уже объевшийся сыра и счастливый, дремал у батареи. На столе был простой ужин, картошка, солёные огурцы, чай. И сыр. Конечно, сыр.

Семён Григорьевич сначала стеснялся, мало говорил. Потом, сам не заметив, как начал рассказывать. Про жену, которая ушла, потому что он вечно пропадал на работе. Про дочь, которая выросла и уехала, и они не общаются. Про то, как он остался один и вдруг осознал, понял, что никому он в этой жизни уже не нужен. Он кивнул в сторону двора, где остальные собаки и кошки ждали его возвращения

— А потом появились они. Сначала одна, потом другая. Каждым раз я думал — ну этого точно пристрою, не оставлю… А потом что-то не шло дело… Да и привыкал я к ним. Они тоже привыкали. Вот такая у нас семья.

Павел слушал и молчал, просто не знал, что сказать. Семён Григорьевич, вставал, направился в сторону выхода.

— Спасибо вам, молодой человек, за ужин. Давно я так не… не чувствовал себя человеком. А то говорят, что у нас молодёжь испорченная…

Павел засмущался, пожал ему руку.

— Какой уж тут ужин… Одна картоха в холодильнике лежит, да сыр… А вы приходите в субботу. У меня мама приезжает по выходным, огромную кастрюлю варит мне сразу на неделю. Такой вкусный! А Лопоухий теперь мой друг. Если конечно кусать не будет…

Пожилой мужчина улыбнулся.

— Он не кусается. Пока есть сыр.

Спустя время, случилось и вовсе непредвиденное… Мама Павла, Вера Николаевна, очень деловая женщина на пенсии, строгая такая и бойкая, вдруг решила переехать из города к сыну, в частный дом… Насовсем!

Приехала как обычно варить суп для сына. Увидела собак, кошек, старика с добрыми глазами. И осталась. Сначала на неделю, потом на месяц, а потом и вовсе перебралась. Павел удивлялся — он уже давно её звал. Та всё отнекивалась, мол, чего я тут забыла в деревне?

— Мам, ты чего? Всегда же нос воротила от мух деревенских, да криков петуха…

— А я сама решаю, где мне лучше! Сосед вон, у тебя какой хороший, огород я на днях смотрела его — хоть на выставку отправляй. А какой интересный мужчина… И лопоухий твой, просто загляденье. И в конце концов, не век же мне одной куковать?

А вечером они сидели за большим столом, Павел, его мама, Семён Григорьевич, три собаки, два кота и один наглый лопоухий, который умудрился стащить сыр прямо с тарелки. Правда, теперь Вера Николаевна взялась за воспитание тридцатилетнего сына и… Всё чаще поглядывала на молодых женщин в посёлке.

— А эта, Паша, смотри, какая хорошенькая? И с собаками, кажется, дружит… Приглядись!

Семён Григорьевич только посмеивался в бороду.

Килька для Бориса

Алёшка был уже взрослый — шутка ли, тринадцать лет. Стойко переносил все тяготы судьбы и старался никому не жаловаться. Он сильный, у него есть характер… Но столько на него посыпалось в последнее время, что уже нет никаких сил терпеть.

Мама вечно на работе, приходит домой совершенно усталая, без настроения, ругает Лёшку постоянно. Но мальчик не в обиде на неё, потому что знает: она таскает тяжести, тянет на себе всё что можно, сильно устаёт. Оттого выпивать стала в последнее время всё чаще, без пива своего и вечера не может провести.

Папка раньше получал деньги, но уже лет пять, как упал с крыши, повредил спину, дольше получаса стоять на ногах не может, только лежит целыми днями. Раньше добрый был, а сейчас нервный совсем, обидчивый. Много курит, но не помогает ему это. Совсем уже у него плохо с головой, бедную маму после работы своими допросами мучает…

— Ты где шлялась ещё два часа после работы? Раз я негодный стал, теперь нужно по мужикам шастать?

— Дурень ты, взгляни на меня, кому сдалась измученная, потрёпанная баба? Да от меня несёт потом на три метра!

— Кто ищет, тот всегда найдёт! Думаешь, не вижу, что тебе мужики нужны? Что, за эти два часа наскакалась? Перегаром от тебя несёт…

Женщина, уже выпившая по пути пару бутылок пива, раздражалась, выворачивала перед мужем пакет с дешёвыми продуктами прямо на пол.

— Гляди, идиот, вот мои мужики! Путассу за пять копеек, едва не протухшая, суповой набор, кости обглоданные. Всё, что могла за свою получку жалкую купить! Могу позволить себе немного хоть какую-то радость жалкую…

Они продолжали орать друг на друга, а потом мама, выпив ещё, засыпала мёртвецким сном прямо в той одежде, что пришла. Лёшке только и оставалось копаться в воспоминаниях, пытаясь отыскать хоть капельку света из далёкого детства. В этих попытках он чистил картошку, готовил нехитрый ужин и мечтал, чтобы мамка спросила у него про уроки…

Сегодня же всё было совсем худо. Маме не дали денег на работе, но она нашла на выпивку, выпила, вернувшись трясла отца за рубашку. Потом накинулась на Лёшку, выкрикивая непотребные слова, обвиняя мальчика во всех смертных грехах. Обвинила его в том, что он родился, испортил ей жизнь, в том, что теперь её приходится тащить на себе его никчёмного отца…

Лёшка от обиды готов был заплакать, хотя его нельзя было назвать плаксой. Он схватил с полки папкины сигареты и выскочил из дому. Шаги его были уверенными и решительными. Он знал куда пойдёт.

Копчёный, названный так за свой загар, уже давно звал его к себе. Ну как звал, караулил с ребятами возле подъезда, колотил, угрожал, либо он с ними, либо с разбитым носом…

Лёшка всегда был против таких делишек, воровать магнитолы и обижать слабых было не в его духе. Поэтому он молча терпел побои, не соглашался на «сделку». А сегодня он согласится. Будут у него деньги, и может, мамке не придётся так много работать…

И курить он начнёт обязательно сегодня, чтобы казаться злым, важным.

На сердце было очень тяжко, горько. Не каждый день встаёшь на страшный путь преступника. Лёша уже минут десять сидел на скамейке у магазина, ссутулившись, опустив голову, ждал Копчёного. Собираются они тут по вечерам…

***

Николай Викторович долго копался в карманах, наскрёб кое-как двадцать три рубля. Так-то у него дома всё было, крупа, масло, кассета яиц, курица, тушёнка. Он хитрый мужик- как только пенсию получает, тут же за квартиру платит, сразу продукты закупает, и хватает ему на месяц этого прекрасненько.

Сегодня вот незадача вышла… Борис рыбу с самого утра просит, говорит, мол, умираю, как рыбы хочу. Кильку уж больно уважает. Коля и так ему и сяк, мол, погоди орать, будет тебе рыба, но через неделю, когда пенсия придёт. А Борька как с цепи сорвался — вынь да положь ему сегодня. Якобы курица ему надоела и яйца он не хочет…

Вот, пришлось рыться по карманам искать денег.

— На твоё счастье, Борька. Видно, хорошим человеком ты был в прошлой жизни. Как раз на двадцать рублей хватит грамм двести купить…

На улице было тепло, светило солнце, а возле магазина сидел худенький паренёк. Судя по виду -настоящий хулиган. Волосы коротко стриженные, одёжка не слишком подходящая, а в глазах свет нехороший, так и пронизал Николая насквозь.

Парень чиркал зажигалкой в руках и словно сидел на старте. Будто услышит сейчас команду и побежит туда, куда направит его судьба… А судя по взгляду не в ту сторону собрался бежать паренёк, по не хорошей дорожке…

Николай Викторович прошелся по магазину, нашёл кильку фасованную, как раз на двадцать два пятьдесят, и довольный пошёл на кассу.

— Ну, Борис, должен мне будешь…

Проходя мимо прилавка с мороженым, его взгляд упал на смешное название -«Лучик тепла». Он ещё немного удивился — ну кто же так называет ледышку? Вот ведь, выдумщики… Ещё и не дорого, всего-то двадцать три рубля… А потом ему вдруг вспомнился парень у магазина, в тёплой, старой рубашке, несмотря на жаркий день. Его пронзительный, странный взгляд, будто из глубокой темноты.

Коля вздохнул, вернулся к рыбному прилавку, отложил пакет с рыбой и подошёл к мороженому. Сам не понимал, зачем берёт этот «Лучик тепла». Ему показалось, что он сможет хоть капельку подсветить парню путь. Не важно, куда он пойдёт, но пусть ему будет чуточку светлее, чтобы он смог различить, где добро, где зло.

Коля вышел из магазина, молча протянул парню мороженое.

— Держи. Скажи спасибо Борьке… Достанется мне от него сегодня…

Тот совсем по-детски -нет, не чёрная у парня душа, как показалось в начале, поднял на него глаза. Удивился. От неожиданности взял.

— Спасибо…

Коля пошёл домой, придумывая для Бори оправдания, а Лёша…

Лёша смотрел на мороженое в своей руке. Обычный брикет в обёртке, каких много. Но на обёртке было написано — «Лучик тепла». Он развернул, откусил. Холодно, сладко, и почему-то… тепло. Мамка не покупала ему сладости, считая большим, а он… Брал себе пирожки, булки…

Он слопал его за три минуты.

Лёша уже и забыл, какое оно на вкус — сладкое, вкусное и такое… тёплое, что ли. В душе разлился какой-то непонятный свет. Он вдруг впервые, так легко вспомнил своё детство, где папа был здоровый, мама была улыбающейся, красивой и очень ласковой.

Он совсем крохотный, в квартире у них чисто, опрятно, пахнет котлетами, свежеиспечёнными булочками. И этот запах, казалось, был совсем рядом, стоит только протянуть руку.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.